«Б.В. Шергин — писатель, хранитель культуры Русского севера». Анастасия Чернова - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Б.В. Шергин — писатель, хранитель культуры Русского севера». Анастасия Чернова

Б.В. Шергин — писатель, хранитель культуры Русского севера (04.10.2026)
Поделиться Поделиться
Анастасия Чернова в студии Радио ВЕРА

Гостьей программы «Исторический час» была писатель, кандидат филологических наук, доцент Московского государственного университета технологий и управления имени К. Г. Разумовского Анастасия Чернова.

Разговор шел о судьбе и творчестве писателя, хранителя культуры Русского севера Бориса Викторовича Шергина. О его пути в литературе, о том, как в начале ХХ века рос интерес к русской народной культуре, как в послевоенное время такой интерес осуждался на государственном уровне и как позднее снова возраждался. Сказки Шаргина были известны многим, а уже после его смерти легли в основу популярных мультфильмов.

Ведущий: Дмитрий Володихин


Дмитрий Володихин:

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. И сегодня мы поговорим о персонаже, который в нашей культуре угнездился очень странно. Это, конечно, очень известный человек, многократно издававшийся, признанный настоящим корифеем культуры, ну во всяком случае культуры северной, и вместе с тем население России, да собственно, все население бывшего Советского Союза, как это не парадоксально, знает его в основном по мультикам. Библиотеки всех крупных городов имеют его книги. Человек имеет огромные заслуги перед литературой, но мультики были так хороши, что их до сих пор можно смотреть самозабвенно: .Волшебное кольцо!, «Мистер Пронька», «Поморские были» и много всего другого, все это великолепные мультфильмы, которые распропагандировали, можно сказать, по всей стране произведения Бориса Шергина. Вот специалисты говорят, что надо ставить ударение на первый слог: не Шергин он, а именно Шергин. И мы сегодня поговорим об этом человеке. Для того, чтобы подойти к его фигуре с пониманием дела, мы пригласили кандидата филологических наук, доцента Московского Государственного Университета технологии и управления имени Разумовского Анастасию Евгеньевну Чернову. Здравствуйте.

Анастасия Чернова:

— Здравствуйте.

Дмитрий Володихин:

— Ну традиционно, когда речь заходит о какой-то исторической личности, мы просим в двух-трех фразах дать визитную карточку, то, что должно вспоминаться, когда речь заходит об этом человеке, или может быть сетевая полемика, то, что наиболее ярко отпечаталось в русской культуре, в русской литературе и связано с именем Шергин.

Анастасия Чернова:

— Борис Викторович Шергин — писатель, сказитель, хранитель древней северной культуры, а также и иконописец, и художник, и иллюстратор. Такой вот единый образ удивительного человека и человека верующего, православного, при чем глубинно православного. Его можно, мне кажется, даже назвать праведником, праведником нашего времени. Об этом говорят и многие люди, которые знали его лично, которые оставили воспоминания, как например писатель Федор Абрамов. Дневники, которые изданы не так давно, они открывают сокровенную жизнь.

Дмитрий Володихин:

— С одной стороны, много вы про него наговорили, получился портрет такого кудрильного многочесального комбайна по изготовлению северной культуры. Нужно две- три черты, которые попадают в яблочко. Скажешь их и видно: вот, вот Шергин пошел.

Анастасия Чернова:

— Писатель и сказитель, наверное, так, если 2 слова. Тогда и получается 2 слова. Русский писатель, тоже это очень важно, который хранит северную культуру.

Дмитрий Володихин:

— Вот русский писатель, хранитель северной культуры — 5 слов, но суть выложена, выложена на стол. Посмотрите на нее, здесь все понятно. А уж что это за северная культура и каков был Борис Викторович — писатель нам расскажет Анастасия Евгеньевна Чернова. Прошу вас, давайте теперь начнем о труды от изначалья.

Анастасия Чернова:

— Борис Викторович родился в 1893 году в Архангельске. Это город с портом, стоит на берегу моря. И как писал сам Борис Викторович: «Иногда столько судов стоит около берега, что не видно морской глади». Вот это особое культура старообрядческая. Вот у него была семья очень верующая. Дома было множество икон, старинных книг. Род происходил от священнического рода и также мореходы, корабельные мастера, такой старинный род.

Дмитрий Володихин:

— Вот если говорить о культуре поморов, то есть русских жителей побережья Белого моря, островов, которые там расположены, нельзя сказать, что она сплошь старообрядческая. Там жило полным-полно православных синодальных, патриарших, которые к старообрядцам никак не были повернуты, никак не были с ними соединены. Культура общая. Вот то, что эта культура связана с морем, и поморы говорили: «Рыба — хлеб наш», называли огромное количество названий ветров, называли, как именуется мели, как именуется рябь на море, как называется вот этот снег и вот этот лед, составляли собственные лоции и знали карту моря по приметам, безо всяких навигационных знаков, вот это правда. Эта культура действительно насчитывает множество лет, как минимум с XIV -XV веков она существует. Ее носителем был Шергин. Те мореходы, которые водили корабли — кормщики, те, кто их создавали- корабельные мастера. Очевидно его отец был немного и то, и другое.

Анастасия Чернова:

— А еще каждый мореход, почти каждый имел свою записную книжку. Об этом тоже рассказывает Шергин, что они были очень внимательны к слову, к песне, к услышанным историям. И они старались их записывать, на полях давали небольшие картиночки, орнаменты, узоры. И Шергин писал, что потом эти тетрадки, они лежали где-то на чердаке, и могли дать детям, чтобы дети уже что-то в них порисовали. И только крупица такой народной самобытной культуры, она дошла до читателя. Вот ее нужно было сохранять. Очень много растворилось во времени. Но, это люди, подчеркну, они именно с творческим началом и очень чутким слухом, слухом к народному слову. Можно сравнить, что слова — это как камушки. Но, их омывает вода, река, и она шлифует и дает определенную форму в речи разных поколений вот она дает такие жемчужины в итоге словесные. Отец очень любил рисовать. У них даже дома стены, дверцы были расписаны, как правило корабельными сюжетами. Борис вспоминал, что: кораблик борется с морским волнением, кораблики на волнах. Ну а мать, она была дома, рукодельница, любительница старинных книг. Первые народные истории Шергин услышал от родителей, от своих учителей. Это, конечно, было особое домашнее воспитание. Были у него сестры, и в семейном кругу нередко он слушал сказки, песни, легенды, предания, и обязательно про святых. То есть народная культура, она была неразрывно связана и с древней русской словесностью, с древними житиями, с собранием там патериков. И он говорил, что это очень важно читать и в современности, в такой обычной реальности соприкасаться с жизнью святого, который жил очень давно, может быть там века назад, но он сейчас рядом может быть с нами, к нему можно обратиться, только если искренне, с молитвой и неравнодушно к нему обратиться, вспомнить его память, день.

Дмитрий Володихин:

— Ну хорошо, вы сказали, что Шергин учился. Вот он получал такое начальное образование дома, слышал народные истории, видел записные книжки моряков, сам, наверно, неоднократно слышал всякие яркие народные слова, истории, рассказы. Но, так или иначе он должен был войти в большую жизнь. Где он учился, какова была его судьба в молодые годы?

Анастасия Чернова:

— Сначала он учился в гимназии в Архангельске. Но, он ее не закончил. В 1913 году он поступает в Строгановское училище. То есть у него была огромнейшее желание еще быть художником. Он с детства иллюстрировал, перерисовывал из древних книг орнаменты, иконы мог писать. И вот он чувствовал такой дар — дар художника, желал работать с красками, не только со словом. И если в гимназии ему учеба давалась непросто, по некоторым предметам он не успевал, то в училище по результатам первого семестра его сразу перевели на третий курс, признали, что уже был достаточно высокий уровень по технике. Ну и таким образом он переезжает, учится в Москве, живет, и вот это тоже особое время — время, когда наконец появляется интерес к народной культуре.

Дмитрий Володихин:

— Ну вот притормозим на секунду. Когда и почему он переехал в Москву?

Анастасия Чернова:

— Он сначала поехал учиться в Строгановское училище.

Дмитрий Володихин:

— Ну остался то почему?

Анастасия Чернова:

— Он по окончанию все равно вернулся домой. А окончательно уехал в Москву он уже позднее, в 1921 году. Почему? Здесь есть разные версии, но одна из версий: что, конечно, где ему работать, как выжить в то время, послереволюционное, очень непростое. А в Москве ему предложили работу. Тогда был институт детского чтения, и вот он стал сотрудником этого института. Но, плюс Москва, Москву он полюбит и совершенно по-особому. Ну об этом мы тоже расскажем немножко позднее.

Дмитрий Володихин:

— Ну вот допустим остался он в Москве. 21-й год — момент последнего переселения окончательного. Как-то гражданская война полила его своим огненным дыханием или он прошел мимо, не имея таких ожогов?

Анастасия Чернова:

— В гражданскую войну он был как раз в Архангельске, уже после училища вернулся домой. У него в биографии есть моменты, которые до конца, до сих пор не прояснены по датам. Разные версии, они чередуются. Даже его личные воспоминания. И вот как раз, когда была гражданская война, мы помним, что была оккупация со стороны Америки.

Дмитрий Володихин:

— Интервенция.

Анастасия Чернова:

— Да, интервенция. И что его призвали на обязательные работы. И там он попал под вагонетку и в результате потерял ногу, и несколько пальцев на другой ноге.

Дмитрий Володихин:

— То есть был не вояка.

Анастасия Чернова:

— Да. это одна версия. Другая: что он просто попал под трамвай. Так он сам писал. Еще версия, он писал: что он служил в белой армии, но 16-й год. Но, это же было время, когда еще была царская армия. То есть здесь такая некая загадка: что на самом деле произошло, как это было. Но, явно, что это было очень смутное, трудное время, после которого Борис Викторович остался инвалидом, без ноги. Со временем он еще терял зрение, ухудшалось его зрение и в конце жизни он совершенно уже ослеп.

Дмитрий Володихин:

— Печальная история. Но, хорошо, что хоть выжил. Нам остается сейчас присмотреться к тому, что делал Борис Викторович после того, как он переехал в Москву. Потому, что ну вот посмотрите, дорогие радиослушатели, человек родился и провел первую четверть столетия, с некоторыми перерывами на Севере: в Архангельске, в его окрестностях, на берегу моря. А вся остальная жизнь у него в основном связана с Москвой, если я не ошибаюсь. И он в такой же степени северный житель, как и москвитянин.

Анастасия Чернова:

— В Москве он продолжал те же самые труды, что и в Архангельске. А когда в Архангельске накануне революции он работал художником-реставратором, он проводил собрания общества изучения северного края, работал в краеведческом музее, возрождал ремесла. То есть это человек, не просто писатель, который кабинетный, работает над книгами, что-то фантазирует, а он был очень активен и старался сохранить народную культуру, возродить ее. Устраивал выставки, собирал древние книги, песенники. И вот когда он оказался в Москве уже окончательно, то ему дали жилье, и он проживет там около 30 лет в подвале, Сверчков переулок. И сначала он будет работать в институте детского чтения, будет писать, готовить к изданию первую книгу «У Архангельского города», и выступать на радио.

Дмитрий Володихин:

— Ну что ж, ему предстоит долгая судьба. А сейчас мы к ней вернемся поподробнее.

Дмитрий Володихин:

— В данную минуту я должен напомнить вам, дорогие радиослушатели, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях кандидат филологических наук, доцент Университета имени Разумовского Анастасия Евгеньевна Чернова. Мы рассказываем вам о судьбе и творчестве Бориса Викторовича Шергина, писателя, хранителя северной культуры. Вы очень скомкано как-то: вот приехал, дали ему место в Сверчковом переулке, он работал в институте, все. Давайте-ка развернем поподробнее. Его жизнь в Москве — это дело долгое, на много десятилетий, яркая, интересная. И с Москвой Шергин сжился не в меньшей степени, чем сжился он с местами своими родными, с Севером. На Север он впоследствии возвращался только один раз: обновить кресты на могилах родителей. А так держался Москвы.

Анастасия Чернова:

— Ну московская жизнь, были разные периоды. Сначала его приняли, была работа, готовилась книга, первая книга его «У архангельского города». Выступал он на радио с сатирой «Шиш московский», такие забавные народные истории рассказывал. И это был невероятный успех на радио. Потом приходили сотни писем от слушателей. Но, выступал он где-то несколько лет, не больше, и в дальнейшем передачу закрыли. Более того, начинается новый период его творчества и деятельности, когда он сталкивается с совершенным непониманием. А, напомню, что это будет уже после войны. Да, в Великую Отечественную войну он не может служить, он инвалид, но он выступал в госпиталях, в школах, сказывал былины, истории. То есть он старался, несмотря на то, что он сам нуждался, голодал, но из последних сил он постоянно, чуть ли не каждый день ездил и выступал. А после войны. В 47-м году меняется само восприятие народного творчества. Там особое прославление правительственное, когда вообще от народа в произведениях ждут, ну что ждут восхваления вождя, советского строя. А если там, в этих произведениях содержится жемчуг старинной жизни, воспевающий там поморов, а то и святых даже может быть какие-то упоминания, хотя здесь, конечно, официально Шергин был очень осторожен на радио такие сюжеты не допускать, но все равно это все объявлялось стилизацией и извращением. Это цитата из газет того времени: «То, что он пишет о жизни поморов, это называется какая-то старая мода, которая должна упасть с высокого комода. Внимание на чертах консервативных, консервативная экзотика». Мне очень понравилось это выражение, такое оно странное. Как это: консервативная экзотика.

Дмитрий Володихин:

— Ну я вот представляю себе даму в платье, которое надевали на дворцовый бал при Николае I. Это консервативная экзотика. Но, это же прекрасно.

Анастасия Чернова:

— Это прекрасно. И более того, это же огромная история, это жизнь нашего народа. Сам Шергин, он не ставил «я» в своем творчестве на первом месте, не воспринимал это как какое-то личное его изобретение. Он писал: «Я — малая капля, которая отражает солнце народного художества».

Дмитрий Володихин:

— В какой-то момент он все-таки, не знаю, преодолевает в себе склонность к живописи, и во всяком случае она отходит на второй, третий план. И он становится человеком слова. Это произошло, на сколько я понимаю, в Москве. Но, при каких обстоятельствах?

Анастасия Чернова:

— В Москве может быть он скорее даже сочетал работу и художника, и человека слова. В нем какая-то такая была цельная жизнь, где все взаимосвязано. Даже в его комнатке в подвале все расписано: стены, дверцы, вот как по образцу дома в Архангельске. Но, действительно у него усиливается интерес к слову, к писательству. И пожалуй такой поворотный момент произошел в 1915 году, ну самая такая первая точка, когда он побывал на концерте Пенежской сказительницы Марьи Дмитриевны Кривополеновой. Такой у нее был концерт в Политехническом музее. Напомню, что Марья Дмитриевна — это совершенно простая женщина, крестьянка, уже пожилая, ей было за 70 лет. Она всю жизнь нуждалась, дети умирали, выжила только одна старшая дочка. И Марье Дмитриевне тогда приходилось ездить по селам, собирать милостыню, и она сказывала былины, пела песни. И вот в 15-м году ее заметила исследовательница, увидела, познакомилась с ней и привезла в Москву на концерт. И старушка согласилась. Она никогда не выезжала за пределы северного края, и тут она оказалась перед огромной аудиторией, большим залом. Среди зрителей сидел и Борис Викторович. И он почувствовал, насколько это важно сохранить и донести. На этом вечере он познакомился с близнецами — братьями Соколовыми, которые собирали тоже северный фольклор. Вот они известны, у них есть книга «Сказки и песни Белозерского края». И тоже такая была судьбоносная встреча, потому что братья помогли ему съездить в экспедицию, уже как профессионалы, записать истории и диалектные особенности. Ну такая официальная экспедиция на Север у Шергина была только одна. Конечно, основа эта была впитана с детских лет. Но, с тех пор к нему интерес, как к сказителю, как к собирателю, он, я подчеркну, не разделял народное слово и свое слово авторское.

Дмитрий Володихин:

— Здесь вопрос. Вы указали 1915 год — момент, когда его заинтересовала эта сфера. А когда он сделался самостоятельным творцом, когда он начал писать, и когда он почувствовал, что эта стихия писательского труда занимает его личность в наибольшей степени?

Анастасия Чернова:

— Он писал с детских лет в целом. И рисовал, и писал в одной тетрадочке. Но, именно целенаправленно, пожалуй, в 20-х годах, после революции, когда выходит его первая книга. И дальше сюжеты развиваются. Выступление на радио тоже. Ну Шергин, он использовал и какие-то знакомые истории, то есть он соединял то, что сам увидел, мог обработать, несколько стилизовать. Но, это такая стилизация, которая совершенно оправдана.

Дмитрий Володихин:

— Вопрос весь вот в чем: вот он художник, вот он писатель. В какой момент он понимает, что писательство важнее для него? Ведь это уже очевидно вовсе не дореволюционная, это уже глубоко вот советский период.

Анастасия Чернова:

— Ну нет данных, что был такой четкий вектор, период, когда он отказался от одного в пользу другого. Близкие люди скорее вспоминают, что он был и сказителем, и художником оставался. Просто вот эта сторона его деятельности, она словно бы утрачена. Я даже беру книгу «Праведное солнце», там статья есть, предисловие специалистов, и они задают вопрос: Вот были у него такие иконы, он как иконописец профессионально тоже иконы писал, где они сейчас? И знак вопроса. И ответа нет. То есть возможно нам еще предстоит найти, обрести, открыть поподробнее эту сторону жизни писателя, как художника.

Дмитрий Володихин:

— Ну хорошо, по большому счету получается так, что писал в детстве, потом творчество начало нарастать. В Москве в 20-х, 30-х, 40-х годах он пишет много. А занавес его жизни когда был опущен, при каких обстоятельствах? Он дожил до победы, пережил ее, но 40-е годы были к нему уже очень неласковы.

Анастасия Чернова:

— Да, вот тут с тех пор его уже не печатают, не упоминают. У него был такой склад творчества, что он не хотел вот эти сказы, истории потешные писать в стол. Он писал именно для народа, тут же их рассказывал, озвучивал. Ну к счастью, у нас, кстати, сохранился его голос и можно послушать, как Борис Шергин читает свои рассказы. И в этот период, он сам отмечал, ну нет у него желания, раз нет спроса, нет слушателей, продолжать писать истории. Но, он пишет дневник. Все его творчество становится такой тайной сокровенной, которая скорее на будущее рассчитано, на будущего читателя. И такое затишье. В целом, конечно, он очень нуждался, совершенное безденежье. Работы тоже не было, потому что институт, куда он сначала приехал, его распустили. И такое житие длилось довольно долго. Но, в 55-м году наконец произошли перемены. Его заметили, к теме стали возвращаться, к народному творчеству. И проводят вечер в ЦДЛ его авторский, и готовят к изданию книгу «Океан — море русское». То есть вот прошло, пожалуй, десятилетие, 15 лет прежде, чем Шергин стал возвращаться к читателям.

Дмитрий Володихин:

— Ну впоследствии, уже под занавес существования СССР опять начали выходить его книги, но Шергин к тому времени уже давно был в могиле. Он был одинок, в одиночестве он скончался? Что там произошло?

Анастасия Чернова:

— Ну уже ему было много лет. Он вообще проживал со своим братом, но брат скорее как далекий родственник, он в дневниках его называет брателка, и племянником. То есть у него были близкие люди. У него не было, он не женился. Кстати, вот эта история, тоже подробности никакие неизвестны, только известно, что когда он потерял ногу, он расторг помолвку. То есть у него была девушка, невеста, но до сих пор о ней ничего не упоминается. И так он всю жизнь прожил один, но не одинок..

Дмитрий Володихин:

— Ну решил видимо не отягощать ее.

Анастасия Чернова:

— Да. Кто это был, почему, все равно такая причина не известна.

Дмитрий Володихин:

— Почему? Понятно, почему. Захотел ей кого-нибудь получше, чем он сам, не инвалида.

Анастасия Чернова:

— Ну еще такая деталь, если говорить про последние дни жизни Бориса Викторовича, про отпевание, его отпели в церкви Михаила архангела на Чистых прудах, а переулок носит название Архангельский. Вот как, когда смыкается начало и конец: писатель из Архангельска отпет в храме в Архангельском переулке.

Дмитрий Володихин:

— Ушел из жизни уже в Хрущевскую эпоху, да?

Анастасия Чернова:

— 1973 год.

Дмитрий Володихин:

— Уже даже в Брежневскую эпоху. И в конце, в самом конце жизни о нем вспомнили и кое-что из его вещей переиздали. Ну что ж, дорогие радиослушатели, на этой ноте я чувствую необходимость напомнить вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Мы ненадолго прерываем наше общение, для того, чтобы вскоре вновь встретиться в эфире.

Дмитрий Володихин:

— Дорогие радиослушатели. Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». Мы беседуем о замечательном писателе, хранителе северной культуры Борисе Викторовиче Шергине. И в гостях у нас кандидат филологических наук, замечательная православный писатель, доцент Университета имени Разумовского Анастасия Евгеньевна Чернова. Ну что ж, давайте-ка мы от жизни Бориса Викторовича отойдем в сторону его творчества. Что им было написано, как много, что из этого прославилось, давайте поподробнее. Потому, что у него был совершенно особенный язык, действительно как горсть окатанной морем гальки, как какие-то сельские самоцветы, и спутать его ни с кем невозможно. Стиль у него был поставлен с исключительной аккуратностью и с исключительной культурой. Давайте поговорим о том, что он писал, когда и что из этого получило широкую известность?

Анастасия Чернова:

— Борис Шергин — автор нескольких книг. В настоящее время готовится собрание его сочинений. То есть работал он много, на протяжении всей жизни. Очень характерно, у него есть предисловие к книге «Запечатленная слава» 1967 год, это уже последняя книга, и там, пожалуй, приоткрывается дверца в его творческую лабораторию. Он в предисловии пишет не про себя, а эта книга его рассказов, а он сначала пишет о близких людях: об отце, об учителях, о друзьях, которые рассказывали ему истории. В основном это люди, которые связаны с морем, с кораблестроением, с морскими путешествиями. И сначала он подробнейшим образом рассказывает про них, про их живое слово. Вот это первый момент. То есть за Шергиным стоит определенная фольклорная и литературная традиция, ну скорее традиция устного слова, которое он уже в своем творчестве запечатлел, сделал на века, донес до читателей. Потому, что вот если даже записные книжки, которые вели жители Архангельска, они многие утрачены. А Шергин, он старался сохранить и восполнить эти пробелы. А еще его называют архангельским Гомером. А кто такой Гомер? Это творец, это автор эпоса. То есть Шергин, он пишет не про что-то сиюминутное, современное, личное, он создает народный эпос, героические картины, народный характер. Но, это герои не пафосные, не какая-то высокая, а она просвечивает через обыденные ситуации, с которыми сталкиваются те же мореходы: жизненные трудности, как они их преодолевают. А это все происходит с улыбкой, легко, кажется легко. Но, вот эта веселость, нередко Шергин употребляет слово «веселость», «веселье», его герои, положительные герои веселы сердцем, эта веселость, она оказывается, как следствие благодати Божий. Это не веселость, связанная с удовольствием, она может быть и в скорбной жизненной ситуации. То есть Шергин создает народный характер. Поэтому можно сравнить даже с Гомером. Ну и наконец еще один момент. В воспоминаниях, в дневнике Шергин вспоминает случай: что было принято там в 30-е годы, значит упрекали или вздыхали по культуре мировой, зарубежной. Вот говорят: «Есть там английские баллады. А у поморов есть ли что-нибудь такое?». И вот значит в ответ Борис Викторович говорит: «Есть, есть поморские баллады». Слушатель отвечает: «Это культура своего угла. Существует большая широкая культура. Читал ли ты бретонские легенды?». И вот далее писатель замечает, что: ему непонятно, почему беломорские баллады не могут считаться достоянием большой общеевропейской культуры.

Дмитрий Володихин:

— А когда начали появляться его знаменитые главнейшие книги, его вещи, которые сделали ему имя? Ведь он писать, как вы сказали, начал в детстве, однако к большому читателю пробился далеко ни сразу.

Анастасия Чернова:

— Ну вот ключевой книгой можно считать, пожалуй, «Поморщина-корабельщина», она вышла после войны. И туда включены его главные рассказы, с которыми он выступал в госпиталях, в школах. Такое первое подведение итогов — «Поморщина-корабельщина». И сюжетом, может быть мы сейчас немножко про теорию, про характер: а что же там за характеры.

Дмитрий Володихин:

— Давайте.

Анастасия Чернова:

— Известные сюжеты про героев — мореходов. Вот рассказ «Про веселье», раз мы упомянули веселье. Веселье, ты ждешь, что что-то будет веселое, смешное. А оказывается это рассказ про гибель, про смерть. По-моему, по этому сюжету есть мультфильм.

Дмитрий Володихин:

— Это два брата.

Анастасия Чернова:

— Да, два брата из Мезени, они вот оказались, братья Личутины оказались на острове. Ну они там занимались промыслом: ловили рыбу, собирались домой, но ночью налетел шторм и их карбас унесло. Они остались одни на острове и понимали, что осень, корабли проходят далеко, это не их маршрут.

Дмитрий Володихин:

— Что им не спастись.

Анастасия Чернова:

— Никак. И питья нет, только снег, да дождя капельки. Еды тоже: с рыбой, все унесло, ловить рыбу нечем. И обычный человек в этой ситуации, ну что он будет делать? Страдать, паника, ужас, может быть будет жаловаться, проклинать.. Братья, они говорят так: «Не мы первые, не мы последние. Мало ли нашего брата пропадает в относах морских, пропадает в кораблекрушениях. Если на свете не станет еще двоих рядовых промышленников, от этого белому свету перемененья не будет». То есть такое смирение, взгляд. И что они делают? Они оставляют о себе запись. Шергин поясняет, это, кстати, часто лейб-мотив его других рассказов: собирать, наблюдать, какие записи оставили погибшие моряки вот на островах, на откосах, в далеких краях. Вот они могли на листочке, на бумажке, могли на дне лодки оставить. А братья, они расписывают, у них была там доска, на которой они разделывали рыбу, они просто оставляют орнамент, узоры.

Дмитрий Володихин:

— Режут, по-моему, по дереву.

Анастасия Чернова:

— Да, по дереву. И стихи пишут. Там он приводит такое стихотворное послание. И в чем значение? Они, по сути, побеждают вот это наступление смерти: Смерть приступает, она с косой, она рядом. А братья, они поют гимн жизни, гимн красоте. Потому, что эти орнаменты, они прекрасны. И орнаменты, они останутся, их потом найдут уже следующие мореходы.

Дмитрий Володихин:

— Ну это один рассказ. В какой момент пришла известность к Шергину? Он работал на радио, но это работа, не известность. А ведь какое-то время у него выходило довольно много рассказов, в 20-х — 30-х годах довольно часто.

Анастасия Чернова:

— Ну этот период, он и был таким периодом известности в 30-е года. Интерес вообще к нему формировался, ну уже был и до революции, пожалуй, скорее угасание происходит в послевоенное время, когда его книги не публикуются, его перестают куда-либо приглашать. А так вот до революции в обществе, в интеллигенции возник небывалый интерес к народному творчеству. До этого были представления: что народное творчество — это что-то темное, отсталое, суеверия, малозначимое. Но, это был период, когда открывались старины на Севере, былины записывались. И меняется сам взгляд на народное творчество. И вот тогда уже, еще до революции к Шергину будет огромное внимание. И вот после революции в Москве может выступления, приглашения, книги публикуют, статьи он пишет в журналах, газетах. То есть такое, я бы сказала не было момента, чтобы вчера ты был неизвестен, а сегодня проснулся с общероссийской славой. Это был такой путь очень постепенный к читателю, но оборванный искусственно, когда вот в 47-м году пошло уже наступление и переоценка народного творчества, когда все это объявилось стилизацией и слишком консервативной экзотикой.

Дмитрий Володихин:

— Ну дайте нам какой-нибудь пример того стиля его текста. Есть ли у вас какая-нибудь хотя бы небольшая цитата из Шергина, хотя бы несколько строк?

Анастасия Чернова:

— Вот например, из рассказа «Новая земля». По сюжету там мореходы остались одни в море. Ну там уже не остров, там Север, вот край льдов. И за ними должен был прийти корабль, но, увы, он не успел подойти, потому что к берегу пришли льды, холода. И они понимают, что им нужно остаться зимовать, остаться вообще до весны на этой земле. Цитата, это как он создает картины природы: «Льдины-что гробы белые. И лезут они на берег, и стонут, и гремят». И далее там раскрываются ужасы их жизни: полярная ночь, белые медведи ходят, скребут лапами, оставляют на их избушке свои уже письмена. И радость встречи весны, когда вдруг прилетают гагары, лебеди и громко шумят. И вдруг: «Оконце вдруг светит странным, невременным светом.. Горят в небе сполохи, северное сияние. С запада до востока, будто река вся жемчужная, изумрудная свернется да развернется; то как бы руки златые по небу пойдут, перебирают серебряные струны..». Обратите внимание, вот маленькая цитата: «Невременной свет». Вот постоянно Борис Викторович стремится увидеть вневременное начало. Но, вот эти корабельщики, мореходы, они умеют и веселиться, и он описывает их гуляния, как они делали гудочки, и в праздник, они следят за церковным календарем, ждут пасхальные дни: «В праздник всякий вечер ударим в гусли: запоет гудок девическим голосом, завизжат рожки. Учинится топот-хлопот, скаканье-плясанье. Зажиг от старосты пойдет: зачнет пудовыми сапожищами в половицы бухать, перстами щелкать, закружится... За старостой стар и млад,важно ветер по избе». Такая пляска. Обычный писатель сообщил бы: вот мужики стали плясать в избе. Шергин создает целую картину, как они.

Дмитрий Володихин:

— Как это мне нравится: от старосты зажиг пошел: он как своими пудовыми сапожищами пойдет бухать в пол. Тут и девицы пляшут, перстами щелкают и, ну что там, продолжайте, что там еще они делают, но чувствуется, что строй языка, строй интонации совершенно особенный. Ну что ж, давайте посмотрим на другую сторону его творчества. Он — художник, он — писатель, он — сказитель, и было в его жизни еще кое-что, о чем надо поговорить особо.

Дмитрий Володихин:

— Ну а пока я напоминаю, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. И мы беседуем с кандидатом филологических наук Анастасией Евгеньевной Черновой о биографии и творчестве Бориса Викторовича Шергина, чудесного православного писателя, который творил в гуще советской эпохи, но сохранил русский православный голос. Это очень важно. Ну теперь давайте обратимся к тому, что известно не столь широко, но чрезвычайно интересно. Он ведь оставил немало дневников — зарисовок с эпохи, как дореволюционной, так и советской.

Анастасия Чернова:

— Думаю, что имеется в виду уже его дневники, которые он вел с 39-го года по 68-й. И в наше время эти дневники можно читать, разных лет, они изданы. Но, был ли он таким бытописателем, летописцем современной эпохи? Вот это вопрос. Потому, что на страницах дневника мы очень мало найдем сведений про какие-то перемены, про современную действительность, когда может быть и новые одежды, характерные там митинги, пионеры с красными галстучками, ничего подобного Шергин не описывает. Он в Москве живет, и действительно там будет описание московских улочек, такие картины еще старинной московской жизни. Если брать особенно ранние дневники, там 30-х — 40-х годов, довоенную Москву, удивительные такие картины он живописует, создает. Но, за вот этими картинами он уже прозревает иную Горнюю реальность, Небесный мир. И он как будто бы живет вне времени, в вечности. Как он сам говорил, писал, цитата: «В Боге жалки, скаредны ценности мира сего. Только вера Христова есть действительность. Только Мессия истинная реальность».

Дмитрий Володихин:

— Но, при жизни он ничего из этого не публиковал. И ха-ха, попробовал бы он это опубликовать.

Анастасия Чернова:

— Конечно, при жизни он не публиковал. И там да, в дневниках есть еще такой интересный момент. Он описывает разрушенные храмы так, как будто они действующие: что он там пошел в церковь на такой-то праздник, так-то звонили колокола. И потом в конце этой записи мы читаем: «Брателка послушал мой рассказ и говорит: "Ну что ты вообще, все разрушено. Оглядись, церкви нет уже, колоколов, нет, нет звона колокольного"». А он описывает это как настоящее. То есть такой удивительный взгляд.

Дмитрий Володихин:

— Глядит на разрушенную церковь и описывает, как там служат службы, как звонят колокола, дуто все еще живо.

Анастасия Чернова:

— Да, вот такое даже есть явление. Поэтому это не очерк и не хроника Москвы его лет, это нечто иное. Очень много у него описаний неба. Вот Москва, Москва и небо: «Карнизы потемневших зданий, оттененные сумраком углы — неплохая рама для картины ночного неба». Пример того. что и в слове он остается художником. Он воспринимает рамы оконные, как раму для картины ночного неба. И вот эти детали, они помогают обратиться к красоте вечной, Горней, нетленной. А лейб-мотив в дневниках — это жития. Он словно живет со святыми. В каком смысле? Вот он постоянно знает, вспоминает какой день памяти сегодня, какой святой. И сам он писал, что: «День его жизни с нами, жизни особенно близкой и соборной» — когда день его памяти. Кроме того, в дневниках просматривается мотивы акафиста Иисусу Сладчайшему, вот эти прошения, и он время от времени ими замыкает свое размышление, или переводит, такое молитвенное дает обращение. И тем самым мы имеем дело скорее с духовной прозой, не такого богословского направления. Сам Шергин, он жалел, что не получил богословского образования. Там, конечно, отсутствуют какие-то понятия, термины эти по теологии, но он пишет, как верующий человек, который читает святых отцов, жития святых, на этом был воспитан.

Дмитрий Володихин:

— Ну что ж, остается только спросить. Если все это создавалось, как впечатление от вечного, растворенного во временном, то для дневников Шергина должна была тоже наступить вечность и аминь, а они, тем не менее, по вашим словам опубликованы. Как же это произошло? Кто их сохранил? И как они дошли до современного читателя?

Анастасия Чернова:

— Это отдельная история. Действительно они сохранились, их сейчас публикуют, есть издание. Но, Шергин, у него были родственники.

Дмитрий Володихин:

— И дневники дошли через родню, да?

Анастасия Чернова:

— Возможно.

Дмитрий Володихин:

— Хорошо. Ну что ж, теперь еще одна сторона его творчества, она наступила уже после того, как Борис Викторович шагнул за черту последнего срока. Он был знаменит мультфильмами, в которых основу составляли его тексты. Ведь он же пишет сказ, то есть то, что можно сказывать, то, что принадлежит стихии устной речи. И поэтому хорошие актеры великолепно поставленными голосами, вот у меня, например в голове до сих пор звучит такой ироничный голосок Леонова, воспроизводили тексты Шергина, которые были поставлены на подмостки северной жизни. Эта северная жизнь также воспроизводилась в мультфильмах. Ну вспомните, там ведь огромное количество было в советское время мультипликационных фильмов, поставленных по новеллам Бориса Викторовича.

Анастасия Чернова:

— Да, это отдельная область, связанная с его творчеством. Пожалуй ни один писатель, по его творчеству не было снято столько мультфильмов. Но, другой вопрос что сам Борис Викторович, он их и не видел, это уже позднее советское время, там начиная с 80-х годов. И последний мультфильм — это, кажется, в 91-м выходит. То есть этот период — уже позднее советское время. Но, а для детей такая классика по доброму взгляду, улыбке, жизнелюбию. Кажется, что у Шергина сказка для детей, в мультфильмах все просто, даже немножко злободневно, потому что, как Шиш московский, который рассказы читал на радио, там прослеживается борьба простого крестьянина бедного с сильными мира сего, с богатыми, такой злободневный социальный аспект. Но, внимательные слушатель и читатель, они ощущают, что вообще-то дело в другом, не в социальном неравенстве. И Шиш подан с улыбкой. И быт помещика вообще-то описан, представлен довольно красиво. У него там петух и курочки могут с крыши избы звездочки срывать.

Дмитрий Володихин:

— Насколько я помню, мультфильмов было много, чуть ли не полтора десятка. Давайте назовем самые известные из них, ну во всяком случае те, которые на слуху до сих пор.

Анастасия Чернова:

— «Волшебное кольцо» — наверное, самое известное, такая классика.

Дмитрий Володихин:

— Это там слова, которые вошли, по-моему, в наш быт: «По что животинку тиранишь!». Или там: «Жалко мне тебя, змея скарапея». Ну чудесная же вещь. А язык его вот тот самый поморский, тот самый певучий северный язык, он через эти мультики шагнул к массовой аудитории. И люди его полюбили. Давайте посмотрим, что еще.

Анастасия Чернова:

— «Мама, мама, я котейку купил». — кажется так начинается сюжет одного мультфильма про котейку. Так, ну мультфильмы еще, из самых ранних, 77-й год — «Не любо, не слушай», потом «Архангельские новеллы», «Поморская быль», «Мистер Пронька, который мы в начале вспоминали, «Золоченные лбы». Вот такие мультфильмы. Режиссер Леонид Носырев сделал серию короткометражек и в дальнейшем объединил их в сборник «Смех и горе Бело моря».

Дмитрий Володихин:

— Там, кстати, рассказ «Веселье» про двух поморов, погибающих на дальнем острове и режущих эту доску о себе и о своей кончине тоже попал в сборник мультяшек. Он последний, завершающий.

Анастасия Чернова:

— Да. Все новеллы, они объединены одним рассказчиком — дедом Сеней, озвучивал Евгений Леонов. То есть это получается как мультфильм в мультфильме, такая рамочная композиция.

Дмитрий Володихин:

— При чем голос так звучит, словно Леонов родился, чтобы озвучивать Шергина. Даже уже представить невозможно, кто еще может это сделать, уж во всяком случае кто может это сделать лучше, чем делал это когда-то Леонов. А как вы оцените сейчас, в наши дни, что осталось от Шергина, что из него читают? Я видел, что в Хотьково подмосковном существует такой культурно-библиотечный центр имени Шергина. Значит все-таки его помнят, его знают. Что от него осталось из его довольно значительного по объемам творчества?

Анастасия Чернова:

— Кстати, вот центр в Хотьково не случайно. Борис Викторович летом ездил на дачу. Там он жил, в этих краях проводил летнее время.

Дмитрий Володихин:

— Ну рядом с Троице-Сергиевой обителью, конечно. Хорошо там быть православному.

Анастасия Чернова:

— А что дошло сейчас до читателя, ну конечно, смотря какой читатель, кто. Мне еще вспоминается замечательный музей Шергина в Архангельске. Там они сохраняют память, и очень он сделан прекрасно с аудио, с визуальным рядом, с видео-подборками, какими-то предметами. Ну для читателя, пожалуй, доходит детское, во-первых, творчество, для детей которое рассчитано: сказки, мультфильмы, то же «Волшебное кольцо». А для читателя, который уже взрослее, ля них и дневники будут открытием. Но, нет данных, насколько все-таки известен этот пласт творческого наследия Шергина — дневник. Это все-таки только для филологов-специалистов, или тех, кто действительно погружен в православную литературу. А есть ли выход на широкого читателя — это вопрос. И неизвестно, может быть это еще время должно подойти, как-то вернуться.

Дмитрий Володихин:

— То есть иными словами, вы полагаете, что у Шергина может быть новое возвращение, как оно произошло, например у Шмелева?

Анастасия Чернова:

— Да. Потому, что человек, он не ограничивался же только лишь сказками или произведениями для детей. Он намного глубже, намного шире, как Гомер архангельский, архангельский сказитель, за ним стоит культура народная. И постигая его творчество, мы тем самым узнаем и самих себя, своих предков, свои традиции.

Дмитрий Володихин:

— Ну что ж, время нашей передачи стремительно подходит к концу. Резюмировать тут нечего. Шергина надо просто читать и наслаждаться его языком, его сюжетами поморскими, его культурой, от которой попахивает копченной рыбой, йодистым ароматом моря и слышится шелест волн его на арктических островах. Читайте. Достаточно будет почитать его немного, чтобы влюбиться и читать дальше, дальше и дальше. От вашего имени, дорогие радиослушатели, я позволю себе поблагодарить Анастасию Евгеньевну Чернову за эту передачу. И мне остается сказать вам: спасибо за внимание. До свидания.

Анастасия Чернова:

— Спасибо. До свидания.


Все выпуски программы Исторический час


Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Мы в соцсетях

Также рекомендуем