У нас в гостях был доцент философского факультета МГУ, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук Илья Вевюрко.
Разговор шел об особенностях Православия в сравнении с исламом и основных отличиях этих двух религиозных мировоззрений, в том числе, касающихся догамтов боговоплощения и о Троице, а также личности Иисуса Христа.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных главным отличиям православия от других религиозных традиций.
Первая беседа со священником Антонием Борисовым была посвящена особенностям православия в сравнении с другими христианскими конфессиями (эфир 20.07.2026)
Вторая беседа со священником Георгием Думби была посвящена особенностям православного христианства в сравнении с иудаизмом (эфир 21.07.2026)
Ведущий: Константин Мацан
Константин Мацан:
— «Светлый вечер» на Радио «ВЕРА». Здравствуйте, уважаемые друзья! В студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы, напомню, продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе с 8 до 9 у нас выходят. И мы говорим о православном христианстве в сопоставлении с другими религиозными традициями. И я в начале каждой программы обязательно проговариваю как некую установку то, что в такого рода разговоре у нас нет и не может быть цели кого-то в чём-то обличать, и выставить вперёд указательный палец и говорить: вот, там, какие-то люди, которые верят неправильно, и мы хотим вот эти неправильности разобрать. Нет, не такова наша установка. По крайней мере, мне интересно в этом цикле поговорить о православном христианстве, о своей традиции в сопоставлении с иными, потому что часто в таком сопоставлении более рельефно проявляется красота своей традиции. Какие-то вещи, которые обычно воспринимаешь как должное, как привычное, как само собой разумеющееся, начинают играть особенным цветом, потому что вдруг понимаешь, что вообще не везде так. Вот такой у нас подход. И сегодня на очереди разговор про православное христианство и ислам. И проводником в эту очень непростую, чувствительную во многом тему для нас станет Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета Московского государственного университета, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук. Добрый вечер.
Илья Вевюрко:
— Всем здравствуйте.
Константин Мацан:
— Мы с вами не в первый раз уже на волнах Радио ВЕРА беседуем, и это очень радостно, что такие традиционные в каком-то смысле встречи у нас случаются. Ну вот вы — философ религии, как я вас и объявлял, вы в МГУ работаете на кафедре философии религии и религиоведения, и в ПСТГУ на кафедре философии и религиоведения. И с кем, как ни с вами, поговорить в таком компаративистском духе. И вот если бы вам нужно было, минуя большое количество деталей и подробностей, выделить ну какой-то один ключевой момент, такую нить Ариадны, за которой можно пойти, или как бы какой-то вот такой кусочек клубка, чтобы за него потянуть, из него, как из главного принципа, вывести некое указание на определяющую разницу между православным христианством и исламом, — на что бы вы указали?
Илья Вевюрко:
— А, вы спрашиваете о разнице. Я вначале думал, когда вёл, вашу речь, так сказать, отслеживал, что вы спросите о главном принципе самого ислама. Но если начинать с разницы, то я бы сказал, что здесь есть два ключевых момента. На самом деле их нельзя разделять, они для мусульман относятся к одному. Но для нас они относятся к двум ключевым догматам нашей веры. И даже символический строй нашей, скажем так, богослужебной жестикуляции — и у господствующей, так, как до революции говорили в Церкви, и у старообрядцев — этот символический строй, выраженный в троеперстии или двуперстии, он же указывает на два основных догмата православной веры: это Троица и Боговоплощение. И эти два догмата ислам уже в Коране, то есть в самом первом своём откровении, которое является главнейшим текстом, несопоставимым даже с другими по своему значению в исламе, энергично отрицает. Причём это не случайное совпадение. Ислам является в тот мир, где уже есть христианство и где, более того, христианство и иудаизм в глазах основателя ислама противостоят язычеству. И он как бы хочет вернуть эти две религии к их первоначальной чистоте. Он считает, что они уклонились в какие-то заблуждения. Соответственно, с иудаизмом здесь возникает конфликт по линии, прежде всего, избранности евреев. Этот конфликт продолжается по сей день, как мы знаем, хотя не всегда он был в такой горячей фазе, как, скажем, сейчас между Израилем и Ираном. Но, тем не менее, принципиально, вероучительно он наличествует. А с христианством — по линии учения о Божественной Троице и учения о Боговоплощении.
Константин Мацан:
— Тогда вот на фоне этого что является осью исламского религиозного мировоззрения?
Илья Вевюрко:
— Таухид, конечно, то, что на арабском называется таухид, то есть единичество, буквально — как переводят обычно, единобожие, но от слова вахид — «один», буквально это единичность. То есть это, конечно, единобожие, но сам принцип, что Бог может быть, или, вернее, должен быть ограничен числом один. И таким образом формируется система, в которой всё сводится к центру, представляющему собой единичное лицо. И я встречал мусульман, которые даже говорили: «Аллах не есть личность». То есть не так важно, что это лицо, как важно, что он один. Но личность — не личность, в общем-то, здесь терминологическая проблема. Я не уверен, что так ставили вопрос вообще в ранней исламской философии — есть ли Бог личность или не есть. Поэтому здесь мы должны быть всегда осторожны, не возникает ли здесь спора о словах в какие-то более поздние эпохи в связи с другими культурными контекстами. Тем не менее то, что так говорили не какие-то мусульманские пантеисты, а самые обыкновенные мусульмане, с которыми мне приходилось общаться, — это, конечно, тоже не случайно. Это связано с определёнными противоречиями, которые возникают при попытке рассмотреть личность как абсолютно единую. Поэтому именно принцип единства как таковой здесь является ключевым, и он придаёт... Соответственно, один палец, поднятый кверху, тоже, вот этот известный нам жест, — он действительно встречается в исламе, встречается нередко, и не обязательно это террористы какие-то, хотя, так сказать, от них этого жеста тоже можно ожидать. И вот этот принцип, он очень простой, всё сводящий к одному. Он придаёт колоссальную энергию этой вере, поскольку ценой простоты решения мы часто высвобождаем очень сильную энергию. Может быть, не на очень длинной дистанции, но высвобождаем.
Константин Мацан:
— Вы знаете, сразу возникает вопрос... Сколько мне доводилось общаться на вот такие темы, сопоставление разных религиозных традиций, и наблюдать за дискуссиями религиозных апологетов, очень часто говорится про... ну, про то же самое с другой стороны — про Боговоплощение как такой уникальный момент в христианстве. И в чём его уникальность, помимо догматической? В том, что это указание на какую-то запредельную близость человека и Бога. И, казалось бы, если Бог стал человеком, то это проявление какой-то очень большой любви и милости. И действительно, если человек чает, стремится быть к Богу ближе, то, казалось бы, где же ещё ближе, чем вот в фигуре Богочеловека. То есть кажется, что это что-то очень привлекательное, очень хорошее, очень плодотворное. Тогда почему это так энергично отрицается?
Илья Вевюрко:
— Ну, если воспользоваться аргументацией самих мусульман, которая опять же начинается в Коране... Там, когда отрицается, что Милосердный взял Себе сына... Пусть здесь мы можем увидеть неверное, неточное понимание христианского догмата, но это можно дальше экстраполировать и на то, что Он стал человеком, что Он поселился в утробе Девы... То Коран очень лаконично тоже говорит: «Превыше Он этого». То есть Бог не унизился бы никогда до того, чтобы встать в уровень со своими творениями. Высшее блаженство творений состоит в созерцании Его величия и в поклонении Его величию. Здесь строго однонаправленная в этом смысле система. Нельзя сказать, что она выдержана в этой однонаправленности от и до, потому что, скажем, первые два эпитета Аллаха, Рахман и Рахим, в общем-то, оба могут быть переведены как «любящий», «милостивый», «милосердный». Уже из классического перевода видно, что они однокоренные, и они однокоренные также с древнееврейским словом «рехем», которое означает изначально материнскую утробу. И вот наша «утроба щедрот» в церковнославянском или благоутробие — это вот отсюда идёт семантика. Так что Аллах этим обладает согласно Корану, и человек — носитель многих атрибутов Аллаха. Вот в этом плане тоже интересно в исламе. Даже имена мусульманские — они же даются по атрибутам Аллаха часто. Ну, либо это «раб милости» — Абдуррахман, допустим, либо это какая-то там фамилия Рахимов есть, например, Рахмонов. То есть что-то сближает человека с Богом. Тема образа и прообраза в исламе глубоко дискуссионна. Есть утверждающие, что человек создан по образу Аллаха, есть утверждающие, что Аллах настолько ни с чем не сопоставим, что так говорить нельзя. Но, тем не менее, это первое утверждение тоже существует в традиции. Однако мистика единения с Богом, вот этого ипостасного единения, которое стоит в центре христианства, оно мусульманам совершенно непонятно. Поэтому там возникает в суфизме мистика абсолютного слияния, напоминающая некоторые восточные мистические учения, с одной стороны. А с другой стороны, в исламе, который считает себя более чистым и нередко даже отрицает суфизм, хотя суфизм — весьма древнее, кстати сказать, учение, поэтому там в плане первенства всё довольно трудно... Но, скажем так, условно, в ортодоксальном исламе, скорее, предпочитается тезис, что Бог строго вертикально доминирует над бытием, и высшее блаженство твари заключается в том, чтобы поклоняться Ему, в этом её блаженство и предназначение. Кстати, мне мусульманский Бог во многом напоминает Бога кальвинизма, если говорить о христианстве. Кальвинизму воплощение как-то не мешает видеть похожего Бога.
Константин Мацан:
— Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета Московского государственного университета, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Вы упомянули суфизм — аскетическую мистическую практику, аскетическое мистическое учение, течение в исламе, действительно появляющееся достаточно рано в самом исламе, не какое-то позднее. И христианство знает свою мистику. Да, давайте для слушателей всё-таки поясним, что мы не имеем в виду мистицизм, дурной мистицизм, со всякими видениями, экзальтациями. Мы говорим о мистике в строгом таком религиоведческом смысле слова, как о неком таком внутреннем делании. В этом смысле христианский исихаст — это тоже некая мистическая традиция. А вот в этом смысле...
Илья Вевюрко:
— В богословском даже смысле слова, я бы сказал.
Константин Мацан:
— А вот всё-таки между христианской мистикой, знающей Боговоплощение, и мусульманской мистикой, суфизмом, не знающим, не признающим Боговоплощение, больше общего, как всё равно мистики, или различного?
Илья Вевюрко:
— Это очень спекулятивный вопрос, потому что на него будут отвечать в зависимости от некой изначальной установки.
Константин Мацан:
— А вот вам как исследователю, как философу религии, вот на что хотелось бы скорее внимание обратить? На то, что это и то, и то мистика, и в этом смысле там больше неких общих мотивов, или есть какой-то пункт, где есть прям серьёзное расхождение?
Илья Вевюрко:
— Я, конечно, отвечу от себя, да, но просто предварительно, как пропедевтически, нужно заметить, что интересно. Этот тезис, допустим, что здесь много общего, — он непроверяем эмпирически. Потому что человек не может быть одновременно христианским и мусульманским мистиком. Это человек, либо смотрящий со светской точки зрения, либо известные нам традиционалисты, которые в России группировались близко к евразийству, скажем так, и до сих пор группируются, — это совпадение во многом случайное, но, тем не менее, а в чём-то и не случайное. Они видят как бы некую традицию... Ну, это и Генон на Западе, который стал мусульманским мистиком, в итоге он принял ислам именно мистического толка. Были те, кто пытались остаться на этом уровне синкретизма, какие-нибудь там авторы таких книг, как «Великие посвящённые» и так далее. Надо всегда иметь в виду, что ни одна традиция тебя с такими взглядами не примет. Если Генон стал мусульманином, то, значит, он произнёс шахаду. То есть ты должен определиться.
Константин Мацан:
— Что такое шахада, давайте поясним.
Илья Вевюрко:
— Мусульманский символ веры, так называемый. Очень простое изречение о том, что нет Бога кроме Бога, и Мухаммад — посланник Его. Произнесение которого, этого изречения, согласно исламской ортодоксии, уже делает тебя мусульманином, даже если ты ещё не обрезан. Поэтому, в принципе, в ислам очень легко войти. Но для тех, кто любит играть с такими вещами, я сразу предупрежу, что из него не так легко выйти.
Константин Мацан:
— Почему?
Илья Вевюрко:
— Потому что, строго говоря, по шариату человек должен быть казнён за выход из ислама. И есть страны, где это действует. Ну, по крайней мере, для мужчин, например, в Иране этот закон действует сейчас, по сей день. Я думаю, что это не единственная такая страна, просто из известных мне и где я сам побывал. Для женщин — пожизненное заключение. Поэтому ты можешь случайно, как бы в шутку, но при свидетелях произнести шахаду, и с чьей-то точки зрения ты уже будешь вероотступником, если ты потом не будешь вести мусульманский образ жизни или, по крайней мере, его декларировать хотя бы. Поэтому с этим не нужно играть. Ну, вообще говоря, мне бы хотелось, чтобы у нас к крещению относились хотя бы с долей той серьёзности, с которой в Иране относятся к шахаде. Конечно, не чтобы кого-то казнили или сажали в тюрьму, но чтобы сам человек трижды думал, прежде чем лезть в купель.
Константин Мацан:
— И понимал ответственность.
Илья Вевюрко:
— Понимал ответственность, да. И прежде чем крестить ребёнка, на самом деле, тоже. Но это отдельный большой разговор. И вот, говоря о мистике. Конечно, когда мы читаем, уже переходя на религиозные позиции, когда мы читаем некоторые тексты мусульманских мистиков... Могу порекомендовать, например, найти такую подвижницу раннего как раз зухда, раннего исламского аскетизма и как бы протосуфизма, как Рабия аль-Адавия. Ну, её изречения напоминают изречения, скажем, египетских отцов вот в алфавитном патерике и в такого рода произведениях. Её любовь к Господу... Она подчёркивает именно любовь, и то, что знаменито её юродство, когда она ходила с факелом и с ведром воды, желая поджечь врата рая и затушить огонь ада. Зачем? Чтобы верующие стремились к Богу не из-за страха мучений и не из-за желания наслаждений райских. Это очень ранний период, по-моему, VII век или VIII нашей эры. И тоже наверняка найдутся мусульмане, которые скажут, что это уже ересь, это уже суфизм и нечестие. Но ведь и православные найдутся, которые такое юродство, если оно не чётко занесено в святцы, поставили бы сразу под сомнение. Только когда им предъявили бы документ, значит, они бы, может быть, отступили и переключились на критику чего-нибудь другого. Тем не менее я узнаю в этом что-то очень сродное и близкое. Меня даже иногда посещает мысль: а не христианская ли это подвижница, жившая там где-то в иракских пустынях и принимаемой мусульманами за свою? Но, в принципе, я этого исторически не исключаю, хотя никаких таких данных у нас нет. Вместе с тем, если мы переходим на более теоретический уровень, то мы видим, что прежде всего христианская мистика — это мистика, в которой действует принцип сохранения ипостаси. Вот так можно это назвать. Причём сохранение ипостаси каждого сотворённого существа, имеющего бессмертную ипостась, как минимум, оно связано явным образом с ипостасностью самой, Лица самой Троицы. И поэтому можно сказать, что само понятие Лица, которым мы пользуемся... Да, тут кто-то обвинит меня, наверное, в персонализме, хотя я никогда не увлекался философией персонализма, очень плохо её знаю. Но понятие Лица...
Константин Мацан:
— Я бы вас не обвинил.
Илья Вевюрко:
— Спасибо.
Константин Мацан:
— Я как человек, читающий спецкурс «Персонализм в русской философии», к персонализму отношусь с интересом и творческим уважением.
Илья Вевюрко:
— А я, на самом деле, мало очень его касался. Но мне представляется очевидным, что учение о Лице, о Личности как некоем неразложимом начале и несводимом к другим начале, которое в христианской культуре присутствует — и, естественно, может впадать и в свои ошибки, и ереси, и может присутствовать в чистом виде, — оно, собственно говоря, проистекает из троичного догмата. Причём мы не можем так сказать о самой человеческой личности, что, скажем, до христианства её не было. Мы находим отчётливые личностные черты и в текстах Древнего Востока, и Античности, и Ветхого Завета, и других, но вот она как бы не тематизировалась философски.
Константин Мацан:
— Давайте всё-таки немножко для слушателей поясним: как связано то, что человек — лицо, с догматом о Троице?
Илья Вевюрко:
— Ну, прежде всего, говоря о самой Троице, мы находим, что Ипостаси как бы несводимы друг к другу, то есть ни одна из них не является по отношению к другой чем-то вторичным и производным. Она рождается или исходит, да, Сын и Дух рождаются и исходят от Отца, но при этом они не только существуют вечно, но они соравны Отцу. Вот здесь у мусульман и иудеев начинается сбой при попытке понять христианство. Да, начинается поле для критики: они начинают утверждать, что это многобожие, которого здесь, конечно же, нет, потому что Они не только Равны, но и Едины. И у Них нет как бы никакого пространства для противопоставления Друг Другу. Это парадоксальный очень догмат. Понять его невозможно, вывести как-то из человеческой мысли невозможно. Но стоять на его отрицании, утверждая другое, — это, конечно же, возможно. Такие ереси были в христианстве, внутри самого христианства. И некоторые образованные мусульмане, знающие историю христианства, — они говорят: «Да-да, вот мы близки как раз к вашим арианам, например. Вот они были правы на самом деле, они были ближе к первоначальному христианству». Есть такая риторика.
Константин Мацан:
— Ну а человек — лицо, ипостась — в силу того, что он сотворён по образу и подобию Бога?
Илья Вевюрко:
— Да, человек сотворён по образу и подобию Божьему, причём образ всей Троицы находят и в каждом отдельном человеке. Но вместе с тем есть у святых отцов и такая линия, что человеческий род является образом Троицы, его первоначальная ячейка троична — это семья: супруги и ребёнок. Это не модернисты придумали, что это образ Святой Троицы, а начиная со святого Мефодия Олимпийского и далее, от отца к отцу, эта мысль повторяется. И вообще сама идея Церкви как единства, в котором мы, не растворяясь друг в друге, в то же время оказываемся единым сердцем и едиными уста, — она, конечно, связана тоже с догматом о Троице, во всяком случае. И этого понимания в исламе нет, про иудаизм сказать сложнее. Про иудаизм мы сейчас не говорим. Вместе с тем в исламе, в суфизме возникает мистика, связанная с парадоксами Абсолюта. Кто изучал философию, опять-таки знает, что Абсолют по самому понятию о нём не может из себя ничего исключать. То есть у него есть как бы два полюса: на одном полюсе он из себя всё исключает, и на другом полюсе он в себя всё включает, и более того — поглощает и разрешает в себе. Разрешает в себе все противоречия... Как «совпадение противоречий» — одно из известных определений Абсолюта в европейской философии, аннигилирует любое относительное бытие, предстающее перед ним. И поэтому в целом ряде восточных мистик — причём, может быть, и не связанных друг с другом генетически, хотя там можно предполагать исторические взаимосвязи, трудно говорить, мир един, но они, во всяком случае, не доказаны на 100%, — некое предельное приближение к Абсолюту означает растворение в нём без остатка и в то же время становление им. Мы это встречаем в Адвайта-веданте и в более ранних текстах индийских, естественно, которые ещё предшествуют школам как таковым индийской философии. Поэтому Адвайта... ну, есть к чему апеллировать, скажем так, и в Упанишадах, и в Ведах.
Константин Мацан:
— Ну, про восточные традиции, индуизм и буддизм, мы в отдельном выпуске обязательно поговорим, это такой анонс для наших слушателей.
Илья Вевюрко:
— Да, кстати, в буддизме, конечно же. И мы это встречаем, ну, скажем так, в радикальных вариантах суфизма.
Константин Мацан:
— В некое растворение личности в Абсолюте?
Илья Вевюрко:
— Да. Вот растворение как мистического опыта — ну, по-видимому, это имеется в виду под тем, что переживают крутящиеся дервиши, например, знаменитый туристический аттракцион, в основе которого лежит довольно серьёзная мистическая традиция. И до растворения, в перспективе которого человек говорит: «Я есмь Истинный», — за что сожгли одного суфия, по-моему, в Ираке тоже, — «Я есмь Истинный», «Я есмь Господь» и так далее.
Константин Мацан:
— Мы вернёмся к этому разговору после небольшой паузы. У нас сегодня в гостях Илья Сергеевич Вевюрко, кандидат философских наук. Дорогие друзья, не переключайтесь.
Константин Мацан:
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук. И мы, напомню, говорим сегодня о православном христианстве и исламе, сравниваем, сопоставляем две традиции. И очень интересно, что этот разговор во многом оказывается разговором, в котором мы возвращаемся к положениям христианской веры, что, собственно, есть его цель в каком-то смысле. Но вот мне напрашивается вопрос: а есть ли в исламском богословии вообще такая категория, как благодать, очень важная для христианского богословия?
Илья Вевюрко:
— Очень интересный вопрос. Наверное, здесь мне не хватает востоковедческой квалификации, и я далеко не все мусульманские тексты знаю, ну, скажем так, доступные обычному учащемуся классических наших востоковедческих школ. Но из того, что мне встречалось, такого понятия, скорее, нет. И оно не нужно, потому что нет как такового понятия о синергии Бога и человека. Да, всё-таки благодать, как мне кажется, в христианстве происходит из этого понятия синергии. Потом ей начинают злоупотреблять в тех учениях, которые синергию отрицают, но, по сути, они уже принимают этот термин из православной традиции. Опять мне вспоминается тот же кальвинизм, где благодать, по сути дела, превращается в чисто юридическое оправдание, как бы извне наложенное на человека. Но вместе с тем этой интерпретацией нельзя ограничиться, потому что она действительно делает из грешника святого, только с его стороны нет ни малейшего, ни даже микроскопического движения, которое должно идти навстречу ей.
Константин Мацан:
— Мы с вами сказали, что в христианстве человек сотворён по образу и подобию Бога, в силу этого мы говорим, что человек по образу Бога Личности сам есть лицо, Личность, как бы мы что-то ни называли, вот некая ипостась, тот, кто есть, и он вечен — вечная душа, вечная ипостась. То неужели в исламе на человека не смотрят как на лицо, если он тоже творение Бога?
Илья Вевюрко:
— Мне кажется, что для ислама это неважно. Причём парадоксальным образом именно потому (и в этом, наверное, привлекательность ислама), что ислам смотрит от человека и смотрит на Бога при этом. В этом плане действительно не совсем понятно, что представляет собой общение праведников в раю. Хотя такие вопросы вообще не следует, наверное, задавать, потому что надо туда стремиться, как скажет, наверное, любой подвижник и любой мистик любой авраамической религии, а не рассуждать. Но, тем не менее, такие описания же есть: как жёны и мужья встретятся в раю и так далее, как там будут какие-то ещё странные существа, ипостасный статус которых, кстати, совсем непонятен. Если взять райских гурий, интересно не столько обсуждать, насколько они красивы, скажем. Хотя это тоже интересно, потому что законная жена гораздо красивее всех гурий, и тогда встаёт вопрос: а зачем они вообще нужны? Ну, по-видимому, для тех, у кого жены, скажем, не было. Тут есть логический ответ. Но что они вообще собой представляют? И если это разумные существа, то где было их искушение? Где они проявили свою свободу? Это вопросы, которые в исламе даже не возникают. У нас мы знаем, что было время, когда ангелы проявили свою свободу, было время, когда человек проявил свою свободу. Здесь не весь ислам отрицает свободу воли на самом деле. Там была схоластическая полемика между школами джабаритов и кадаритов, одни из которых утверждают, что человек всё-таки имеет способность желать доброго или злого и, соответственно, исполнять волю Аллаха или не исполнять. Аллах уже в связи с этим своё провидение выстраивает, и это похоже на наше учение о промысле. И те, кто утверждали, так же как кальвинисты, что абсолютная воля Бога всё предопределяет, в том числе и зло. Но эта полемика как бы не достигает уровня, в котором становится видна личность как таковая.
Константин Мацан:
— То есть магистральная линия — это всё-таки отрицание свободы воли?
Илья Вевюрко:
— Она встречается чаще, хотя где-то они идут ноздря в ноздрю, потому что мне встречалось и то, и другое. Но точно, наверное, можно сказать — и этот парадокс описан Вебером для протестантов, — что более энергичны и воинственны как раз те, кто отрицают свободу воли.
Константин Мацан:
— А вот вы упомянули это выражение «авраамические религии» — традиционно к ним относят иудаизм, христианство и ислам, то есть религии, ведущие своё начало от Авраама. А в чём восприятие библейской истории христианства и ислама единое, а с какого момента начинается расхождение?
Илья Вевюрко:
— Вы знаете, есть одна тема, которая действительно объединяет все три авраамические религии, ну, кроме самого единобожия, конечно. Эта тема непосредственно связана с Авраамом, почему я считаю этот термин «авраамические религии» в принципе рабочим, по крайней мере, для религиоведа. Это тема выхода. Почему Авраам был назван иври по одной из версий? Не потому, что он потомок Евера, а потому, что он иври — то есть перешедший, перешедший из города в город и вообще за город, перешедший через реку Евфрат, вышедший из родства своего. И то же самое в христианстве: «Выйдите, отделитесь, вы — народ новый». Вся эта риторика нам хорошо знакома из Нового Завета, и как бы мы ни национализировали христианство, оно всегда остаётся... У нас всегда как бы лежит в углу узелок, который можно взять, когда мы становимся гонимыми, и идти с ним по свету. Потому что есть предел, после которого ты не можешь оставаться. Неважно в каком смысле: в смысле, что ты станешь мучеником, или в смысле, что ты станешь изгнанником. Этот предел связан с тем, что тебя вовлекают в противление Богу, в совершение греха. Вот ты должен или внешним, или внутренним образом выйти в таком случае. И недаром сказано: «Будет время, когда всякий убивающий вас будет думать, что он служит Богу». И в исламе это понятие — хиджра, по которой исчисляется мусульманское время. Не календарь, а летоисчисление. Хиджра буквально значит «выход». Это выход сторонников Мухаммада из Мекки в Медину, когда в Мекке они оказались гонимыми. И эпизод, в общем-то, довольно краткий в истории ислама и не решающий сам по себе, потому что довольно быстро Мухаммаду удалось сконцентрировать такие силы, что Мекка добровольно сдалась ему и стала всё-таки главным городом ислама. Медина всё-таки вторая. Тем не менее, от хиджры отсчитывается, как у нас от Рождества Христова, история этой религии. И те, кто выселились с Мухаммадом вместе, они назывались мухаджиры, то есть выселяющиеся. И это название стало общим для всех, кто на пути ислама оставляет, ну, как в Евангелии сказано, отца или мать, жену или сына и так далее, родство своё, богатство своё, и выселяется на этом пути. Вот это действительно объединяет эти три религии, эта тема. Она парадоксальным образом делает их способными к взаимному обмену верующими, потому что любому представителю этих религий можно сказать: «Ну, разве ты не выселился уже, разве ты уже не оставил своих отцов?» И она задаёт даже некоторые возможности отношения, сближения или союзничества — то, что сейчас модно тоже в определённых кругах в России по отношению к тому, что ислам называет джахилией, то есть к языческому миру, к миру, который вообще поклоняется идолам и не принимает единого Бога. То есть исторически эти сближения, ну, имеют тоже некоторые основания, хотя никоим образом мы не должны эти тенденции, ведущие к экуменизму, каким-то образом одобрять. Но нужно понимать, что некоторые основания у них есть.
Константин Мацан:
— А правильно ли я понимаю, что Иисус Христос для исламской традиции — это почитаемый пророк?
Илья Вевюрко:
— Да, и даже больше того — посланник, предшествующий Мухаммаду и, как они считают, предсказавший Его.
Константин Мацан:
— А в чём они эти предсказания видят?
Илья Вевюрко:
— В предсказании Святого Духа в Евангелии от Иоанна.
Константин Мацан:
— То есть они соотносят стихи, связанные со Святым Духом, к тому, что пройдёт...
Илья Вевюрко:
— Можно же понять Святого Духа как пророчество, как дар пророчества, и, соответственно, вот речь идёт о Мухаммаде согласно мусульманской интерпретации. Здесь надо иметь в виду, что ислам не содержит ни Тору, ни Евангелие — то, что называется Таурат и Инджиль в Коране, — как корпусы текстов. Более того, в исламе укоренилось, хотя и не с самого начала, убеждение, что эти тексты тотально искажены. Поэтому, когда мусульманин вступает на почву работы с этими текстами, он всегда вступает на тонкий лёд. Здесь он как бы вступает на территорию христиан, где ему легко оторваться, выражаясь в военных терминах, от баз снабжения и оказаться окружённым, вот как Наполеон и так далее.
Константин Мацан:
— То есть ислам признаёт события, описанные в Ветхом Завете и в Новом Завете...
Илья Вевюрко:
— И эти откровения — что они были. Но не считает эти тексты богодухновенными, но, как правило, он считает эти тексты тотально искажёнными. Некоторые мусульманские апологеты решаются спорить по ним, и тогда они в том числе прибегают вот к этому месту из Евангелия от Иоанна.
Константин Мацан:
— А как вообще вопрос о природе зла решается в исламском богословии? Вот тоже, если сопоставлять с более-менее таким общеизвестным представлением христианским — что Бог зла не творит, Бог творит только добро. И все дни творения оканчиваются словами: «Видел Бог, что это хорошо» (добро в славянском переводе), а зло есть искажение добра, результат свободного выбора человека, ангелов и так далее. То есть зло неонтологично. Вот есть такой подход, его тоже можно обсуждать, и критиковать, и разбираться. Но вот как в исламе?
Илья Вевюрко:
— В исламе зло тоже неонтологично, несомненно. Но в исламе часто применяется аргумент, который нам в христианской полемике известен из «Наставлений в христианской вере» Жана Кальвина. Очень интересно, кстати, читать это место из «Наставлений в христианской вере», потому что там видно, что Кальвин на самом деле колеблется и перескакивает от одного аргумента к другому. Сначала он говорит, что Бог так премудр, что мы просто не можем понять, почему Он одних выбрал, а других отверг. А потом говорит, что и задавать Ему вопросов об этом не надо, потому что Он не только премудр, но и суверенен, и не Ему перед нами, такими жалкими, мелкими существами, отчитываться. Понятно, что это два разных аргумента. То есть всё-таки мудрость сделала необходимым какой-то выбор или возможным какое-то событие — то есть зло (как в православном вероучении, сделалось возможным из-за свободы, как злоупотребление свободой) — или «не смейте задавать вопросы». Это не один и тот же аргумент на самом деле.
Константин Мацан:
— В исламе так же?
Илья Вевюрко:
— Да, в исламе так же. И у меня даже было такое задание для студентов. Я просто давал им — ну, почти все, наверное, я так не отследил, чтобы прям все, но постарался сделать это как можно более полным, — список мест из Корана, где говорится о зле, о грехопадении человека, о падении Иблиса, то есть дьявола. И чтобы они сами — вообще об участи неверующих, — чтобы они сами решили, какова здесь роль Бога и какова роль человека. И студенты очень естественно приходили к двум вариантам: что можно посмотреть на эту картинку под таким углом, что Аллах действует и устраивает Свой промысл исходя из того, что мы выбираем, и можно под таким углом, что Он Сам предопределяет, что мы выбираем.
Константин Мацан:
— Илья Сергеевич Вевюрко, кандидат философских наук, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». А вот мне встречалось такое выражение — интересно, согласились бы вы с ним или что вы об этом думаете? Где-то я встречал: «Ислам — религия веры, иудаизм — религия надежды, христианство — религия любви». Вот это что — просто красивая такая поэтическая строка, или в этом есть что-то верное в таком философско-религиозном, религиоведческом смысле?
Илья Вевюрко:
— Я бы не стал наши добродетели вот так вот распылять по трём авраамическим религиям, потому что этот подход — он как будто бы выстраивает их в некоторые отношения очерёдности. То есть как будто бы, становясь мусульманином, ты следующим шагом можешь стать христианином. Потому что, кстати сказать, у наших богословов, как правило, вера и надежда очень близки друг к другу. То есть нельзя сказать, что надежда — совершение веры или вера — совершение надежды. А вот любовь из них больше. И получается, что, став мусульманином, ты уже без пяти минут христианин; став иудеем, ты без пяти минут христианин. А вот буддисту ещё надо стать мусульманином перво-наперво. Но это эмпирически не так. Мы знаем, что зачастую атеисту легче стать христианином, чем, скажем, христианину-еретику стать православным иной раз. И поэтому такие формулы не работают. А кроме того, на самом деле всё очень по-разному. То есть мы действительно можем встретить мусульман, которые в простоте душевной верят в Бога, и они, может быть, не разобрались ещё, и они — без пяти минут христиане. И мы можем встретить мусульман, в том числе из бывших христиан, которые убеждённо и ожесточённо — при том, что они могут быть совершенно неагрессивными, чисто доктринально ожесточённо — противостоят христианству. И мало людей настолько враждебных к христианству окажутся, как они.
Константин Мацан:
— Я вот почему эту фразу так запомнил, где-то услышанную. Она была сказана тоже в ключе апологетическом. Как бы мысль, как кажется, понятная, опять же, даже если вынести за скобки вот эмпирическую базу, — то, как кажется, что хочет сказать говорящий эту фразу: ну вот ислам — один из переводов, возможный перевод, наверное, если не так, поправьте меня, — как «покорность»; покорность требует веры, вот такой неколебимой веры в Бога, в его установления. Иудаизм — почему религия надежды? Потому что направлен на будущий приход Мессии. А христианство — почему любовь? Потому что крест и крестная жертва Бога ради человека. И опять здесь кажется, что вот в этой фразе как бы акцент падает на то, что что может быть ценнее любви. Вот я, скорее, так слышу. Мне интересно, насколько это, опять же, просто красивая метафора или вот так можно посмотреть?
Илья Вевюрко:
— Ну, наверное, в диалоге это может побудить о чём-то подумать. То есть это принимает форму такой очень мягкой критики или мягкой полемики, и, наверное, это в каких-то контекстах может быть используемо. Когда вы говорили о том, что нельзя быть покорным без веры, то мне вспомнился эпизод из суры «Комнаты», по-моему, где как раз говорится противоположное. Там есть замечательные аяты, которые я иногда даю студентам в своей коранической подборке. Иногда даже цитирую просто так, потому что они мне очень нравятся. Там Аллах, обращаясь к Мухаммаду, говорит: скажи бедуинам — причём буквально бедуин — это араб в арабском тексте; собственно, арабами называли кочевников, — вот скажи бедуинам: «Не говорите „мы уверовали“, но говорите „мы покорились“». То есть Он требует, чтобы они не называли себя муминами, но называли себя муслимами при этом. Почему? Потому что те, кто уверовали... Вот интересно, как определяются те, кто уверовали в Коране? Как вы думаете?
Константин Мацан:
— Не знаю.
Илья Вевюрко:
— Вот так вот, если предположить просто с ходу.
Константин Мацан:
— Ну, те, кто выполняют все предписания?
Илья Вевюрко:
— Те, кто сражаются на пути Аллаха своими имуществами и своими душами. То есть здесь вера очень конкретная, и она, кстати, совпадает с надеждой. Это вера в то, что ты будешь иметь награду от Аллаха. Ты не прогадаешь — очень часто эти торговые метафоры... Это не значит, что к ним всё сводится, конечно, но эти метафоры часто используются в Коране. У Аллаха — лучший расчёт. Тот, кто предпочитает эту текущую жизнь, тот прогадывает.
Константин Мацан:
— Это почти пари Паскаля.
Илья Вевюрко:
— Ну, кстати, да. Но нужно иметь веру для того, чтобы быть готовым поставить на карту всё. В этом плане ислам обладает, безусловно, и аскетическим началом, и началом самопожертвования, которое никоим образом нельзя недооценивать. Какие бы это ни были нации торговцев и так далее, с торговыми взаимоотношениями с Богом, в принципе, исходный код этой религии предполагает, что лучшие, вот эти самые мухаджиры, выселяющиеся, — это те, кто могут отдать всё за эту одну жемчужину, выражаясь по-евангельски. И поскольку ислам, в принципе, изначально расширяется военным путём, то это, конечно, может быть и путь религиозной войны. Собственно, в контексте той суры именно это и предполагается: готовы сражаться, готовы погибать, готовы таким образом распространять ислам.
Но многие арабы уже в то время только покорились. То есть они были готовы не есть свинину, не закапывать своих новорождённых девочек в песок, не требовать от нас слишком многого. И ислам принимает такую покорность. То есть ислам как покорность — это более широкая рамка. Причём заметьте, что эта рамка основана именно на соблюдении повседневных заповедей, что делает ислам очень резистентным к размыванию. Потому что у нас рамка — это креститься и хотя бы два раза в жизни зайти в церковь, когда тебя заносят в пелёнках и когда заносят в гробу. Здесь рамка — это всё-таки соблюдать то, что предписано. А ядро, центр — это пламенная вера, которая готова взять меч и пожертвовать собой.
Константин Мацан:
— До веры ещё нужно дорасти, дойти к некому более высокому состоянию, чем просто покорность.
Илья Вевюрко:
— Поэтому, когда мусульманин говорит про свой иман, то есть веру, он обычно показывает на сердце. Он хочет, чтобы его сердце горело этой верой, и тогда он осознаёт себя не просто муслимом, а мумином.
Константин Мацан:
— Вот мне тоже встречалось такое сопоставление, может быть, даже противопоставление вот этой покорности, понятой в исламском духе, и смирения христианского, что вот это вроде и там, и там некая такая... надо преклонить выю, но в каких-то разных смыслах. А в чём разница?
Илья Вевюрко:
— Самое интересное, что «ислам» же от того же корня, что и «салам» — мир. И «шалом» еврейское, соответственно. То есть его можно переводить и как смирение, и как мирность.
Константин Мацан:
— Это интересно.
Илья Вевюрко:
— Но, тем не менее, да, разница здесь, наверное, есть, и она... на самом деле её трудно понять с ходу, потому что иногда христиане выглядят более смиренными, иногда в чём-то мусульмане, потому что они более охотно смиряются перед порядком своей собственной религии. То есть вот эта покорность — как смирение перед правилами. И зачастую наше такое непослушание вот этого самого блудного сына, который не слушается, ему ещё и всё прощается... И это большое искушение христианства на самом деле. Нельзя никогда забывать, что блудный сын, прежде чем был прощён, ел из одного корыта со свиньями и терпел голод. То есть просто так это прощение — то, что Бонхёффер называл «дешёвой благодатью», — не даётся. Но вместе с тем, чего нет в исламе... В христианстве, и особенно в православии, кстати, — не все даже католики это понимают, — смирение — это божественная добродетель. Дитрих фон Гильдебранд, по-моему, писал, что смирение — это человеческая добродетель, её нельзя понимать как божественную. Это очень крупный католический этик, где-то рубежа позапрошлого и прошлого веков. А у нас у святых отцов очень часто встречается, что смирение — божественная добродетель.
Константин Мацан:
— Ну, то есть человек достигает её своими силами, а дар Божий по благодати может дать человеку смирение?
Илья Вевюрко:
— Ну, во-первых, да, но это же касается всех добродетелей — ни одна добродетель не исполняется своей силой. Здесь речь идёт ещё о том, что смирение каким-то образом присуще самим божественным ипостасям. Мне кажется, что это выражено так Андреем Рублёвым в его «Троице», что ничего больше не нужно даже. И оно, конечно же, присуще Христу в Его кенозисе, в Его снисхождении к человечеству, Воплощении. И опять-таки, Воплощение — это же не только искупительное движение Бога, это некое Богоявление, и Богоявление именно в смирении. Вот этого ислам не понимает. Аллах милостив, Он добр, Он любящий, но бессмысленно говорить, что Он смиренный. Поэтому смиряться можно только перед Аллахом, Он есть мерило для всякого смирения. Мне очень нравится притча одного из мусульманских поэтов, почему и на солнце, и на луне видны пятна: потому что они каждый день совершают поклонение перед своим Создателем до самого праха, до пыли, и у них остаётся эта пыль на лицах. Это очень красиво, надо признать. Но красоты божественного смирения ислам, как правило, не знает.
Константин Мацан:
— Если я не путаю, в России мусульман называли иногда «людьми книги», потому что в центре, в этой перспективе, если с этим согласиться... Почему такое выражение? Потому что в центре — Коран как божественное откровение. И тоже нередко христианские апологеты, православные апологеты обращают внимание, что да, в христианстве тоже есть Библия, но её значение несопоставимо со значением Корана в исламе. Потому что всё-таки в центре христианского мировидения не книга, а сам Христос, Его Личность. А вот это как в вас отзывается, в вашей оптике профессиональной и персональной тоже?
Илья Вевюрко:
— А здесь очень интересная на самом деле история, потому что и в исламе, и в иудаизме действительно книга как божественное слово до такой степени находится в центре, что были даже дискуссии среди мусульманских богословов, можно ли считать Коран сотворённым. А в иудаизме, строго говоря, и дискуссий таких не было, потому что если кто-то считал Тору сотворённой, ну кроме каких-нибудь рационалистов уже, там находившихся под влиянием аверроизма, да, и далее уже в сторону Гаскалы XIX века, то мы даже не знаем таких древних раввинов. И получается, что христиане такие-сякие, многобожники, у них Сын Божий, Он же Слово Божие, — а в исламе Коран оказывается совечен Аллаху. И в иудаизме Тора — возлюбленная дочь Божия в некоторых притчах Агады, она совечна самому Творцу. Посредством неё Он творил мир, она есть сама премудрость, которой Он творил мир. И это ведёт иудаизм в сторону, в том числе в сторону магии каббалистической, где буквы Торы становятся кодом магическим, которым сотворён мир. Ислам до такого не доходит, ну кроме каких-то магических учений, которые неортодоксальны в нём. Но, тем не менее, сам тезис, что Корану нужно благоговеть настолько, что нечестиво считать его сотворённым, он оказывается очень интересным, потому что место Сына в этих религиях — оно не просто пустое, его занимает Писание.
Константин Мацан:
— Ну что ж, спасибо огромное. Очень плодотворный разговор. И главное, повторюсь, что для меня ценно: что в ходе этого разговора мы говорили не столько об исламе... не только, вернее, об исламе, который наверняка для наших слушателей, ну и для меня тоже лично — территория намного менее изведанная, чем территория христианства, но с необходимостью возвращались к элементам своей веры. И вот так, на контрасте, на сравнении, может быть, смотрели на них как будто впервые. И я разрешаю себе надеяться, что эти элементы своей традиции, увиденные так, начинают сиять какой-то особенной красотой. Спасибо огромное. Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета МГУ имени Ломоносова, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мы говорили о православном христианстве и исламе. В наших следующих беседах мы продолжим говорить о православном христианстве в сопоставлении с другими религиозными традициями. У микрофона был Константин Мацан. Дорогие друзья, до новых встреч.
Все выпуски программы Светлый вечер
Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

Апостол Павел. Худ.: Джованни Франческо Барбьери
2 Сол., 274 зач. I, 10 - II, 2

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Может ли человек быть достоин Бога? Ответ на этот вопрос звучит в отрывке из 1-й и 2-й глав 2-го послания апостола Павла к Фесалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 1.
10 когда Он приидет прославиться во святых Своих и явиться дивным в день оный во всех веровавших, так как вы поверили нашему свидетельству.
11 Для сего и молимся всегда за вас, чтобы Бог наш соделал вас достойными звания и совершил всякое благоволение благости и дело веры в силе,
12 да прославится имя Господа нашего Иисуса Христа в вас, и вы в Нем, по благодати Бога нашего и Господа Иисуса Христа.
Глава 2.
1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему,
2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.
Разговоры о достоинстве человеческой личности звучат в нашей речи довольно часто, хотя мы далеко не всегда это замечаем. Задумывается человек о том, что зарплата, которую он получает, не соответствует тому, сколько он трудится, и у него возникает мысль: «я достоин большего». Не нравится кому-нибудь дом, в котором он живёт, и он думает: «я достоин лучшего». И так со всем, вплоть до людей, с которыми мы соприкасаемся. Если мы присмотримся к своей жизни, мы увидим, что в нашем сознании всё время работают весы, с помощью которых мы взвешиваем всё, с чем сталкиваемся, всё, что входит в нашу жизнь. Но кто нам сказал, чего мы на самом деле достойны? Какими критериями мы пользуемся, чтобы это определить? Я понимаю, когда христиане говорят, что человек достоин чего-то высокого: они хотя бы верят, что он сотворён по образу Бога, а значит, стремится соответствовать не просто высокому, но высочайшему статусу. Однако, когда говорят, что человек появился в мире случайно и представляет собой чуть ли не особо адаптированную и мозговитую обезьяну, совершенно непонятно, чего он достоин. Жизни в саванне под деревом? Средневекового замка в горах или домика на 6 сотках? Каковы критерии? Поведение? Усилия? Кто может посчитать, как соотносятся ценности подвига и подвижничества? Кто каким наградам соответствует? В мире случайностей всё относительно.
В отрывке, который мы сегодня услышали, апостол Павел тоже говорит о достоинстве. Как человек верующий, он, конечно, говорит о христианском достоинстве учеников, то есть об их соответствии Христу. Именно Христос, Господь и Богочеловек, оказывается для верующего критерием достойной человеческой жизни. При этом апостол выражается удивительным образом. Он говорит, что Спаситель придёт прославиться во святых и явится дивным во всех уверовавших в Него. И здесь важно обратить внимание, что речь идёт не просто о прославлении святыми и верующими Того, Кто явился перед ними в виде какого-то объекта поклонения. Апостол пишет, что Господь прославится во святых и явится во всех уверовавших. Они в свою меру жили, как Христос, и во втором пришествии Он будет в них, их жизнь будет жизнью вместе с Ним и в Нём. Но разве может любой человек соответствовать Христу и быть достойным Бога? Думаю, ответ очевиден: нет. Сам человек никогда Богу соответствовать не может. Но Павел и не пишет об этом. Он говорит, что молится за фессалоникийцев, как и за всех верующих, конечно, чтобы Бог соделал их достойными, то есть соответствующими их призванию. Не они стали достойны, а Он соделал достойными их и, по выражению апостола, «совершил», то есть, говоря современным языком, «довел до совершенства» их благое и свободное стремление к добру и дело их веры, чтобы в итоге все исполнились славой и благодатью во Христе Иисусе. Что же во всей этой истории имеет отношение к современному верующему? На первый взгляд может показаться, что практически ничего, так далеки мы по своим ощущениям от апостола Павла и фессалоникийской общины. Но на самом деле всё, потому что, несмотря на без малого 2000 лет, которые нас разделяют, мы в той же Церкви, мы причастны тому же Господу Иисусу Христу и также надеемся, что Он соделает нас достойными нашего христианского призвания.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 56. Богослужебные чтения
Могут ли в жизни беда и хвала идти рука об руку? Кажется, что вроде бы как нет. Однако 56-й псалом Давида, который читается сегодня в храмах за богослужением, именно о том, что в жизни верного Богу человека — такой неожиданный «дуэт» совершенно возможен.
Псалом 56.
1 Начальнику хора. Не погуби. Писание Давида, когда он убежал от Саула в пещеру.
2 Помилуй меня, Боже, помилуй меня, ибо на Тебя уповает душа моя, и в тени́ крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды.
3 Воззову к Богу Всевышнему, Богу, благодетельствующему мне;
4 Он пошлтё с небес и спасёт меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлёт Бог милость Свою и истину Свою.
5 Душа моя среди львов; я лежу среди дышущих пламенем, среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, и у которых язык — острый меч.
6 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землею да будет слава Твоя!
7 Приготовили сеть ногам моим; душа моя поникла; выкопали предо мною яму, и сами упали в неё.
8 Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё: буду петь и славить.
9 Воспрянь, слава моя, воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано.
10 Буду славить Тебя, Господи, между народами; буду воспевать Тебя среди племён,
11 ибо до небес велика милость Твоя и до облаков истина Твоя.
12 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землёю да будет слава Твоя!
Для начала вспомним контекст прозвучавшего псалма. Царь Саул ищет Давида, чтобы его убить. За царём — власть и отборное войско. У Давида тоже есть люди, но их жизнь проходит в бегстве, среди пустынных гор и временных убежищ. Пещера даёт им укрытие. И однажды именно в эту пещеру входит Саул. Теперь жизнь преследователя оказывается в руках преследуемого. Давиду предстоит решить: или убить Саула, и тем самым избавить себя от угрозы собственной жизни — или же великодушно даровать ему жизнь с надеждой, что Саул образумится и перестанет видеть в Давиде исключительно соперника, врага — каковым Давид, конечно же, не был. Давид решается на совершенно безумный с точки зрения житейской логики поступок: он... отрезает часть одежды Саула, чтобы тем самым показать ему, насколько он был близок, и... не трогает его, тем самым упуская уникальный шанс расквитаться с обидчиком.
Почему Давид так поступает? Он абсолютно, целиком доверяет Богу свою жизнь и все её обстоятельства — и учится, как бы сегодня сказали, «несимметричным ответам». Вместо мести — прощение, вместо обиды — великодушие. Оставляя в живых Саула, Давид тем самым его отдаёт на суд Божий — не дерзая самому становиться судьёй.
Что в итоге получает Давид? Это очень точно отражено в словах псалма: «готово сердце моё, Боже, готово сердце моё!» Что это означает? Великодушный поступок изымает Давида из привычной житейской повседневности; он словно бы «приподнимает» его от земли, от склок и наветов, от погони и преследования — словно бы он теперь смотрит на всё это с высоты, и перестаёт быть внутри человеческого мельтешения. Так же, как совершенно меняется восприятие окружающего мира, когда мы поднимаемся ввысь на самолёте, и мы понимаем, что нас там, на земле, теперь уже нет — мы в полёте, и можем спокойно наблюдать за происходящим внизу, словно за какой-то детской игрой, — так и Давид, уподобляясь Богу в милости, обретает возможность с распахнутым верой навстречу Господу сердцем быть внутренне свободным от обиды, злобы, гнева — всего того, чем одержим его противник.
Вот так и получается, что беда и хвала Богу в истории Давида оказались не просто переплетены воедино — но и действительно «шествуют неразлучной парой»! Так что, когда и в нашей жизни начинают сгущаться тучи, — самое время снова и снова читать 56-й псалом Давида и учиться у него, как саму безнадёжность можно переплавить верой в очень мощный и позитивный актив!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Николай Бердяев «Я и мир объектов»
В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами философско-богословского труда выдающегося русского философа Николая Александровича Бердяева «Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения», в котором автор рассматривает взаимодействие как бы двух миров: мира субъектов, связанного со свободой, духом и личностью, и мира объектов, т.е. мира вещей.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Все выпуски программы Истоки
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»











