«Естественные науки и религия в творчестве о. Павла Флоренского». Владислав Шапошников - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Естественные науки и религия в творчестве о. Павла Флоренского». Владислав Шапошников

Естественные науки и религия в творчестве о. Павла Флоренского (22.09.2026)
Поделиться Поделиться

У нас в гостях был Владислав Шапошников, заведующий кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

Разговор был посвящён пониманию науки и веры в наследии отца Павла Флоренского. Его учёбе на математическом отделении Московского университета, об интересе к идеям Платона и Владимира Соловьёва, о влиянии Николая Бугаёва и о том, почему математическое знание Флоренский считал важным для формирования цельного мировоззрения.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвящённых отцу Павлу Флоренскому.

Первая беседа с деканом философского факультета МГУ Алексеем Козыревым была посвящена портрету отца Павла Флоренского в интерьере эпохи (эфир 21.09.2026).

Ведущий: Константин Мацан


Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона — Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8 до 9 у нас выходят. И говорим, и напомню, про отца Павла Флоренского, выдающегося русского философа, богослова, учёного, человека разнообразнейших интересов. И сегодня поговорим о такой очень важной теме для отца Павла, как наука и религия в его мировоззрении такая научная рациональность, математика и религиозная вера, и какие-то богословские мотивы, которые для отца Павла были вещами очень такими близкими, соприкасающимися. И проводником в мир этой проблематики для нас станет Владислав Шапошников, заведующий кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ имени Ломоносова. Добрый вечер.

Владислав Шапошников

— Добрый вечер, Константин.

Константин Мацан

— Ну вот, наверное, вполне не случайно, что мы именно с вами на эту тему говорим, потому что вы много Флоренским занимались, и, помимо всего прочего, вы занимаетесь философией математики, и вот Флоренский каким-то образом для вас такой вот постоянный философский собеседник. Ну вот, в самом общем виде, как для Флоренского связаны эти две большие области человеческого опыта: наука и религия?

Владислав Шапошников

— Ну, смотрите, это не так, наверное, просто с ходу объяснить. По крайней мере, когда Флоренский, ещё будучи совсем молодым человеком, связывал математику и религию, его близкие очень удивлялись. Здесь вообще есть изначально некоторая загадка в его биографии. Она состоит в том, что, в общем-то, до конца непонятно, почему, собственно, он в качестве своего первоначального высшего образования, когда он сначала старался, пробовал поступить в Петербургский университет, его туда не взяли, а потом, соответственно, он поступил в императорский Московский университет, он в этом университете выбрал не что-нибудь, а математическое отделение физмата, как это тогда называлось. То есть пришёл получать профессиональное математическое образование. В общем-то, это действительно для биографа, как мне представляется, есть некоторая проблема. Потому что, если мы посмотрим на то, что мы знаем про то, чем интересовался будущий отец Павел в гимназии, в гимназические годы, мы увидим, что в основном это физика или, наверное, даже шире, естествознание, в том числе экспериментальное естествознание. Его будет на протяжении всей жизни интересовать и геология, и химия, и ботаника, и в дальнейшем, в 20-е годы он будет работать в области материаловедения. То есть это нечто очень конкретное, буквально работа с материалами, с веществом. Он совершенно этим увлечён, поглощён. Дальше, как мы знаем из его воспоминаний, у него происходит некое религиозное обращение, то есть появляется властным образом в его сознании мысль, что нельзя жить без Бога.

Константин Мацан

— А какой это возраст?

Владислав Шапошников

— Это последние классы гимназии. Это последние классы гимназии. И дальше, что мы должны были бы ожидать? Он либо сразу, мы ожидаем, что он поступает учиться, получать какое-то богословское образование, но это не так. Или мы ожидаем, что он, если даже выбирает физмат, то он поступает на естественное отделение, но это опять не так. Если мы, например, посмотрим, у нас есть помимо его аттестата, но здесь нам трудно что-нибудь сказать, поскольку у него в аттестате только отличные оценки, никаких других нет, поэтому здесь мы не сможем сориентироваться. Но в то время писали характеристики. И есть характеристика одного из самых важных для него преподавателей гимназии, это Георгий Николаевич Гехтман. Вот Гехтман у них в гимназии, в старших классах, я, честно говоря, не помню, что он именно преподавал у них, но в принципе в школе, в гимназии он преподавал и историю, и литературу, и географию. Потом в советские годы он будет известен в Грузии как специалист по экономической географии. Но у гимназистов старших классов он вёл что-то вроде философского кружка, может быть, литературно-философского. И, соответственно, про Флоренского он пишет, что тот отличается философским складом ума. И далее, научный интерес его многосторонний. Особенно интересовался греческой философией, математикой и физикой. То есть математика здесь перечислена, но она не стоит как бы на первом месте. Поэтому на самом деле почему математика, в общем-то, непонятно. Более того, в общем-то, если мы посмотрим его переписку с родными, особенно там есть очень интересные письма, которые ему пишет отец. Он их пишет как раз, когда он заканчивает гимназию, и как раз вот лето между началом учёбы в университете, и уже он окончил гимназию, ещё не начал с сентября учиться в Москве. И из этих писем видно, что Флоренский одержим идеей построения некоего целостного мировоззрения. Судя по всему, он действительно уже тогда чётко хочет некое понимание мира, в котором религия и наука оказались бы соединены вместе в некотором смысле синтезированы. Но если это действительно так, если это, судя по имеющимся у нас реакциям близких, это главный его интерес, то тогда, наверное, он должен был поступить на историко-филологический факультет.

Константин Мацан

— На философское отделение, например.

Владислав Шапошников

— Ну, да. Ну, по крайней мере, да, заняться гуманитарными дисциплинами. Философия тогда была на историко-филологическом факультете, а не на физико-математическом. Поэтому это в некоторой степени загадка. Например, автор, такой вот словист британский Аврил Пайман, которая написала в настоящий момент самую знаменитую, по крайней мере, в мире его биографию, она на английском языке, на русский язык её, кстати, не перевели, в отличие от других книг Аврил Пайман. Вот она, пытаясь это объяснить, она объясняет это как-то очень странно, по остаточному принципу. Вроде до теологии ещё не дорос, а физика уже вроде как-то вот кризис. Поэтому математика. Но это как-то не очень убедительно. На самом деле у меня есть гипотеза, которая, мне кажется, довольно близка к истине. Из переписки уже, собственно, студенческих лет с родными мы знаем, что, как пишет сам Флоренский, он в последнем классе гимназии увлекается Платоном. И он пишет, что увлечение Платоном, начавшееся у меня в прошлом году, это он пишет уже на первом курсе, всё усиливается и так далее. Это немножко коррелирует с тем, что Гехтман говорит про интерес греческой философии.

Но надо понимать, что греческий и латынь они учили, причём достаточно серьёзно. Поэтому Флоренский может несколько бравировать, что я вообще читаю Платона по-гречески, буду читать дальше, планирую продолжать дальше и так далее. Но вот этот интерес здесь явно есть. Тем более, если мы знаем, что происходит дальше, что, в общем-то, в качестве, если мы пытаемся охарактеризовать Флоренского максимально коротко, как философа, то эта характеристика будет именно платоник. Может быть, христианский платоник, но, тем не менее, это платонизм. И дальше это будет идти скорее по нарастающей. Ну, либо это, можно сказать, ещё такая константа его понимания философии. Платон для него, судя по всему, с последнего где-то класса гимназии и дальше, например, всей жизни оставался философом в большой буквы. Это главный философ. Как, в каком-то смысле, Кант для него главный антифилософ.

Константин Мацан

— А как из Платона тогда математика вырастает в качестве выбора факультета?

Владислав Шапошников

— А вот вырастает. А дело в том, что Платон, особенно если мы откроем 6-ю и 7-ю книги «Диалога государства», мы увидим, что Платон прямым текстом говорит, что если вы хотите быть философом, начинайте с изучения математики. В античности, как мы знаем, в поздней, правда, античности, появился дальше соответствующий анекдот, согласно которому над входом, я уж не знаю, был ли такой вход или нет, в платоновскую школу была надпись «Не знающий геометрии, или, по крайней мере, не интересующийся геометрией, пусть да не входит под мой кров». Естественно, это апокрифическая история, естественно, это поздний античный анекдот, но он очень характерный, он отражает действительно некую интенцию, которая из Платона вычитывается, и очень легко. Поэтому моя гипотеза состоит в том, что гимназист Флоренский внял увещеваниям Платона, и действительно решил поступить на... заняться изучением математики для того чтобы в дальнейшем использовать эту математику как основу для занятий философией. Более того, у нас есть этому и конкретные подтверждения в переписке. Во-первых, мы обнаруживаем, что Флоренский, изначально, поступив на первый курс физмата Московского университета, оказывается крайне разочарован очень узким набором тех предметов, которые им читают, что им читали математику. Он был недоволен, что им читали только математику. Поэтому он практически сразу ищет возможности, это было связано с некоторыми формальными сложностями, посещать занятия на других факультетах, в первую очередь на историко-филологическом факультете, где, как мы знаем, он будет работать, и в семинарии у Сергея Николаевича Трубецкого, у князя Сергея Трубецкого и у Льва Михайловича Лопатина, близких друзей Владимира Соловьёва, который, к сожалению, с Соловьёвым пересечься Флоренскому ни в Петербурге, ни в Москве уже не удалось, поскольку он как раз умер, когда совершался переход из гимназии как раз в университет, 900-й год как раз. То есть он изначально, он уже на первом курсе, он начинает работать, он осознанно записывается и работает в этих семинарах.

Константин Мацан

— А вот как в резонанс входит математика и религиозный интерес?

Владислав Шапошников

— Сейчас попробую объяснить. Есть очень важное письмо, которое будущий отец Павел пишет буквально сразу, там очень интересные письма, когда он буквально сразу пишет матери, отцу, как только он оказывается в университете, он как бы спонтанно описывает какие-то свои первые впечатления. И вот 5 октября, это он только начал учиться, 1900 года, он пишет матери буквально следующее. «То, чего я хотел ещё со второго класса от математики, я теперь начинаю мало-помалу получать и вполне уверен, что получу больше, чем ожидаю и надеюсь». Интересно, а что же он такой от математики надеялся получить? А дальше он продолжает. «Математика для меня — это ключ к мировоззрению, такому мировоззрению, для которого нет ничего настолько неважного, чем не надо было бы заниматься, нет ничего не стоящего в связи с другим». И дальше, я не буду дочитывать эту цитату, дальше он поясняет, что действительно именно математика с его точки зрения позволяет построить такое цельное мировоззрение, в котором абсолютно всё, с чем мы можем столкнуться в жизни, находит своё место, в том числе религия, которая получает, как он пишет в этом же письме, совершенно особый смысл и находит соответственное место в целом. Действительно, для него математика — это такая основа, которая позволяет всё связать со всем. Но нетрудно догадаться, что идея «всё связать со всем» в то время однозначно ассоциировалась с Владимиром Соловьёвым, с его концепцией всеединства, с его концепцией цельного знания. И, на самом деле, здесь есть тоже некоторая загадка. Не очень понятно, насколько, естественно, с именем Соловьёва, и, возможно, с какими-то его текстами Флоренский был знаком, но с какими и насколько подробно — мы не знаем. Это непонятно. По крайней мере, есть одно письмо Ельчанинова к нему, Александра Ельчанинова. К сожалению, у нас нет обратных писем. Это было бы очень ценно, но, видимо, они остались у Александра и не сохранились. Но по одному из писем явно видно, что Александр Ельчанинов, который был достаточно близким, пожалуй, самым близким другом Флоренского в гимназические годы, на самом деле не знает толком, насколько Павел Флоренский читал Соловьёва и что читал. Т. е. там есть одно место в этой переписке, которое об этом свидетельствует. Т. е. он явно что-то читал. У нас даже есть от этого времени одно стихотворение Флоренского, которое посвящено Соловьёву, но насколько он на тот момент владел основными его текстами, сказать сложно. Возможно, он познакомился с ними уже позднее. Но так или иначе, конечно же, вот эта идея цельного мировоззрения, она от Соловьёва. То, что математика, понятно, это Платон. Вот как-то так.

Константин Мацан

— Владислав Шапошников, заведующий кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ имени Ломоносова, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Знаете, я вот не могу, пользуясь случаем, не попросить вас, может быть, вкратце, если это возможно, рассказать о той математике, которую изучал Флоренский. Ведь это Московская математическая школа, это Бугаев. И вот я даже сам иногда, когда кому-то про Флоренского рассказываю, говорю, знаете, я знаю, что он изучал теорию прерывных функций. Что это такое? Я не могу объяснить вам. Я совсем не математик. Но это было очень важно для Флоренского. И в том числе для его какого-то религиозного чутья, если угодно. Вот как, опять же, одно связано с другим здесь?

Владислав Шапошников

— Да, такая связь действительно есть. И вообще в отношении Флоренского здесь есть одна сложность. С одной стороны, Флоренский всё время пытался убедить всех, что его мировоззрение — это средневековое мировоззрение. Что вообще то, что его притягивает — это представление о мире какого-нибудь XIV века. В лучшем случае. До эпохи Возрождения. Но при этом мы по многим параметрам видим, что он типичный человек эпохи модерна. И вот это вот парадоксальное сочетание архаизма с модернизмом — это вообще характеристика Флоренского. Ну, например, давайте на примере посмотрим. Ну вот, например, когда он пишет, что математика для него ключ к мировоззрению. Он почти близко, на самом деле, цитирует автора XIV века, а именно Роджера Бэкона, который в «Опус маюс» писал «Сцентиарум порта, эд клавис, эст математика». Т. е. математика — это врата и ключ наук. Видимо, ключ к этим вратам. Соответственно, вот эта математика как ключ к знанию, к системе знания. Вот, пожалуйста, об этом нам пишет Роджер Бэкон. Но при этом математика, которой занимается Флоренский, она именно модернизмская математика. Это математика, которая входила только в оборот в начале XX века. И важнейшая, наверное, характеристика этой математики — это её конфликт со здравым смыслом. Математика, например, XVIII века, да и части XIX века, она, в общем-то, интуитивно понятная. Она соответствует нашим достаточно естественным каким-то интуициям. А вот математика конца XIX и начала XX века совершенно другая. Это математика, которая вводит объекты в качестве законных объектов, которые с точки зрения здравого смысла совершенно невозможны. И делает утверждения об этих объектах, которые совершенно невозможны. Это, кстати, окажется очень важно для того, каким образом Флоренский понимал роль занятий математикой, в том числе для того, чтобы человеку с таким достаточно секулярным образованием, как он был, он вырос в семье, в которой не было религиозного образования, принять церковь, принять религиозные представления, принять то, что говорит Священное Писание и так далее. То есть вот эта способность математики показать нам, что здравый смысл — это не последняя инстанция, вот это очень важно. Что же это за объекты? Ну, например, какая-нибудь функция Вирштрасса, которая во всех точках непрерывная, но ни в одной точке не имеет производную. В чём её парадокс? Парадокс в том, что график большинства функций, которые изучает 18-й, например, век, их можно, взяв карандаш, нарисовать от руки. Это будет некая плавная линия. Ну, хорошо, у неё может быть излом в каких-то точках, но это отдельная точка. А теперь представьте линию, у которой излом во всех точках. Её нарисовать невозможно. Её можно описывать только аналитически, про неё можно некоторым окольным путём что-то доказывать. Или, например, когда доказывают, что число точек в отрезке и в целом квадрате, то есть в стороне квадрата и во всём квадрате — одинаковое в каком-то смысле. Это понятие равномощности множеств. Это тоже совершенно контринтуитивное представление. И вообще в начале 20 века, это, кстати, не совсем характерно для Флоренского, поскольку он пытался максимально сделать даже эти странные объекты интуитивно понятными, так, чтобы их можно было пощупать. Но в целом это приводило к тому, что в начале 20 века математики вообще во многом перестают доверять интуиции, полагая, что она нас вводит в заблуждение. Нам нужна строгая аналитика для того, чтобы работать с современной математикой. То есть вот это вот, и в этом смысле вот эти самые функции, которые разрывные, которые сложно устроены, устроены сложнее, чем гладкие функции, как говорят, которые непрерывны сами, у них производные все, их непрерывные и так далее. То есть вот эти вот негладкие функции, это вот та самая теория функций, она об этом. Если говорить про каких-то ключевых авторов, ключевые открытия, которые он делает в университетские годы, которые оказались в философском плане и в религиозном плане для него очень значимыми, то, наверное, это два открытия. Во-первых, это действительно встреча с Николаем Бугаевым и с его идеями, ну встреча произошла довольно просто. Я так сильно подозреваю, что про Николая Бугаева, во многом лидера московских математиков, отца известного нам поэта, писавшего под псевдонимом Андрей Белый, его настоящий Борис Бугаев, Флоренскому до поступления в Москву не было известно. Но так получилось, что Николай Бугаев, который на тот момент был деканом факультета, читал первокурсникам курс анализа, математического анализа. То есть он был лектором. И, соответственно, поскольку Бугаев был не просто математиком, а он ещё был таким философом-самоучкой, то, как рассказывает воодушевлённо Флоренский родителям, он на этих лекциях рассказывает им не только про анализ, а по ходу дела влезает во все мыслимые и немыслимые темы, в том числе философские, мировоззренческие. Но, говорит Флоренский, у него получается настолько удачно, что вообще это только лучше позволяет понимать математический анализ. Но главная идея, которую подчеркнул Флоренский у Бугаева, судя по всему, практически в это же время он прочёл и главную его статью, в которой опубликованы в конце XIX века «Вопросы философии и психологии», в которой Бугаев эти идеи излагал, это то, что принято называть аритмология. Аритмология происходит от греческого слова «аритмос», число, и чаще всего это слово обозначало бы что-то вроде теории чисел. Но у Бугаева это слово становится специальным термином. Во-первых, оно начинает обозначать не только теорию чисел, а вообще работу с любыми дискретными объектами. То есть что-то вроде того синонима, наверное, того, что мы сейчас бы назвали дискретной математикой. В то время она практически ещё не существовала. Слово «дискретная математика» так тоже не говорили. Бугаев говорил «прерывная», «прерывные функции» говорил он.

Но так или иначе, аритмология — это изучение прерывности. Более того, у Бугаева была главная идея, что непрерывность — это не есть нечто очевидное, не есть нечто базовое. Непрерывность — это очень специальный случай прерывности. То есть в нормальной ситуации математические объекты дискретны. Для того чтобы соорудить непрерывный объект, например, непрерывную функцию, надо очень потрудиться. И в итоге оказывается, что классические математические объекты — это маленькая-маленькая часть огромного математического мира, который в основном дискретен, прерывен, состоит из очень странных объектов, интуитивно непонятных, необычных.

И из этого уже Бугаев пытался выводить далеко идущие следствия. Бугаев полагал, что доминирование в XIX веке в основном гладких непрерывных функций, на всех уровнях непрерывных, приводило к определённым мировоззренческим выводам. Поскольку Бугаев был убеждён, что математика — служит основой для всех научных представлений, в целом вообще представлений о мире, то, соответственно, если у нас в основном математика непрерывного, то отсюда у нас появляется доминирование эволюционных идей, представления о том, что всё жёстко причинно-следственно связано, и так далее, и много чего другого.

Константин Мацан

— Идеи прогресса, наверное.

Владислав Шапошников

— Да, идеи прогресса, естественно, вот все эти вещи. А, соответственно, если у нас доминирующим типом объектов являются разрывные объекты, то оказывается, что, вероятно, если мы описываем мир с помощью таких объектов, с одной стороны, мы получаем законосообразное описание, с другой стороны, в рамках этого описания остаётся место для свободы, для творчества и для всех лучших вещей, которые люди хотели бы видеть в мире, и в отношении которых Бугаев видел конфликт между сложившимся научным мировосприятием и тем, что бы он хотел видеть. То есть здесь он видел выход за пределы позитивистских представлений, за пределы эволюционных представлений, и это оказалось очень для Флоренского важно.

Константин Мацан

— А вот нельзя ли сказать, что вот вся эта история с теорией прерывности, с прерывными объектами как-то ещё связана с такой философской темой, как чудо чудесное. Она вот такая ненаучная, но что такое чудо в таком обыденном смысле? Ну вот не было ничего, вдруг разрыв, и оно возникло. Вот насколько здесь можно какую-то хотя бы типологическую связь уловить? Как вам кажется?

Владислав Шапошников

— Ну, можно, наверное. Хотя я подозреваю, что всё-таки, смотрите, чудо можно воспринимать очень по-разному. Ну вот немножко в сторону уходим, ну ладно.

Константин Мацан

— Нет, это очень уместно.

Владислав Шапошников

— С одной стороны, у нас есть как бы первый способ восприятия. Вот у нас есть некий порядок природы, а чудо — это нечто, что этот порядок разрывает, разрушает. Может быть, на паузу ставит, да, но, по крайней мере, что-то, что вторгается в него как нечто полностью для него инородное. Есть другой вариант. Когда выясняется, что мы вполне можем воспринимать некое событие как чудо, как абсолютно обращённое, более того, например, обращённое к нам слово Бога или действие Бога, даже если это действие имеет и естественное объяснение. То есть одно другого может не отменять, то есть вполне может объяснить. Вспомним известное, все сами вспомнят, из чего это жития, да? Да, некая на тот момент блудница хочет войти в храм, и выясняется, что все входят, а у неё дверь не открывается. Она не может войти в храм.

Константин Мацан

— Житие Марии Египетской.

Владислав Шапошников

— Да. Смотрите, из этого как бы это событие переворачивает всю её жизнь. Но при этом означает ли это, что у этого события не могло быть естественного объяснения? Ну, заклинило там что-то в двери. Но это никак не отменяет, что заклинило именно на ней, и это совершенно чётко для неё было некое послание, обращённое к ней. Никакое объяснение механическое того, что произошло с дверью, отменить это не может. А теперь третий способ взгляда на ситуацию. Когда в каком-то смысле нету вообще противоречия между естественным порядком и чудом. Действительно, в каком-то смысле, если мы считаем, что мир сотворён Богом, более того, если мы не понимаем это таким образом, что Бог один раз сотворил законы мироздания, и дальше, как бы удалився от дел, оставил мир вращаться в соответствии с этими законами, а мы, как многие христиане считали, в каком-то смысле Бог в каждый момент творит мир. То есть то, что в следующий момент мир будет продолжать существовать, это результат творческого действия Бога. То, что мир продолжает существовать, а не обращается обратно в то ничто, из которого он был чудесным образом создан, это приводит нас к интересной мысли, что в каком-то смысле всё, что происходит, если вообще что-то есть, это уже чудо. Я беру в руку чашку, я ощупываю, она существует. Это чудо. И любое другое событие — это уже чудо. И в этом смысле оказывается, что в каком-то отношении неестественный порядок. И чудо — это одно и то же. То есть это разные аспекты одного и того же. Я подозреваю, что отцу Павлу всё-таки ближе была бы именно эта, третья, версия. Поэтому здесь действительно в каком-то смысле, конечно, вот эта прерывная конструкция, она с одной стороны — это устройство природы, с другой стороны — да, это устройство природы, в котором есть место чуду.

Константин Мацан

— Мы вернёмся к этому разговору после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона — Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Владислав Шапошников, заведующий кафедрой философии естественных факультетов, философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова. Мы продолжаем разговор об отце Павле Флоренском и сегодня говорим о его интересе к такой проблематике, как наука и религия, не просто об интересе, а о том, как он творил некий синтез, такой научно-религиозно-философский, математическо-богословский. И вот вы на очень интересную вещь в начале нашего разговора указали, которая меня заинтриговала, что для Флоренского вот эта вот контринтуитивность современной ему математики была неким мостиком, который он мог предложить своим секулярным, светским, может быть, неверующим слушателям, например, современникам, чтобы как-то показать им веру, как вера устроена, какой может быть вера, вот как одно связано с другим, как вот эта контринтуитивность математики для Флоренского так вот работала на прошлый год на апологетику?

Владислав Шапошников

— Я начну, наверное, отвечать, указав на конкретный эпизод в жизни Флоренского. Как вы знаете, отец Павел, точнее, на тот момент ещё будущий отец Павел, после того, как он закончил Московский университет в 1904 году, он поступил в Московскую духовную академию, в которой он учился ещё следующие 4 года, и он закончил её в 1908 году. И с 1908 года он начинает преподавать. Преподавал он на кафедре истории и философии, преподавал он историю философии. Он был исправляющим обязанности доцента на тот момент. Но мы знаем, что в том же 1908 году в качестве такого факультатива он начинает читать студентам Московской духовной академии лекции по энциклопедии математики, как он это называет.

Константин Мацан

— Это парадоксально в чём-то.

Владислав Шапошников

— Да. Правда, он хотел бы им читать и естествознание, то есть такую естественно-научную апологетику, но жаловался, что опыты показывать не на чем. Материальная база, требующаяся материальная база отсутствует. Но, возможно, было дело не только в этом, а в том, что он действительно пытается читать им энциклопедию математики, и прямым образом у нас есть некоторые материалы, набросок программы, некое даже письмо, обосновывающее её смысл. Он прямым образом говорит, что знакомство с энциклопедией математики, то есть с некоторыми базовыми понятиями современной математики, может и должно служить дальнейшим основанием для особой богословской дисциплины, а именно математической апологетики. Это буквально термин, который он в этом тексте использует. Причём, если мы попробуем задаться вопросом, а как это должно работать, почему это должно работать, то объясняется это примерно следующим. Флоренский употреблял ещё два других термина, очень тесно связанных с вот этой идеей математической апологетики. Во-первых, он употреблял слово «катарсис» греческое, которое означает «очищение», и во-вторых, он употреблял слово «отрицательная философия». Значит, что касается катарсиса, то речь идёт вот о чём. Ну, давайте какую-нибудь я приведу формулировку. Ну, например, в письме Владимиру Кожевникову 1912 года он поясняет своё понимание катартики или кафартики как расчистка души моей от современности. Подробнее он говорит об этом в 1918 году в письме епископу Феодору Поздеевскому. У них тогда был план создания некой организации, это после революции, некой высшей богословской школы, и, соответственно, уже на тот момент отец Павел Флоренский говорит о том, чем бы он наиболее успешно в рамках такой школы мог заниматься, и как раз говорит, что это должна быть, опять же, вот эта катарсис или кафартика, катартика, и поясняет, что это такое.

Это очищение ума от ложных предпосылок и догматов современности, от ложной науки и ложной философии, чтобы чистым оком ума учащиеся научились взирать на область духовную, благодатью открываемую. И чуть дальше, и тем, поясняет он, можно облегчить путь, уравнять пути грядущему в душу Христу. То есть идея состоит в том, что математика избавляет нас от предрассудков типа «наука же доказала». И выясняется сплошь и рядом, что вот эти расхожие обыденные представления о том, что наука доказала, просто ложны. Ведь на самом деле, если она и доказала, то это что-то совсем другое. И вот эта математическая база, опять же, с точки зрения Флоренского, этому и помогает. Он для этого же рода занятий использует также термин «отрицательная философия». Заимствуя его у Шеллинга, и отрицательная философия, говорит он, исследует возможность и невозможность чего-либо. Тогда как положительной реальности и нереальности. И, соответственно, тоже очень красиво он цитирует здесь, в одной из своих рукописей 1919 года, слова французского физика Франсуа Араго, которые звучат так: «Тот, кто вне области чистой математики произносит слово „невозможно“, лишён благоразумия». И, безусловно, Флоренский присоединяется здесь к тому, что говорит Араго.

И действительно, вот как такое выправление понятий, расчистка мусора, который загромождает современное сознание и мешает нам услышать обращённый к нам голос Бога, призыв Бога, мешает нам. Вот эта расчистка — это как раз то, как он видел главную роль, на что может работать математика. Интересно, что в таком плане, как я уже сказал, он пытался читать лекции по энциклопедии математики студентам Московской Духовной Академии. Но, например, в начале 1920-х годов, когда он будет читать лекции совсем другой аудитории, он будет читать лекции художникам во ВХУТЕМАСе, Высших художественно-технических мастерских. Он там будет читать курс, который в рабочем виде назывался, был посвящён анализу перспективы, но, по сути дела, был вообще достаточно продвинутым математическим анализом пространственной организации произведения искусства вообще. И он прямым образом описывает то, что он пытается делать, очень похоже. Он говорит, что художник есть, или пока не должен быть, неким чистым оком, взирающим на мир, чистым оком человечества, которым оно созерцает реальность. И поэтому очень важно философски оберегать художника. И, опять же, он делает, по сути делая то же самое. Он делает некую подготовительную работу для того чтобы очистить взгляд, и, соответственно, этот взгляд мог увидеть реальность духовного мира и выразить его в произведениях искусства. То есть, опять же, это та же задача, но подстроена немножко под другую, новую, аудиторию. На самом деле, Флоренский практически, занимаясь чем угодно, занимался одновременно апологетикой и миссией. Раз уж я об этом заговорил, приведу один очень интересный текст. Он не так давно был опубликован, но не очень хорошо известен. На самом деле, из наследия Флоренского до сих пор очень плохо опубликованы очень важные вещи, а именно это огромное количество дневниковых записей, записных книжек, которые он вёл на протяжении всей жизни. Они могли не за все годы сохраниться, но, тем не менее, их много. А там много чего интересного. Отец Андроник Трубачёв успел опубликовать...

Константин Мацан

— Это внук отца Павла Флоренского, недавно от нас ушедший.

Владислав Шапошников

— Да, это внук отца Павла Флоренского. Такую тетрадку «Труды и дни» — это дневниковые записи 1921–1922 годов. И там есть запись от 23 сентября 1921 года, где Флоренский рассказывает, что он тут целую неделю сидит на Восьмом съезде электротехников. Возможно, многие из вас знают, что Флоренский, начиная примерно с 1919 года, начинает работать в области электротехнического материаловедения, т. е. работать как инженер. Естественно, вот он на инженерном собрании. Более того, он там делает доклад про вычисление градиента на витках обмотки трансформаторов. Ну, это, опять же, математическое решение прикладной инженерной задачи, расчёт некоторый. И, соответственно, он там говорит о том, что ему казалось, что он доклад сделал плохо, что всё как-то да, но, тем не менее, потом оказалось, что аудитория была очень довольна, вообще это произвело большое впечатление.

И он по этому поводу комментирует это следующим образом. У меня будут только небольшие отрывки. «Но, видимо, моя молитва к преподобному Сергию, которого я просил помочь мне, не ради моего самолюбия, а ради церкви, чтобы не смотрели на духовенство презрительно, помогла». И чуть дальше говорит. «Ведь и в академию я пошёл ради соединения светского общества с духовным, желая войти в духовное как представитель светского, а теперь в рясе я выступаю, желая войти в светское как представитель общества духовного». Здесь он указывает на вещь, которая производила огромное впечатление на современников. Флоренский, работая в советских учреждениях, практически, пока это было возможно, до 1928 года, до первого его ареста, ходил в подряснике. То есть он своим даже внешним видом показывал, что он представитель общества духовного. Он принадлежит церкви. И, соответственно, говорит о том, что он очень рад, что так получилось, пусть и не его усилием, а помощью Божьей. И дальше заканчивает эту заметку потрясающей фразой. «С трансформаторами, может быть, вытащу Господу хоть одну душу».

Константин Мацан

— Интересно.

Владислав Шапошников

— То есть вот смотрите. Опять же, с одной стороны, перед нами инженер, который рассказывает, каким образом проводить измерения, связанные с электрическими трансформаторами. А с другой стороны, перед нами член церкви, который озабочен духовным деланием, как он там пишет, «ловитвой, на которую его посылает Господь». То есть это присутствует одновременно. И это, на самом деле, почти во всём, что делает Флоренский, вот два этих момента. Он, с одной стороны, исследователь, а с другой стороны, он член церкви, и он осуществляет некое апологетическое действие.

Константин Мацан

— Владислав Шапошников, заведующий кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ имени Ломоносова, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Вот я хочу к одному примеру обратиться из Флоренского, вот из стыка науки и веры. Почему именно к нему?

Потому что для его понимания моих скудных математических знаний хватает. Это вот его работа о типах возрастания, где Флоренский вводит читателя в то, что существует два типа бесконечности, актуальная и потенциальная, и скажем слушателям, что потенциальная бесконечность — это вечно n плюс 1, ещё плюс 1, ещё плюс 1, и можно так до бесконечности прибавлять ещё плюс 1. А актуальная бесконечность, сейчас я, может быть, скажу какую-то глупость, но как я это понимаю, это вот действительно всё, что есть сразу, там уже ничего не прибавишь, это просто всё. И она актуально есть. И с чем в богословии это сопоставляет Флоренский? С образом и подобием Бога в человеке. Вот образ этот в человеке, образ Божий — это то, что в каждом человеке есть просто всегда, от рождения, от творения, потому что человек и есть образ Божий. А вот подобие — это то, что всегда нужно достигать, поэтому святых называют преподобные, очень уподобившиеся Богу, но это вот та самая потенциальная бесконечность, потому что нет предела совершенства, потому что никогда человек не становится вполне подобен Богу, он может только приближаться, приближаться, приближаться, но ещё можно ещё плюс 1, ещё чуть ближе, и никогда до конца не достигаешь. Вот я так своими гуманитарными мозгами понимаю, как Флоренский сопоставляет язык математики: актуальная бесконечность — это образ Божий, может быть, так выражено, а потенциальная бесконечность — это подобие Божие в человеке. И вот он показывает слушателям, что... зрителям, читателям своим, что вот как бы одна и та же какая-то реальность описывается, ну что ли, двумя языками — языком математических символов и языком нравственного богословия. И у Флоренского есть такие слова, что это не просто похоже, это не просто как бы параллели, это какое-то по существу тождество, единство, потому что реальность — она одна. Вот я как бы так это считываю. Как в вас, как в философе и математике, вот такого рода построения Флоренского, может быть, в моём неверном пересказе отзываются? Если неверно, то поправьте меня.

Владислав Шапошников

— Константин, ну смотрите, тут несколько моментов сразу, поэтому надо решить, с какого начинать комментарий. Но давайте начнём комментарий вот с конца, да, с того, что Флоренский говорит, что та математика, которую он предлагает, и которой вроде бы он даёт некую аллегорического типа интерпретацию в богословском контексте, на самом деле это никакие не аллегории, а это, как он пишет, необходимо мыслимые схемы. На самом деле в самой работе 1906 года «О типах возрастания» он поясняет это очень просто. Он говорит, что достаточно долго существовало превратное, неправильное представление о том, что такое математика. Это представление состояло в том, что математика изучает величины, и, соответственно, она может работать только с количеством, а с качеством не может. И поэтому понятно, что это сильно ограничивает её. Но современная математика понимается совершенно по-другому. Математика больше не является наукой о величинах. Основные базовые понятия математики — это понятие множества и понятие функции.

Оба понятия предельно универсальны, и они работают абсолютно везде, где происходит познание чего-либо, где работает сознание и так далее. То есть вот в самом тексте пояснение такое. Но здесь можно задать другой вопрос. Можно задать вопрос, не происходит ли, не выбирает ли Флоренский неким случайным образом что-то из большой копилки, из большого арсенала математических структур и результатов, и есть некая случайность в том, что он с чем соотносит. Но здесь надо сказать, что Флоренский свою собственную позицию, которая на протяжении, в общем-то, она сформировалась ещё в годы первого студенчества в Московском университете, он её будет придерживаться до конца жизни, он её будет характеризовать позднее как математический идеализм. Это его собственный термин. Но речь идёт, по сути дела, о скорее, ну слово «идеализм» здесь означает примерно то же самое, что платонизм. То есть речь идёт о представлении, которое очень хорошо нам известно. Это представление, которое можно встретить ещё у какого-нибудь, не знаю, Филона Александрийского, как раз в окрестности рубежа Старой и Новой Эр, который как раз пытается соединить библейскую картину мира и платонизм.

И он описывает Бога-Творца как некоего Архитектора, который сначала создаёт некий прекрасный проект, а потом уже его реализует. Вот этот прекрасный проект — это некоторый чертёж, некоторая структура. При этом надо понимать, что греческая и латинская архитектура была суперматематизированной. То есть эти построения... То есть надо понимать, что этот план, о котором говорит Филон Александрийский, это по сути дела некое математическое описание точное. И это математическое описание едино, и оно одно, единственно. Из этого, правда, не следует, что в этом описании используются исключительно какие-то простейшие, в частности, непрерывные функции или непрерывные объекты. Там используются самые сложные объекты. Поэтому это единство, оно с точки зрения структуры, с точки зрения формы, как любит говорить Флоренский, оно устроено достаточно сложно. Это такая слоистая или зернистая структура. То есть в этом смысле вот это самое всеединство у Флоренского в её основе является таким одновременно дискретным в своей структуре. Но эта дискретность не приводит к тому, что это единство распадается на несвязанные куски, поскольку эти самостоятельные дискретные формы на самом деле являются частью некой целостности. И эта целостность, она в каком-то смысле есть изначальный замысел Бога о мире. В каком-то смысле здесь всё на своём месте. Поэтому мы можем сказать, откуда Флоренский знает, что в этом замысле, где стоит. И здесь мы на самом деле подходим к очень важной теме. По сути дела, здесь есть парадокс один. Дело в том, что отношение и то, что Флоренский говорит про математику, профессиональным математикам, его современникам, да и не только, и сейчас было очень трудно воспринимать. Почему? Потому что Флоренский во многом говорит о математике как мистик. Он в каком-то смысле описывает математику в эсхатологической перспективе.

Константин Мацан

— Как интересно.

Владислав Шапошников

— То есть речь идёт о том, представляете, да, то есть математика для него — это та самая божественная математика, в соответствии с которой мир создан. Можно спросить, откуда ты, Флоренский, знаешь что-то об этом?

Но в каком-то смысле, да, да, я знаю, но я знаю там, да, в эсхатологической перспективе, когда познаем, как мы сами познаны, да, вот там уже, да, то есть это некое знание, которое здесь ещё его вроде нет, оно будет где-то там, да, так сказать, в конце пути, но одновременно оно и здесь есть. Это та самая знаменитая двойственность эсхатологии, которой знаменито славится Евангелие от Иоанна, и будет, и уже есть. Вот это знание будет, но оно в каком-то смысле уже есть. Оно будет именно потому, что оно в каком-то смысле уже есть, в той мере, в которой оно уже есть. Это вот сейчас и в эсхатологической перспективе всё время связано. И поэтому, когда Флоренский говорит про математику, это всё время очень чувствуется. Ну, например, у него есть в 1902 году, он на тот момент студент третьего курса университета, он пишет очень интересный текст. Естественно, он был напечатан только не так давно. Это такой набросок, который у него в рукописи назван просто «План речи». Он собирался выступать на эту тему на студенческом математическом кружке в университете. И в этом «Плане речи» он говорит о том, что мы как-то неправильно понимаем математику. Она для нас набор неких абстрактных структур, и всё. И это что-то вроде занятия математики, но в математике он употребляет «коллекционирование скелетов», как он пишет. И продолжает: «Пусть это поле костей покроется тем, что даёт им возможность задвигаться и действовать. Пусть формулы не будут формулами в возможности, а станут формулами в действительности, формулами чему-нибудь. Пусть они свяжутся между собою, с конкретностью. Пусть они перестанут быть пустым единством без множества, которое они должны объединять». Может быть, не очень видно, но здесь очень прозрачно Флоренский на самом деле намекает на начало 37-й главы из «Пророка Иезекииля». Да, вот эти самые введения этих самых поля мёртвых костей разрозненных. А потом что с ними происходит? Действием Божьим они начинаются срастаться и соединяться, как они должны быть. Потом они покрываются плотью, и, наконец, они оживают. Перед нами явно образ Воскресения. И в определённом смысле вот так Флоренский смотрит на математику. Вот математика, которую он хочет, — это та математика, которая — Воскресение. Это те самые кости, которые уже не разрознены, и кости, которые разложены по коробочкам. Это современная математика. Это кости, которые представляют собой скелет, образующий основу живого существа.

Это вот такая математика. Где её взять? И на самом деле очень заметно, что вот эта вот некоторая эсхатологичность, некая пророческая. Поэтому понятно, что математика, которую говорит Флоренский, — это всё-таки не та математика, которую мы можем предъявить. Это некая математика, которая в лучшем случае — проект, а может быть, действительно, пророчество о неком, так сказать, эсхатологической перспективе. Именно поэтому современным Флоренскому математикам у нас есть отзывы на реакции двух очень крупных математиков, которые были его современниками, которые были его близкими друзьями. Это Николай Николаевич Лузин и это Дмитрий Фёдорович Егоров. И обе реакции говорят о, в общем-то, отрицательном отношении к работам Флоренского. Дело в том, что Флоренский писал некие работы по математике на протяжении всей своей жизни. Он начал это, будучи студентом Московского университета, и вплоть до сталинских лагерей, где он будет, например, пытаться решить проблему четырёх красок — знаменитую. Да, решить ему не удалось, но это, как мы сейчас понимаем, и невозможно было сделать.

Это только в 70-е, 1970-е годы было сделано с использованием компьютера.

Но тем не менее он, в общем, пытается с ней сражаться. Представляете, да, человек в концентрационном лагере занят тем, что он пытается решить математическую проблему века, на протяжении всей жизни. Причём он сам считал, что это важная часть его наследия. Он действительно указывал, что вот работы по математике, которые он создал, он сам себя воспринимал как математик. Но вот смотрите реакция Николая Лузина, его близкого друга, который его, на самом деле, очень любит и очень ценит. Причём Лузин это пишет, это очень интересное письмо, написанное летом 1908 года. Николай Лузин после очередной поездки в Сергиев Посад к Флоренскому, он пишет письмо своей жене, Надежде Малыгиной, рассказывая про свои впечатления. И я небольшой кусочек только процитирую. «Но как только он показал, (он — Флоренский), показал мне свои работы по математике, — пишет Лузин, — опять старое зашевелилось во мне мнение». Лузин учился вместе с Флоренским, он был, по-моему, на год младше его, и он его знал со студенческих ещё лет. Старое зашевелилось во мне мнение. Все его работы не имеют цены в области математики. Намёки, красивые сравнения, что-то уповающее, обещающее, дразнящее, манящее и безрезультативное«. То есть вот результата, какого-то конечного результата математики, который здесь и сейчас, который можно напечатать в математическом журнале, нет. Не случайно, Алексей Фёдорович, в воспоминаниях о разговорах с Алексеем Фёдоровичем Лосевым сохранился эпизод, когда Лосев пересказывает свой разговор с Дмитрием Фёдоровичем Егоровым, другим очень крупным математиком московским того времени, как раз о «Мнимости в геометрии» Флоренского, на что Егоров достаточно раздражённо говорит, что это всё студенческие домыслы, печатать это нельзя. Напомню, что работа «Мнимости в геометрии», его математическая основа, была написана не в 1922 году, она была написана в 1902 году студентом Флоренским, студентом третьего курса. А дальше она была дописана, доработана только и уже издана как книжка «Мнимости в геометрии» в 1922 году. Так вот, но печатать это нельзя, — говорит Егоров. То есть нету математического результата. А та модель, наглядная геометрическая модель мнимости, которую строит Флоренский, вот эта двухсторонняя плоскость, с математической точки зрения она ущербна. Она неоднозначна. У нас не всегда получается однозначно вот этот геометрический объект, объекты соотнести с вот этими расширенными точками, его соотнести с комплексными числами. То есть с точки зрения профессионального математика она ущербна. Она не может работать. А для Флоренского она работает. И на самом деле очень интересно, что вот эта парадоксальная вещь, то есть математика, которой занят Флоренский, — это не та математика, которую может оценить как математик профессиональный работающий математик.

Константин Мацан

— Мне кажется, вы так вот нам точно сказали, упомянув, какую математику для себя продумывает Флоренский, — она апологетическая математика или математическая апологетика. Или вот я сейчас вас слушаю и думаю, как-то хочется это назвать, может быть, такая эсхатологическая математика. Математика, которая — средство обращения человека к последним смыслам. Но вот у нас уже фактически закончилось время разговора. Может быть, есть что-то, что ещё важно сказать очень коротко про Флоренского и про его понимание веры и науки, религии и математики, что вот мы ещё не успели сказать.

Владислав Шапошников

— Попробую очень коротко. Во-первых, я вот последнюю линию завершу по поводу вот этого странного, несколько даже раздражающего для профессионального математика способа понимать математику. На самом деле, в чём оно состоит, очень тонко почувствовал Сергей Фудель, который как раз, будучи совсем молодым человеком, застал вот эти лекции Флоренского — десяток, может быть, даже начало двадцатых годов. Вот что писал Фудель много лет спустя, о впечатлении, которое у него осталось. «А это, писал он, не рационалистическая попытка примирить религию и науку, а какое-то отведение всей науки на её высочайшее место под звёздное небо религиозного познания. Казалось, что ещё немного, и ботаника, и математика, и физика заговорят человеку ангельскими языками, словами, свойственными именно этим точным наукам, но проросшими в вечность и омытыми там от нетленного источника». И чуть дальше он говорит, что я не знаю, можно ли это вообще осуществить, или эта новая наука будет только в Царстве Божием. То есть, мне кажется, вот что Фудель очень чётко вот эту специфику поймал.

Константин Мацан

— Ну, это, наверное, лучшее такое завершение для нашего разговора. Спасибо огромное, Владислав Шапошников, заведующий кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ имени Ломоносова, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер» и был нашим проводником в мир наследия отца Павла Флоренского, в мир его мысли о науке и религии, о вере и математике, о богословии и математике. Спасибо огромное.

Мы на этой неделе ещё продолжим разговор об отце Павле Флоренском. У микрофона был Константин Мацан. Дорогие друзья, до новых встреч. Спасибо.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем