«Детская вера»

В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Алексей Пичугин, Марина Борисова, Сергей Платонов, а также наш гость — писатель, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божией Матери в селе Иванове Владимирской области протоиерей Александр Дьяченко — поделились своими светлыми историями о том, как вера ребенка повлияла на приход родителей к Богу или на изменение жизни семьи, или как по детской молитве Господь помог.

Ведущие: Алексей Пичугин, Марина Борисова

---

А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте. Меня зовут Алексей Пичугин. Я рад вас приветствовать. У нас, как всегда, «Светлые истории» в это время в эфире. Вы нас можете не только слушать, но и смотреть на всех устройствах, которые поддерживают видеоконтент, и в первую очередь это наше сообщество ВКонтакте. И, конечно, как всегда, слушать на тех частотах, на тех волнах, где Радио ВЕРА вещает у вас. А мы с радостью представляем всех, кто сегодня собрался в этот день в нашей студии. Это наш гость, я думаю, нашим постоянным слушателям уже очень хорошо знакомый и зрителям тоже, священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери в селе Ивановское, Александровская епархия, Владимирская область. Здравствуйте.

Протоиерей Александр

— Здравствуйте, друзья.

А. Пичугин

— И мои коллеги, ведущие Радио ВЕРА. Сергей Платонов. Здравствуйте.

С. Платонов

— Здравствуйте.

А. Пичугин

— Марина Борисова. Марина, добрый вечер.

М. Борисова

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— О чем же мы сегодня будем говорить? Тема у нас, с одной стороны, непростая — я когда узнал про нее, я думал, что же мне, мне, наверное, совсем нечего рассказать. Но потом как-то мы с Александрой, нашим звукорежиссером, разговаривали, она говорит: вот, а у меня в детстве... Я говорю: о, теперь я точно знаю, о чем я буду говорить. Не про детство Александры, а про детство действительно свое собственное — что-то есть, что-то было, конечно. Звучит тема так: «Детская молитва, детская вера. История о том, как вера ребенка повлияла на приход родителей к Богу или на изменение жизни семьи, или как по детской молитве Господь помог». Мне кажется, что тема сложная. Кто-то, наоборот, скажет: вот дети, сейчас в храмах детей много. Но восприятие детьми и храма, и Бога, и всего, что с этим связано — мне кажется эта очень непростой тема. Но вот коллегам, может быть, как-то и по-другому. Поэтому давайте начинать, давайте слушать истории, рассказывать эти истории. Напомню, что и вы можете своими историями с нами делиться и присылать их на нашу почту info@radiovera.ru. И мы часто — вы свидетели, не дадите мне соврать, часто эти истории зачитываем у нас в эфире. Отец Александр, вам слово.

Протоиерей Александр

— Спасибо. Я перед началом нашей встречи тоже вспоминал, копался в памяти, что же я могу рассказать на эту тему. И вы знаете, вспомнил такой случай, я его даже описал — это случай, связанный, скажем так, с ребенком непосредственно и с воспоминаниями одной женщины, детскими воспоминаниями. И они совпали по времени. К нам в храм, в наше село, приехал мальчик. Этому мальчику было, наверное, может быть, лет семь или восемь, вот такой маленький еще совсем. Приехал с дедушкой, с бабушкой. Дедушка с бабушкой привели его к нам в храм. Он откуда-то из Томска, по-моему, вот Сибирь — это Томск, по-моему. Томск, Омск — вот с тех мест. Ребенок удивительный. Он пришел сразу же так в наши лавки, так посмотрел: «Так-так-так. А вот у меня нет вот этого образа Пресвятой Богородицы, вот этого нет образа Пресвятой Богородицы. Вот мне, пожалуйста, дедушка, купи мне вот эти вот иконочки». И дедушка мне говорит: «Вы знаете, у нас мальчик такой своеобразный. Он дома построил себе — вот как дети строят всякие там железные дороги и так далее, он себе построил городок, у него там храм, у него там какие-то домики, в каждом домике стоит иконочка Пресвятой Богородицы. Он молится, поет, что-то он знает». А смотрю, мальчику купили свечу — он взял свечу, зажег, ходит по храму, крестится, прикладывается ко всем иконам. Мы так смотрим на него, думаем: уникальный ребенок.

А. Пичугин

— Но здесь главное, что это не та история, когда вот может быть — я, например, такое наблюдаю на даче у себя, когда проезжаешь определенный участок, стоит мальчик, который там, к сожалению, есть определенные, видимо, особенности развития, он изображает гаишника: он все время регулирует движение, палкой так машет.

Протоиерей Александр

— Может быть. И вот, вы знаете, в этот же день, вот я вспоминаю, в этот же день ко мне приехала одна женщина из соседнего с нами города. И она мне говорит: «Батюшка, я хочу тебе рассказать историю своей жизни. И я приехала не случайно, а потому что у меня умер мой отчим, и я нахожусь в очень-очень тяжелом внутреннем состоянии, потому что я его не смогла спасти». То есть спасти, в ее понимании спасти — это чтобы он остался жить. И вот она рассказала такую историю. И я, говорит, еще была совсем маленькой, когда у нас родители разошлись, и папа ушел. Папа ушел, уехал в большой город, уехал в Москву и с концами, больше он не появлялся. А дедушка как мог, старался заменить папу этой девочке. Дедушка был очень добрый человек, выпивающий, но очень добрый, и он, короче, ее вырастил, этого ребенка. И какое-то время прошло, старенький человек, он умирает. И семья остается без мужского начала. И мама к этому времени уже встречалась с мужчиной — строитель, тоже выпивающий, но тоже добрый человек, хорошо к ребенку относился. Но вот у девочки вдруг — ей было 11 лет, вдруг появляется непреодолимое желание увидеть отца. Вот я хочу увидеть отца. Вот хочу и все. И мы же с моей мамой, говорит, уже ходили в храм, я молилась, все просила Бога, чтобы эта встреча произошла. Обращаюсь к маме: «Мамочка, где живет сейчас папа?» Видимо, шли все-таки отчисления какие-то, наверное, алименты шли, поэтому мама должна была знать, где живет папа. Но она говорила: «Он нас предал, нечего тебе знать». Не знаю уж какими путями, она не стала мне рассказывать, но она нашла адрес папы, живущего в Москве. И вот утром, когда все дети пошли в школу, она собирается и на электричку, и в Москву. Едет в Москву, находит этот адрес — ну, это еще 80-е годы. Находит этот адрес. Подхожу, говорит, к двери. Начинаю звонить в дверь — никто не открывает. И тут до меня доходит, говорит, что рабочий день, ведь все же на работе. А где я буду искать своего папу? И в каком-то таком: эх, ну что же я? — и, знаете, так по двери так, раз — ладошкой. И дверь открывается. Дверь открывается — никого нет. Я, говорит, захожу. Иду, посмотрела, кухня — никого нет. Заглянула в комнату — никого нет. Потом какая-то еще комната, захожу — кровать. На кровати лежит получеловек-полу-полутруп. Такого желтого цвета, весь иссохший, такой заострившийся нос, глаза там такие огромные на фоне такого лица умирающего человека. И он так смотрит на меня и говорит: «А, Леночка, это ты, доченька. Ты пришла. Я так мечтал, чтобы ты пришла, я так хотел тебя увидеть. Я хотел, сколько раз хотел приехать посмотреть на тебя, но никак не мог решиться. Хотел с тобой поговорить, но в твоих глазах я был предатель, я никак не мог. А здесь, говорит, меня ударило током. Я остался жить, но для того, чтобы вот умереть». И вот он лежит и тихонечко-тихонечко, постепенно умирает. «Я, говорит, единственное, что молился — увидеть тебя». И вот, представляете, вот детская молитва совпала с молитвой немощного умирающего человека, отца. И вот мы, говорит, встретились. Вот эта, говорит, встреча у меня с отцом была первая и последняя. А потом я, говорит, вот всю свою любовь, которая вот у меня была внутренняя вот к мужскому началу — там дедушке, папе, — не реализовавшаяся, я, говорит, обрушила на своего отчима. И мне очень хотелось, чтобы отчим пришел в Церковь. Я, говорит, так хотела, я так молилась, я так просила. Но ничего не получалось. Но пришло время, и отчим заболел. И я, говорит, стала его подбивать: «Давай покайся, покайся, иначе в ад попадешь. Давай покайся, давай покайся». Он, говорит, так посмеялся надо мной и говорит: «Поповский агент. О, поповский агент, хочет, значит, там че-то такое». Потом, говорит, все-таки он сдался, говорит: «Ладно, веди попа, пускай приходит, мы с ним поговорим». Батюшка пришел, поисповедовал, даже причастил его. Вышел и говорит: «Это не то, что надо. Вот этот разговор — это не то, что надо. Это не покаяние, просто разговор». А батюшка молодой такой был человек. И, говорит, я подумала, может быть, с молодым человеком ничего не получилось. А может быть, если он со старым человеком поговорит, с ровней своим, может быть, у него тогда что-то откроется? Обратилась к одному из прихожан, пожилому человеку, и он согласился прийти. И они разговаривали, и что-то в нем, знаете, что-то в нем всколыхнулось. Когда уже, говорит, он умирал, я приходила к нему, молилась над ним с иконой целителя Пантелеимона. Он, говорит, приходил в себя и согласился причаститься. И его причастили. И он говорит: «Ты знаешь, я вот понимаю, зачем ты вот это все сделала». А в очередной раз, когда он опять ушел уже в беспамятство, я, говорит, стою, молюсь, плачу, держу эту икону целителя Пантелеимона, так держу, так вот прямо: «Помоги, помоги!» И у меня говорит, икона падает, и на него падает. Он глаза так открывает, смотрит на меня и говорит: «А, агент целителя Пантелеимона... Спасибо тебе». То есть вот такая история. А она тот момент, вот то, что он умер в конце концов, а ей не удалось его спасти — то есть продлить ему физическую жизнь, она считала, что она его не спасла. И вот мы с ней сидим, разговариваем, она мне рассказывает эту историю, а вот этот мальчик со свечой, он ходит по храму. А потом смотрю, он стоит и плачет. Я его спрашиваю: «А почему ты плачешь?» А он говорит: «А меня вот тетя Зина, та наша староста, научила петь „Богородице Дево, радуйся“. Я стараюсь, говорит, а у меня так красиво не получается». И он заплакал. Я так умилялся, думал, что будет с этим ребенком дальше. Я так и не узнал, что с ним было дальше, потому что дедушка больше не приходил, я с ним не встречался. Но вот, как вы говорите, действительно, ко мне приезжал один мальчик, он мечтал быть епископом, он пошил себе облачение. И когда он увидел у меня тогда еще ненужные — такая, знаете, есть часть облачения, такая палица, ромбик такой вот специфический, она на правой стороне вешается во время служения, — он узнал, что я еще не имею такой награды, они у меня лежат без дела. И он у меня выпросил, наверное, штук пять я ему их отдал. Он был такой счастливый. Потом я ему написал рекомендацию в семинарию. Вот на первом курсе — он поступил, побыл какое-то время, сказал: «Нет, не мое», — и ушел.

С. Платонов

— Ну, зато честно.

А. Пичугин

— Даже не то чтобы честно, не просто честно, а...

С. Платонов

— По-взрослому. Я как семинарист просто бывший, учившийся в семинарии. И, кстати, Алексей, вы говорили про то, что очень сложно, сложная тема, сложно говорить. И я действительно тоже подумал о том, что кроме того, что было в моем детстве, наверное, особо нечего и рассказать.

А. Пичугин

— Итак, друзья, это «Светлые истории» на Светлом радио. Напомню, что как всегда в это время, вы можете видеть наши радостные лица там, где позволяет вам это сделать ваше устройство — это различные платформы в интернете, в первую очередь наше сообщество ВКонтакте. И, конечно же, слушать через приемники или через интернет — https://radiovera.ru/, наш сайт. А я напомню, что мы сегодня здесь в таком составе: Александр Дьяченко — священник, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери в селе Ивановское Александровской епархии, Марина Борисова, Сергей Платонов, я Алексей Пичугин. Мы говорим о детской молитве, о детской вере, о детском обращении к Богу. А еще раз повторю, что для меня это невероятно сложная тема, но вот, может быть, для коллег это как-то иначе. Сергей, как у вас?

С. Платонов

— Действительно, это сложная тема, соглашусь, потому что так или иначе, каждый человек, будь он ребенок или взрослый, это личность. И даже если ребенок молится, это сугубо его личное дело, это его разговор с Богом. И вмешиваться в него порой... Ну, можно научить каким-то словам, молитвам. Я, например, знал молитвы Трисвятое по «Отче наш» наизусть, наверное, еще в пять лет. Мне повезло, я родился в семье священнослужителей, у меня оба дедушки — священники, отец протодиакон, поэтому, конечно же, молитва в доме была всегда. Так это просто данность, скажем так, как бы с детства, с рождения в храме. И Трисвятое по «Отче наш» я уже знал, наверное, в пять лет. А утренние и вечерние молитвы как раз я научился читать у дедушки. И я сейчас, когда даже ехал на эфир, думал и я с такой теплотой вспомнил как раз молельню дедушки. Он священник был, у него была отдельная комната. Он и есть священник, ныне здравствующий. И вспоминаю этот запах. Обязательно я приходил, для меня было очень важно зажечь лампадку, свечку. И я читал молитвы. Причем я читал молитвы от начала до конца один, сам. А так как дедушка был священником, например, когда миряне читают утренние и вечерние молитвы, они читают молитву «Отче наш» и дальше все.

А. Пичугин

— Без «Яко Твое есть Царство».

С. Платонов

— А так как священник был, вместе с нами молился, то священник давал возглас вот этот: «Яко Твое есть Царство» — то, что положено, вот то, что мы слышим обычно в богослужении тоже. И я говорил: «Аминь», и читал дальше. И, конечно же, в конце вечерних молитв был отпуст. Батюшка поминал святых — а эта семья была многодетная, огромная, и поминал всех святых, которых он помнил, вот детей, внуков и так далее. Это было всегда очень трепетно. И, скажу честно, что вот эта детская молитва была мне действительно в радость. А особенно еще с детства я помню такой момент, когда мы, как раз читая вечерние молитвы, доходили до молитвы: «Да воскреснет Бог», папа мой говорил о том, что, ну так мы все целовали свой нательный крестик. И это вот всегда, с детства осталось, и я до сих пор, когда, даже если в уме что-то начинаю молиться вот именно: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», то я целую нательный крестик до сих пор. Это такое детское впечатление. А самое главное здесь, наверное, не просто так рассказать. Потом мы стали старше, выросли и перестали молиться. Просто перестали. То есть утром уходишь в школу, вечером ложишься спать. Конечно же, семейные были молитвы, но это не всегда получалось. Потом подростковый возраст — вообще никак. А потом пришло время поступать в семинарию как раз. И тогда я начал вспоминать молитвы. И мне было уже гораздо легче. Можно смело сказать о том, что в какой-то период времени действительно вот эта молитва, это молитвенное правило было просто предано забвению, его не было.

Протоиерей Александр

— Ну это подростковый возраст, обычная история у тебя.

С. Платонов

— Несмотря на то, что я был очень из такой, скажем, православной священнической семьи. Но эти молитвы, которые были у меня в возрасте шести-семи, пяти лет даже, они до сих пор со мной, я их знаю наизусть. И поэтому, когда вы рассказывали про этого мальчика, я думаю, что даже если в его жизни что-то случилось трагичное, думаю, что в определенный момент жизни это ему поможет. Так, наверное, помогло и мне. Я пришел в семинарию и окончил ее. И неизвестно, как моя жизнь дальше сложится, но вот эти детские, скажем так, навыки, они были очень искренние.

А. Пичугин

— А можно я вас сразу спрошу о навыке. Я не знаю, насколько уместно здесь слово «навык», потому что навык предполагает определенное умение.

С. Платонов

— Ну как будто вычитываешь, да, просто правило.

А. Пичугин

— Нет, я даже не совсем про это. Я хотел спросить, а как вот у вас, сколько вам было лет, когда вы молились вместе с дедушкой?

С. Платонов

— Ну вот пять-шесть лет.

А. Пичугин

— А, пять-шесть, до школы.

С. Платонов

— До школы.

А. Пичугин

— А вы можете, просто потом, когда я буду свою историю рассказывать, я, наверное, про свою — ну, слово «рефлексия» мне было незнакомо, но как я это воспринимал тогда, попробую рассказать. А вот интересно, как вы это воспринимали сами? Это как набор неких слов, которые не совсем понятные? Это как совершенно внятное обращение к Богу или внятное обращение куда-то? Или просто вот повторять вслед за дедушкой, потому что дедушка делает какие-то красивые, не очень ясные вещи, но тем не менее это очень красиво, а дедушку я люблю. Вот как вы это считаете?

С. Платонов

— Я думаю, что да, я понял вопрос. Пытаюсь сейчас вспомнить себя пятилетнего. Во-первых, мне это просто очень нравилось. Мне нравилась служба, богослужение, запах. Я прислуживал в алтаре тоже с пяти лет, наверное. И даже некоторые молитвы, которые мы читаем в обычном утреннем или вечернем правиле, они порой перекликались, перекликаются, может быть, знаете, окончания молитв там: «Отца и Сына и Святаго Духа», «ныне и присно», «яко Твое Царство», да, там вот, в общем, разные окончания молитв, они иногда очень созвучны с теми, что говорит священник. И когда я эти слова произносил в молитвах, как бы я, вспоминая себя, то что я себя немножко даже ощущал, что я говорю какие-то важные слова, которые говорит священник, в данном случае мой дедушка, это меня приводило в некий восторг. То есть скорее всего мне в тот момент нравилась форма. Я действительно читал текст и не совсем понимал, о чем он. И, кстати, я делал очень много ошибок. Как известно, в молитвах нужно правильно ставить ударения...

А. Пичугин

— Но тут же дело не в этом, в пять лет странно просто требовать от ребенка, чтобы он...

С. Платонов

— Да, в первый раз на ошибки мне указал уже мой отец, когда я начал читать. Вот я тогда начал уже подчеркивать в молитвослове сложные слова и так и разучивал. Я думаю, что это было некое такое, может быть, зерно, та маленькая песчинка, которая тогда просто мне очень нравилась. Может быть, еще потому, что у меня не было другой альтернативы жизни. Мы жили все время при храме. Мы жили постоянно, так как это деревня была, дедушка служил в обычном селе, там была работа, молитва и какой-то очень минимальный досуг. Там других каких-то вещей особо не видели. Но я это делал искренне.

А. Пичугин

— Вы постоянно там жили или это летом на каникулах?

С. Платонов

— Да, это до школы, до семи лет, естественно, я там мог быть очень часто, очень долго жил. Потому что там отец учился, бабушка с дедушкой помогали. Еще и 90-е годы были сложные годы, там хотя бы было хозяйство, можно было кормиться. Это как раз начало 90-х. А потом уже только на летних каникулах. Но там уже, когда в школу пошел, по-другому ощущалось. Но то, что было до первого класса, оно навсегда со мной. Даже сейчас я с вами сижу, и я вспоминаю эту атмосферу, знаю, что этого домика уже нет, разрушился. Но это набор икон. Иконы причем, это же не просто как сейчас — писаные, красивые, в киотах, это бумажные иконы, вырезанные там из каких-то журналов.

А. Пичугин

— Да.

С. Платонов

— И это были какие-то фотографии, очень низкого качества. Это вот наследие, как раз дедушка стал священником в 80-х годах. Там все понимают, ничего же не было, то есть никаких там красивых там образов и так далее. Там «Софрино» еще тогда, наверное, не так активно, так сказать, продавалось. Поэтому это было очень все по-простому и искренне. И я думаю, что во многом те переживания, которые были в тот период, во многом сложили мою жизнь. Потому что, как бы то ни было, я как ребенок тогда еще, наверное, достаточно чистый, все-таки что-то ощущал.

Протоиерей Александр

— А можно я задам вопрос?

С. Платонов

— Да.

Протоиерей Александр

— Вот у меня дочь тоже росла при храме, пела на клиросе. Все подружки ее пели на клиросе у нас. Потом время пришло, школа закончилась. Они разъехались — кто в Питер, кто в Москву, повыходили замуж. И все отошли от Бога. Вообще все отошли. Вот до тех пор, пока что-то не случилось. И вот когда у нас пришла такая вот беда, с моим ребенком произошло то, что называется покаяние, и она вернулась в Церковь. И стала петь на клиросе вновь, и стала регентом, и стала детей возить в храм. То есть вот этот момент все-таки, вот этого покаяния. Вот вы видите, вы из такой священнической семьи, даже династии, и получается, для вас это все такой естественный путь. А вот этот момент покаяния, он произошел с вами?

С. Платонов

— Да. Знаете, когда? Когда в магистратуре учился, в Сретенской семинарии. То есть, уже, скажем так, был опыт и знание богословских дисциплин, там пастырского богословия, много книжек было прочитано, но определенно, конечно же, даже в этот период проходило какое-то становление. И у меня такое ощущение складывается, что самая такая большая исповедь была у меня как раз, наверное, уже чуть ли не под окончание духовной школы, вот срок окончания. Поэтому даже если мы говорим о том, что вот такая прямо правильная православная семья, все прямо так хорошо, все равно происходит некий перелом и испытание. И здесь как раз то, что посеялось в самом раннем возрасте, наверное, и спасает. Только так.

Протоиерей Александр

— Ну это да.

С. Платонов

— Я вот думаю так. Вот у меня лично было так, если рассказать про свою детскую молитву.

А. Пичугин

— Мы говорим о детской вере здесь, в студии Светлого радио, в программе «Светлые истории». И детская вера, и детская молитва — мы делимся какими-то своими переживаниями, вот пока по крайней мере. Отец Александр рассказал свои переживания относительно тех наблюдений, которые у него есть о том, что рассказывают прихожане с одной стороны, вот эта небольшая история про дочь, я так понимаю, с другой стороны. Сергей о своем опыте рассказал. И мы будем продолжать буквально через минуту здесь говорить про детские переживания, связанные с молитвой, с верой в Бога. Напоминаю, что в гостях у нас священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери в селе Ивановское Александровской епархии во Владимирской области. Мои коллеги — Марина Борисова, Сергей Платонов. Я Алексей Пичугин. И мы вернемся буквально через минуту.

А. Пичугин

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, это «Светлые истории». Как всегда, в это время вы можете нас смотреть там, где позволяет техническая возможность, в первую очередь в нашем сообществе ВКонтакте, или слушать через приемники или в интернете. Мы сегодня говорим о детской молитве, о детской вере. Вот не перестаю я говорить, что это очень сложная тема, очень сложная. И вот даже слушая сейчас наших коллег, слушая отца Александра, я думаю, и я опять же про это говорил много раз, у меня ощущение, что вот эта красивая детская картинка связана с очень острыми детскими переживаниями. И, конечно, это может быть настоящая детская молитва. Но, наверное, какой-то опыт переходного возраста, переломный опыт, он ставит огромное количество вопросов перед маленьким человеком, и далеко не на все он находит ответ именно в Церкви. Поэтому происходит даже не то что период охлаждения — об этом периоде охлаждения говорят очень и очень многие, и в отношении себя, и наблюдения о детях на приходе. И я за, наверное, вот больше, чем четверть века, наблюдая приходскую жизнь разных совершенно храмов, вижу примерно одно и то же. То есть дети до определенного возраста, пока их родители водят, лет до одиннадцати ходят. Очень умилительные картинки. Девочки иногда в традиционных платьях, какие-то там крестятся перед иконами или их крестят. А потом этих детей уже нет, и действительно их нет. Может быть, на Пасху, на Рождество они приезжают. Пока у них или свои дети не появляются, или что-то в жизни не происходит, но пока не начинается то, что мы называем личной встречей. Пока не начинается то, что мы называем своей собственной верой. Потому что уж простите, если кто-то слышал от меня много раз об этом, я уверен, что до определенного возраста, как раз вот лет до 10–11, вера ребенка — это вера родителей, а не своя собственная. И ребенок, наверное, не может в целом объяснить, что же это такое. Невзирая на то, что мы читаем в большом количестве патериков про святых, невзирая на то, что мы слышим от кого-то. Конечно, там молитва ребенка может быть очень искренней, но до определенного возраста она все равно продиктована верой родителей или доверенных взрослых, как это называют психологи.

М. Борисова

— Прямо меня распирает, хочу...

А. Пичугин

— Возразить.

М. Борисова

— Хочу возразить.

А. Пичугин

— Возражайте, Марина.

М. Борисова

— Мне перед началом нашего эфира подарила потрясающую историю наш звукорежиссер Александра.

А. Пичугин

— Еще раз мы Саше привет передаем.

М. Борисова

— Она рассказала о том, как у нее в жизни началась сознательная вера. И, насколько я поняла, произошло это, когда ей было шесть лет. Ребенок лег спать. Поскольку все жили в одной комнате, то там был и телевизор, и родители, и все вместе. И она проснулась в тот момент, когда по телевизору показывали какой-то фильм, где была сцена страстей Христовых. И она увидела Христа на распятии. И это ее так потрясло, что она и сама проснулась, и к ней подошел отец, потому что ребенок был в такой панике. И отец начал ей объяснять, что происходит. Потому что девочка не могла понять, что показывают на экране и почему так. И он настолько ей хорошо все объяснил, что она спросила: «Что я могу сделать, чтобы Ему было легче?» И тогда отец сказал: «Ну, давай помолимся». У них были иконы, он встал вместе с ней перед иконами и сказал: «Повторяй за мной». И начал читать молитву «Отче наш». И вот Саша говорит, что она повторяла эти слова и плакала. Потому что она молилась не за себя, не за свои какие-то детские обиды или за свои какие-то нужды, она молилась за то, чтобы Ему было легче.

А. Пичугин

— Так а это же как раз именно то, о чем и я говорю — что искренность детской молитвы может быть, и даже не просто может быть, она всегда очень высока. Потому что ребенок абсолютно без...

Протоиерей Александр

— Он не сомневается.

А. Пичугин

— Он не сомневается. Ему сказали. Вот именно поэтому вера взрослого — вера ребенка. Взрослый ему сказал, и ребенок не сомневается. Потому что ну как же, кто там, мама или папа, они же не будут меня обманывать, они сказали. Я могу даже не согласиться, уж в шесть лет я действительно могу не согласиться. Саша кивает там за стеклом. Я могу не согласиться, но тем не менее все равно я исподволь понимаю, что мне об этом сказали самые важные для меня люди. А тем более, что ведь ребенок, он же очень добрый, он хочет сделать так, чтобы у мамы не болело горлышко, если мама заболела. У папы там, я не знаю, все хорошо было где-нибудь на работе. Ну вот она всегда хочет или он всегда хочет, чтобы у ее любимых людей все было хорошо. Мы иногда сами ведь погружаемся вот в эту детскую непосредственность. Когда мы перед Богом стоим, мы же тоже говорим: «Господи, ну пожалуйста, я очень хочу, чтобы он или она выздоровели» — ну это же вот та самая детская непосредственность. Мы перед Богом-то все дети.

М. Борисова

— А я буду продолжать возражать.

А. Пичугин

— Пожалуйста.

М. Борисова

— На самом деле все правильно, действительно чаще всего слышишь истории о том, как в детстве ребенок с удовольствием, с желанием ходил в храм, молился. Потом начинается кризис подросткового возраста. Потом когда-то он, возможно, вновь возвращается совершенно в другом качестве. Эти истории, они чаще всего случаются в жизни, и про них чаще всего говорят. Но у меня история противоположная совсем. Это было в далекие 80-е годы, когда я сама только недавно покрестилась, начала как-то приспосабливаться к церковной жизни. И у нас такая была компания неофитов. И поскольку все были довольно взрослые и все работали уже, поэтому нам хотелось встречаться, хотелось говорить. Потому что вынести разговор неофита может только другой неофит, это очень тяжелое испытание. Поэтому мы как-то кучковались все вместе и часто собирались у меня на съемной квартире вечером. И к нам прилепился сын наших знакомых. Знакомые были симпатичные богемные люди. Ну, как очень многие в те времена в этой среде, все что-то как-то слышали, читали вполглаза или там как-то вполуха слышали что-то о вере православной. Но это все так вскользь, несерьезно и не очень для себя, скорее больше для общего развития. А мальчишка был как раз в девятом классе, он в девятый класс перешел. И у него эта встреча произошла. Как — он не рассказывал, но он начал ходить в храм сам, один во всей семье. И мало того, что он начал ходить в храм. Поскольку он тоже был неофитом вроде нас, ну просто мы постарше, он очень ревностно начал все соблюдать. Он постился, он готовил себе постную пищу, терпел насмешки папы и мамы. Старался, насколько мог. Но ему тоже хотелось говорить. Он учился в общеобразовательной школе, а вечерами он ходил в художественное училище. И после художественного училища очень часто он заходил в булочную, покупал полкило пряников. Почему уж у него ритуально вот было так: он покупал полкило пряников, звонил мне и говорил: «Можно я к вам приду чай попить? У меня пряники есть». Мы говорили: «Конечно, Паш, приходи». Приходил с пряниками и еще там, я не знаю, час или полтора с нами вместе взахлеб обсуждал все темы, которые нас тогда волновали. И потом вот...

А. Пичугин

— А сколько ему было лет, еще раз?

М. Борисова

— Девятый класс.

А. Пичугин

— А, ну то есть взрослый человек.

М. Борисова

— Ну, согласись, тоже ребенок.

А. Пичугин

— Ну и мы же определенно, у нас же есть градация детей как взрослых людей. Вот если он там...

Протоиерей Александр

— В девятом классе уже можно профессию выбирать.

М. Борисова

— Ну он и выбирал, он в художественное училище ходил. Вот в таком состоянии, в таком настроении он закончил школу. Конечно, он молился о родителях. Его там в семье никто не третировал, никто не преследовал. Но, поскольку мы общались и без него с его родителями, они пожимали плечами, считали, что это какие-то подростковые такие вот экстремальные увлечения. Ну, поскольку ничего плохого в этом не было, они ему не мешали. Потом он не поступил в Строгановку после школы, и его забрали в армию. К сожалению, наверное, в этой аудитории никто не помнит, что такое был стройбат в 80-е.

А. Пичугин

— А я очень хорошо знаю, что такое стройбат 80-е.

М. Борисова

— Это такие удивительные войска...

Протоиерей Александр

— Которым оружие даже не дают, да.

М. Борисова

— Нет, дело в том, что просто в Советской Армии это был вот такой отстойник, куда попадали самые ни на что негодные — или с каких-нибудь национальных окраин, или какие-то совсем ни к чему негодные в смысле обучения.

А. Пичугин

— Деклассированные элементы или несогласные с советской властью тоже попадали в стройбат.

М. Борисова

— Насчет несогласных ничего сказать не могу, не знаю.

А. Пичугин

— Ну, я знаю ряд случаев, когда люди, которые конкретно вот были отправлены в армию, потому что к своим восемнадцати, девятнадцати, двадцати годам они уже достаточно много принесли вреда славному советскому государству, они отправляются в стройбат.

М. Борисова

— Ну, одним словом...

Протоиерей Александр

— Это сложная служба была у человека очень.

М. Борисова

— Этот московский плюшевый мальчик, с опытом двух лет хождения в храм, попадает в Мордовию, в дивный край исправительных лагерей и всевозможных там строительств. И что дальше происходит? Конечно, все очень волновались, как это все сложится. А сложилось потрясающе. Во-первых, в том городе, где ему предстояло служить, нашлись родственники. Правда, там не самые близкие, но кровная родня, то есть у него было куда уйти в увольнительную. Он уходил в увольнительную, как бы к ним, и шел в храм — то есть он мог посещать богослужения, исповедоваться и причащаться. После того, как пару раз у него под подушкой вытащили Евангелие, от него вообще отстали, решили, что он тихий сумасшедший. И, в общем, его служба протекала совершенно не так, как мы все представляли. Никакого ужаса не было. Потом выяснилось, что он был в художественном училище, что очень понравилось его отцам-командирам, они его забрали...

Протоиерей Александр

— В клуб, наверное.

М. Борисова

— Да, в воспитательную часть, он там всякие стенгазеты рисовал, какие-то плакаты, в общем, занимался оформлением окружающей территории. И эти годы, вот пока он служил, оказались совсем не такими, как все мы думали. Больше того. У него была юношеская влюбленность в школе, и девочка эта его дождалась. И пока он служил, она начала ходить в храм, попала на клирос, нашла там свое место. Одним словом, когда он из армии вернулся, они повенчались, всю жизнь живут вместе, замечательная семья. Но по его молитвам или глядя на все это, мама его пришла в храм, нашла тоже свое место на приходе. Очень еще так довольно молодая, активная женщина, очень много в приходской жизни участвовала. Единственный, кто остался как бы за бортом этой жизни, это был папа, который, как любой папа, так скептически смотрел на все эти романтические увлечения. Но потом, спустя лет так прилично, Господь его тоже привел, но привел через испытания. Но у него был ориентир — у него был его сын, вот с этой историей, его жена. Так что, в общем, получается, что через молитвы сына вся семья в результате около одной Чаши собралась.

А. Пичугин

— Друзья, напомню, что это программа «Светлые истории». Сегодня здесь, в нашей студии, священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери в селе Ивановское Владимирской области. Мои коллеги — Сергей Платонов, Марина Борисова, я Алексей Пичугин. Мы говорим о детской молитве — о том, что такое детская молитва, какая она искренняя, что такое детская вера. Тут можно, я тоже, Марина, ремарку свою. Я сейчас историю расскажу, но вот прежде ремарку. Мне все-таки кажется, что у наших слушателей и зрителей может сложиться ощущение, что чудо, оно в любом случае произойдет. Но, может быть, оно и в любом случае произойдет, конечно, и не совсем так, правда, как мы себе представляем. Но, думаю, что у многих наших слушателей из числа людей церковных тоже есть определенный опыт молитв, обращения к Богу и просьб, которые остались или, по крайней мере, на данный момент остаются без ответа. То есть мы так вот часто рассказываем, что по молитвам ребенка родители пришли в храм. По молитвам там ребенка что-то произошло, и вот все у всех сложилось. Ведь на самом деле бывают очень разные случаи. И как Бог отвечает на наши слова — это великая тайна, она никогда нами не будет постигнута. Там я не то чтобы каким-то морализаторством сейчас занимаюсь, но мне кажется, что это важно проговорить. Потому что есть даже очень популярные книги церковные, очень популярные бестселлеры, которые именно такой взгляд проводят. А ведь все по-разному. И там мой какой-то опыт, пусть не очень большой, но все-таки там позволяет мне говорить о том, что там люди просят, просят, просят, годами просят и очень о хорошем просят, и двое и трое просят, но ответ не приходит. Или приходит в какой-то неожиданный момент, или спустя много лет, или придет вообще под конец жизни, а может, и вовсе не придет. И тут молитва ребенка, она, наверное, ничем в данном случае не отличается от молитвы взрослого. Просто мы знаем какое-то количество случаев, когда вот так все произошло, и можем про них рассказать, но сколько детей... Вот тем эта тема и сложна, что у ребенка сложно узнать. Я вижу в приходе там какое-то количество там трех-четырех-пяти-шестилетних детей. И вполне возможно, что они тоже каким-то образом обращаются к Богу, а может быть, и нет. Может быть, для них это просто интересное времяпрепровождение. А может быть, они очень искренне обращаются к Богу, о чем-то Его просят. Но узнать об этом у маленького ребенка достаточно сложно, даже если он что-то будет рассказывать. Наша семья была нецерковная. Я не могу сказать, что она была нерелигиозная, потому что время такое было перестроечное, когда у всех в Москве, по крайней мере в больших городах, религия в каком-то виде присутствовала. Далеко не обязательно это было христианство. В нашем случае это скорее были какие-то восточные практики, книжки восточные. Всего этого было очень-очень много. И, конечно, среди этого всего попадались и, знаете, тогда тоже было достаточно много выходило, перепечатывалось разных брошюрок, которые были своеобразными мостиками от восточных практик в христианство. Наверное, если мы сейчас эти брошюрки будем разбирать с точки зрения какого-то чистого такого, дистиллированного христианства, мы скажем, что все это никакого отношения ко Христу не имеет. Хотя, с другой стороны, не знаю, может быть, и имеет. И потому что для многих именно такие книжечки стали первыми проводниками в мир христианства. Уже никогда не знаем, как слово отзовется и где оно отзовется. Так, наверное, было и в моей семье, и начались какие-то первые робкие походы в храм, с продолжением. А я маленький, то есть для меня на самом деле все это, так как у родителей и у друзей родителей это все хорошо укладывается, и происходят какие-то частые встречи, общение. И понятно, что перестроечная интеллигенция на кухнях обсуждает, помимо Горбачева, еще и некоторое количество религиозных даже не практик, а вот вы знаете, здесь Горбачев, здесь съезд, здесь «Прожектор перестройки», здесь Рерих, Блаватская, здесь Евангелие. Я думаю, что вот, может быть, кроме вас, Сергей, все прекрасно помнят... Может, и вы помните, нет?

С. Платонов

— Нет.

А. Пичугин

— Вот это время и эти кухни, правильно?

С. Платонов

— Искали смысла, да, получается, в то время.

А. Пичугин

— Это даже...

Протоиерей Александр

— Время кризиса, перелома.

А. Пичугин

— Да, скорее так. Это не то что поиск смысла, это попытка выйти из какой-то вот из повседневности. И в атмосфере этого всего стали, я помню, что разыгрываться «Детские Библии» протестантские, изданные где-то, по-моему, в Финляндии, они были отпечатаны на очень хорошей бумаге. И вот именно эти «Детские Библии» у меня там в разном возрасте стали первым источником знаний о Церкви. Мне их читали, даже как сказку читали.

С. Платонов

— Кстати, у меня то же самое. Я еще комиксы помню.

А. Пичугин

— Ну нет, комиксов я, конечно, не помню, а это было.

С. Платонов

— «Закхей, Закхей, иди сюда».

Протоиерей Александр

— Да, были, были такие.

С. Платонов

— Мне очень нравилось, я прямо взахлеб тоже их читал.

А. Пичугин

— А это, вот таких книжек у меня не было красочных. Уже детские книжки, в 80-е годы изданные, они были совсем другими — это маленькие тоненькие книжки советские. А тут Библия и красочная, и ты читаешь это. А фэнтези тоже нет. Слушайте, до Толкина еще много лет, где-то же первые издания Толкина и «Нарнии» уже есть, но тоже на плохой бумаге. А это вот прямо такое, знаете, простите меня, конечно, но я же не воспринимал это как какой-то священный текст. Хотя нет, вот что значит не воспринимал? Наверное, все-таки мне объяснили важность и какую-то надмирность этой книжки. И я тоже, конечно, я никогда так хорошо не знал Ветхий Завет, как в свои пять-шесть лет.

С. Платонов

— Соглашусь, да.

А. Пичугин

— И бывая в Елоховском соборе, потому что мы рядом с Елоховским собором жили, на службах я вижу, что там люди в этих одеждах выносят книгу. Значит, я тоже брал — в разных там читаешь описаниях детства разных священников вот про то, что сейчас Сергей рассказывал, то, что отец Александр рассказывал. Очень многие в детстве играли в церковь, да?

С. Платонов

— Мы тоже.

А. Пичугин

— А причем вот, знаете, все играли в то, что было близко. Кто-то играл в пожарных, в милиционеров, в космонавтов, в инженеров. В инженеров, наверное, сложно было играть. А у меня как раз родители инженеры, и поэтому в их профессию мне было играть сложно. А вот вынести книгу из двери одной комнаты в другую — это было понятно.

С. Платонов

— И сказать: «Премудрость, про́сти...»

А. Пичугин

— Нет.

С. Платонов

— Мы так делали.

А. Пичугин

— Я близко даже не знал этого всего. Я открывал «Детскую Библию», я выносил, открывал и начинал читать вслух. И еще я помню, что у меня была... Вот что такое детская молитва? Опять же я не был религиозным человеком, абсолютно не был. И когда-то это, наверное, закончилось, я не помню, когда, но я вот почему-то подсознательно все время общался с Богом. А как бы обычная светская семья. Я обычный, светский абсолютно ребенок. Но вот мне почему-то хотелось там сказать Ему «прости» или «спасибо» за что-то — это было постоянно. Я даже, может быть, сейчас бы это охарактеризовал не как молитву, а как какую-то навязчивую идею. Потому что, я не знаю, что я в это вкладывал серьезного. Но, может быть, с другой стороны, это было и определенной формой молитвы и обращения. Просто на том уровне, который мне был доступен. И, наверное, благодаря этому опять же такая трансформация, переход у меня произошел достаточно мягко. Потому что, когда мне было 16 лет, 15–16 лет, я вдруг, будучи на даче в Подмосковье, ощутил — я опять же вот эту историю уже раза четыре в разных вариациях здесь рассказывал, ощутил необходимость сходить в церковь. И я туда пошел И, наверное, моя осознанная церковная жизнь с этого момента-то и началась. Но вот какое-то даже не ощущение, знание того, что вот Бог есть, Он надо мной и я могу с Ним пообщаться, оно присутствовало. Но в этом не было никакого церковного измерения. В этом не было никакого конфессионального измерения. Меня никто не водил, ну водили потом уже, может быть, два раза в год — на Рождество и на Пасху, в тот же самый Елоховский собор на службы. И я все равно ничего не понимал. Ну, там что-то говорят — скорее бы это закончилось. Что-то дали там с ложечки и пошли домой. Ну сколько можно уже? Это нормальное явление абсолютно для маленьких детей. Очень многие маленькие дети в храме стоят, даже если их родители постоянно туда приводят, именно с таким чувством. Просто потому, что в детстве хочется чего-то другого. Но из желания чего-то другого рождается, наверное, и желание прикоснуться к этому. Потому что все равно...

С. Платонов

— Надо с чего-то начать.

А. Пичугин

— Нет, не надо с чего-то начать. Почему? Кто-то еще не начинает. А ты попадаешь в другой мир. И этот мир или становится твоим... Вот возвращаясь к тому, что многие уходят. Многие в 11 лет уходят. И когда они потом, впоследствии, уже, может быть, там в 25, в 30 лет снова перешагивают церковный порог, если перешагивают, они попадают в пространство, которое им более-менее знакомо. Я столкнулся и иногда, иной раз сталкиваюсь с тем, что люди, приходя в церковь — вот мне тут недавно в серии коротких видео попалось видео, где мусульманин первый раз приходит в храм Я уж не знаю, постановочно это или не постановочно, но там где-то, в Сочи, молодой человек, мусульманин, приходит в храм, его друг снимает. Они там абсолютно со всем уважением это делают. И я комментарии читаю, и комментарии не от мусульманина, не знаю, какого-то простого светского человека: а что это у них там на стенах такое нарисовано? Мне кажется, что для нас, для всех, абсолютно там нецерковных в том числе людей и очень далеких от Церкви, естественно, что в храме есть росписи. В большинстве храмов есть какие-то росписи, иконы. Но оказывается, что не для всех, что для многих это настолько иное, закрытое пространство, с которым они никогда ничего общего не имели. А что вот это у них на стенах там такое нарисовано? Это не сарказм, не стеб, это на полном серьезе заданный вопрос. И таких людей много. И вот если было какое-то минимальное детское знакомство, то тогда, может быть, когда-нибудь это слово снова отзовется и станет уже твоим собственным, личным. Ну, вот такие вот мои размышления, воспоминания на заданную тему. Не знаю, может быть, у кого-то есть какие-то вопросы или комментарии.

С. Платонов

— У меня есть один знакомый, мы с ним познакомились именно по работе. Он отличный инженер, занимается организацией видеотрансляций и помогал мне действительно организовывать, скажем так, создавали вместе контент, видеоконтент. Мы с ним почти два года знакомы, общались просто по рабочим вопросам. И тут он один раз мне сказал, я, говорит, неслучайно попадаю на контент, связанный с Рождественскими чтениями. То есть он помогал организовывать мероприятия в рамках деятельности Русской Православной Церкви, то есть в таком масштабе. И мы с ним как-то разговорились, он говорит: ты знаешь, я в детстве ходил в воскресную школу и играл Иисуса Христа. Или он, я не знаю, может быть, он играл что-то, может, волхва какого-то, еще кого-то, но он так мне сказал. И, говорит, вот как-то меня бабушка водила в церковь. И вспоминал, как вот действительно он причащался в воскресной школе. Хотя я никогда не лез в его жизнь, никогда не интересовался, и тут он со мной делится. И он, мне показалось, что он это мне рассказал, как будто хотел найти какой-то отклик. И я говорю: ну, здорово, говорю, видишь, как Бог тебя ведет к нам опять. И он рассказал, что у него было знакомство с отцом Валерианом (Кречетовым).

А. Пичугин

— Он недавно покойный.

С. Платонов

— Да, недавно. Вечная память батюшке. Я удивился. Я говорю: ты с такими людьми общался? Он говорит, да, он мне рассказывал, даже ходил в храм. Но что-то в нем надломилось и в достаточно в зрелом возрасте. Но вот это теплое воспоминание о том, как в детстве он был в воскресной школе и по-своему, наверное, тоже молился, может, какие-то переживал эмоции. Сейчас он мне задает вопросы, мы с ним общаемся о Боге. И я ему часто пытаюсь даже сейчас объяснить, что православие — это не какое-то гетто закрытое. Православие — это для умных, думающих людей. Там если тебе интересно, расскажу. И вот у нас иногда часто возникают вопросы. И именно вот эти темы, которые сейчас порой обсуждаются, где я тут же себя начинаю вести нормально и правильно, чтобы показать, что я нормальный христианин, хотя хочется быть ему примером в этот момент и сказать: у нас вот так, мы вот венчались, мы расписались, мы тут детей рожаем, мы вот в храм ходим, — что-то пытаешься разъяснить. Но именно его детское воспоминание, которым он поделился, оно как раз и подвигло на этот разговор.

А. Пичугин

— Спасибо большое всем, кто сегодня был с нами, слушал наши истории, смотрел на нас. И спасибо всем, кто принял участие в этой программе. Напомню, что в гостях у Светлого радио сегодня был священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери в селе Ивановское Владимирской области, мои коллеги — Марина Борисова, Сергей Платонов. Я Алексей Пичугин. Мы прощаемся. До новых встреч. Смотрите, слушайте наши «Светлые истории» и присылайте свои — info@radiovera.ru. Мы с удовольствием их читаем и зачитываем периодически вслух. Все, прощаемся. Спасибо, всего доброго.

М. Борисова

— До свидания.

Протоиерей Александр

— До свидания.

С. Платонов

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлые истории

• «Особенности женской веры»
• «Светлые истории о Пасхе»
• «Светлые пасхальные истории»