Поделиться
Вот вроде все согласны, что литература — поле свободных интерпретаций, что нельзя в литературе давать однозначные трактовки, но на практике получается, на мой взгляд, наоборот. В разговорах с друзьями, в обсуждении в блогах и даже в статьях журналистов очень четко чувствуется, что одни трактовки для людей привычны, а значит, одобряемы, а другие — непривычны, и оттого, стало быть, смешны или даже кощунственны. На мой взгляд, все дело — в школьных методичках по литературе. Бывало, что их очень прочно вколачивали в голову, предлагая одну единственно-верную трактовку того или иного образа — которую ученик и должен был потом отразить в сочинении, если хотел получить «пятерку». Вот и получается теперь в разговоре вчерашних и позавчерашних школьников: есть привычная школьная псевдо-норма (например, «Ревизор» Гоголя — сатира на мир чиновником) а то, что в школе было непринято, — повод посмеяться.
Так и прозошло недавно в одной дискуссии, где я принимал участие. Один человек заметил, что образ Хлестакова — намного парадоксальнее чем то, что в привыкли в нем видеть. Это не просто проходимец и повеса, в Хлестакове читается образ Антихриста. Человека подняли на смех, дескать, что за бред! Ну Вас совсем уже понесло!
Конечно, можно посмеяться или даже позубоскалить над предложением видеть в Хлестакове — Антихриста. Мы просто привыкли смеяться и зубоскалить. И как-то не привыкли подвергать сомнению советские литературоведческие штампы. Я, например, только в институте, к своему стыду, узнал о том, что знаменитая немая сцена «Ревизора» — это аллегория Страшного Суда. И что Гоголь сам это объяснял в другой пьесе «Театральный разъезд», которую специально для этого написал. После постановки «Ревизора», восторга публики и замечаний критиков Гоголь, судя по всему, чувствовал себя совершенно непонятым. Он ведь писал не о нравах чиновников, а о движениях человеческого сердца, за каждое из которых предстоит перед Богом ответить. То есть, к каждому придет ревизор. Это авторская позиция. Само собой, ее не нужно абсолютизировать: никто не отменял принцип свободы интерпретаций — у каждого будет свой Хлестаков и свой «Ревизор». Но даже при таком подходе идея с Хлестаковым-Антихристом кажется лично мне страшно интересной и глубокой — намного интереснее и глубже того, что я слышал в школе. Я искренне не понимал, почему школьный Хлестаков — обычный враль и пройдоха — должен так сильно занимать мое внимание. Не слишком ли много чести? Но если подумать о Страшном Суде: как раз в это время, по Новому Завету, придет Антихрист, а «анти» в переводе с греческого — «вместо», тот, кто «вместо Христа». Тот, кто хочет подменить собой Христа. Хлестаков и вправду нехотя оказался вместо подлинного ревизора — Того, Кто спросит с каждого за грехи. И если Хлестакова — образ Антихриста, то, Боже мой, как же этот Антихрист нелеп и жалок! Как он мелок и смешон! Но как легко при этом люди его «обожествили», сделали значительным, наделили силой и властью… А может, и я бы прельстился и обманулся на их месте? Не знаю…
Я не педагог и не литературовед. Просто когда-нибудь и мои дети пойдут в школу. И мне бы очень хотелось, чтобы, когда кто-то в классе воскликнет: «Хлестаков — Антихрист? Это бред!», добрый и мудрый учитель мягко поправил бы: «Да, это неожиданно. Но это не бред. Это — литература. Здесь возможно все».
Спасение сокровищ Московских музеев в годы войны
Поделиться
Фото: Ekaterina Astakhova / Pexels
Музеи Москвы — настоящая сокровищница, в которой можно увидеть предметы из разных эпох и прикоснуться к шедеврам мирового и отечественного искусства. Однако сегодня, посещая экскурсии и выставки, мы часто не знаем, вопреки каким трудностям экспонаты сохраняли для потомков разные поколения музейных работников. В прошлом столетии одним из главных вызовов для музеев Москвы стала Великая Отечественная война. С июля 1941 года столица постоянно подвергалась авианалётам противника. Под угрозой оказались собрания и коллекции отечественных музеев, сотрудники которых начали срочно разрабатывать планы эвакуации в тыл самых ценных экспонатов.
В Третьяковской галерее шла работа над консервацией и отправкой в тыловые города шедевров мирового художественного искусства. Перед сотрудниками стояла задача: в кратчайшие сроки вынуть из рам и упаковать картины, чтобы отправить в более безопасный город. Так, большие полотна накатывали на специальные деревянные валы и помещали в деревянные ящики. Именно таким образом удалось сохранить картину Александра Иванова «Явление Христа народу». Упакованные шедевры поездом отправляли в Новосибирск, в здание Оперного театра. Сопровождал ценный груз директор Третьяковской галереи — Александр Замошкин.
Тем же поездом из Москвы эвакуировали экспонаты из Музея изобразительных искусств имени Пушкина. В тыл отправляли самые ценные экземпляры, а остальные переносили в подвалы. Хрупкие вазы оборачивали ватой и бумагой, а монеты раскладывали по отдельным бумажным конвертам и помещали в деревянные коробки. Однако самые большие экспонаты, такие как скульптуры и статуи, встроенные в стены, не подлежали переноске. Их консервировали на месте, закрывая деревянными перекрытиями и мешками с песком. И всё-таки все предметы искусства сохранить не удалось. В августе 1941 года немцы сбросили на территорию Пушкинского музея 150 зажигательных бомб и начался пожар. Сотрудники смогли потушить его собственными силами, но декоративное панно «Афинское кладбище» Александра Головина и некоторые другие работы были уничтожены огнём. А спустя два месяца взрывная волна разбила стеклянную крышу, и экскурсоводы с реставраторами были вынуждены спасать оставшиеся произведения искусства от осадков.
Единственный музей, не прекращавший работу в годы войны — Государственный исторический музей на Красной площади. Часть его экспонатов эвакуировали в города Хвалынск, Омск и Кустанай. А оставшиеся выставочные экземпляры прятали в подвалы, размещая на месте самых ценных экспонатов макеты. Их изготавливали в музейной макетно-муляжной мастерской. Вопреки обстрелам и повреждениям здания сотрудники музея продолжали сохранять историческую память и делиться ею с посетителями.
Вновь экспонаты стали возвращаться в столицу с 1943 года, когда враг был отброшен далеко от Москвы. Здания музеев реставрировали, а старинные реликвии возвращали на их привычные места. Сегодня, посещая экспозиции больших музеев русской столицы мы можем с благодарностью подумать о людях, которые, несмотря на обстрелы, холод и сложные военные дни смогли сохранить и передать эти ценности.
Все выпуски программы Открываем историю
«Днесь висит на древе» (песнопение утрени Великой Пятницы)
Поделиться
Фото: Jason Nelson / Pexels
Однажды мне довелось познакомиться с очень необычным произведением — поэмой «О Пасхе», написанной во II веке по Рождестве Христовом духовным писателем и богословом, святителем Мелитоном Сардийским. Поэма эта произвела на меня сильное впечатление. Автор размышляет в ней о значении для человечества Страданий Христа и Его Воскресения, делая множество отсылок к Священному Писанию — ветхозаветным пророчествам и цитатам из Евангелия. В рифмованных строчках он использует приём антитезы — противопоставления. Ветхого Завета и Нового, жизни временной и вечной, тленного и нетленного... И сводит размышления к тому, что суть событий последних дней земной жизни Христа и Его воскресения из мёртвых невозможно постичь человеческим умом, но можно лишь приоткрыть эту тайну с великим благоговением.
Один из фрагментов поэмы лёг в основу песнопения, исполняемого в храмах вечером, накануне Великой Пятницы — дня скорби о распятом Христе. На этом богослужении читаются двенадцать отрывков из Евангелия, которые повествуют о пленении и казни Христа. После пятого отрывка хор исполняет песнопение, которые называется «Днесь висит на древе». В его основе и лежат строки из поэмы святителя Мелитона Сардийского «О Пасхе», описывающие крестные страдания Господа Иисуса Христа. Давайте поразмышляем над текстом этого песнопения и послушаем его отдельными фрагментами в исполнении сестёр храма Табынской иконы Божией Матери Орской епархии.
Первая часть молитвы в переводе на русский язык звучит так:
«Ныне висит на древе Тот, Кто повесил землю на водах; терновым венцом покрывается Ангелов Царь».
Вот как этот фрагмент звучит по-церковнославянски:
«Днесь висит на древе, Иже на водах землю повесивый: венцем от терния облагается, Иже Ангелов Царь...»
Послушаем первый фрагмент песнопения.
Текст второго фрагмента песнопения на русском языке звучит так:
«В мантию шутовскую одевается Одевающий небо облаками; пощёчины принимает Освободивший (от греха) Адама в Иордане; гвоздями прибивается Жених Церкви; копьём пронзается Сын Девы».
А вот как эти строчки звучат на церковнославянском языке:
«В ложную багряницу облачается, одеваяй небо облаки: заушение прият, иже во Иордане свободивый Адама: гвоздьми пригвоздися Жених Церковный: копием прободеся Сын Девы...»
Послушаем вторую часть песнопения «Днесь висит на древе».
Во время исполнения последних строчек песнопения священник и прихожане совершают три земных поклона. По-церковнославянски эти строчки звучат так:
«Покланяемся страстем (то есть страданиям) Твоим, Христе. Покланяемся страстем Твоим, Христе. Покланяемся страстем Твоим, Христе: покажи нам и славное Твое Воскресение».
Послушаем третий фрагмент песнопения.
Во втором веке, когда была написана поэма «О Пасхе», фрагмент из которой лёг в основу песнопения «Днесь висит на древе», богослужебный устав только формировался. И поэма использовалась тогда в качестве своеобразной проповеди на пасхальных собраниях первых христиан. Среди исследователей истории Церкви бытует мнение, что это произведение, его тематика, поэтический стиль и структура оказали влияние на всю церковную гимнографию. Поэтому в богослужебных песнопениях мы нередко можем встретить противопоставление образов: безгрешного Христа и людских пороков; блаженства, которое дал человеку Господь, и страданий, нанесённых Ему в ответ человеком. И сопоставление этих образов производит неизгладимое ощущение и вызывает чувство сострадания, которое так нам необходимо в жизни. А закончить программу мне бы хотелось цитатой, которой автор завершает свою поэму: «Мир писавшему, и читающему, и любящим Господа в простоте сердца». И, добавлю я от себя, всем слушателям Радио ВЕРА.
А теперь давайте послушаем песнопение «Днесь висит на древе» полностью, в исполнении сестёр храма Табынской иконы Божией Матери.
Все выпуски программы Голоса и гласы:
«Да молчит всякая плоть человеча»
Поделиться
Фото: Mario Wallner / Pexels
Когда я только начинала воцерковляться, ангельский мир казался мне чем-то далёким и почти сказочным. Он жил на иконах, в детских книгах, в торжественных словах богослужения. Но постепенно пришло другое понимание: Церковь говорит об ангелах не как об образе, а как о живой реальности, которая находится рядом с нами. Ангелы реальны, хоть и невидимы людьми. Песнопения, напоминающие об этом, звучат на каждой Литургии. Например, «Херувимская песнь» — я рассказываю о ней в другом выпуске программы «Голоса и гласы».
Но есть особенные богослужения, в которых вместо Херувимской песни исполняются другие молитвы, посвящённые ангельским силам. Одно из таких песнопений — «Да молчит всякая плоть человеча». Оно звучит в Великую Субботу, накануне Пасхи. День тишины, когда Церковь вспоминает Христа, телом пребывающего во гробе, а душой сошедшего во ад. Давайте поразмышляем над текстом песнопения Великой Субботы и послушаем его отдельными фрагментами в исполнении сестёр храма Табынской иконы Божией Матери Орской епархии.
Первая часть песнопения в переводе на русский язык звучит так: «Да умолкнет всякая плоть человеческая, и да стоит со страхом и трепетом, и ни о чём земном в себе да не помышляет, ибо Царь царствующих и Господь господствующих приходит заклаться и дать Себя в пищу верным». Вот как первая часть звучит на церковнославянском языке: «Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет: Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным».
Слова первой части песнопения звучат как строгий призыв — умолкнуть со страхом. Но страх, о котором здесь идёт речь, упоминается не в привычном для мира смысле. В церковном понимании это благоговение. Чувство, которое возникает, когда человек ясно осознаёт, что масштаб происходящего ему не объять земным разумом. Давайте послушаем первую часть молитвы.
Дальше песнопение открывает ещё одну реальность — ангельский мир. Вот как по-русски звучит вторая часть молитвы: «Пред Ним шествуют сонмы Ангелов со всяким их Начальством и Властью, многоокие Херувимы и шестикрылые Серафимы, закрывая лица и возглашая песнь: Аллилуия (то есть Хвала Господу)». По-церковнославянски вторая часть песнопения звучит так: «Предходят же сему лицы Ангельстии со всяким Началом и Властию, многоочитии Херувими и шестокрилатии Серафими, лица закрывающе и вопиюще песнь: Аллилуиа»
Послушаем вторую часть песнопения.
Даже ангелы не взирают на Господа дерзновенно. Даже они закрывают лица. Почему бы и нам не уподобиться незримым существам — благоговейно притихнуть, быть внимательными. Не заглушать происходящее внутри себя суетой и земными мыслями. Это песнопение учит нас очень редкому сегодня опыту — опыту благоговейной тишины. И, может быть, именно в тишине, в молчании сердца, рядом с ангельским миром — реальным, но невидимым, который всегда присутствует в Церкви, мы сможем стать немного ближе к Богу и к радости Его Воскресения.
Давайте послушаем песнопение «Да молчит всякая плоть человеча» полностью в исполнении сестёр храма Табынской иконы Божией Матери.
Все выпуски программы Голоса и гласы:
