«Историк И.Е. Забелин». Татьяна Агейчева

Гостьей программы «Исторический час» была кандидат исторических наук Татьяна Агейчева. Разговор шел о судьбе и трудах известного русского историка второй половины XIX века Ивана Егоровича Забелина, о его удивительном пути от воспитанника сиротского училища до признанного ученого.

Ведущий: Дмитрий Володихин

Дмитрий Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о необычном русском историке девятнадцатого века. Историк Иван Егорович Забелин — с одной стороны, народный историк, с другой стороны, вовсе не благостный народный историк, а довольно сердитый человек. И, наконец, со стороны третьей — человек с совершенно особым направлением ума. Кто бы рядом с ним ни стоял, а Иван Егорович с ним не совпадает, он куда-то под углом и в сторону. Но, тем не менее, научные достижения его огромны. И для того, чтобы познакомиться с ними поближе, мы позвали к нам замечательного историка, кандидата исторических наук, профессора Московского государственного университета технологий и управления имени Разумовского, доцента Московского государственного университета Татьяну Владимировну Агейчеву. Здравствуйте!

Татьяна Агейчева
— Здравствуйте!

Дмитрий Володихин
— Ну что ж, давайте попробуем нарисовать что-то вроде визитной карточки Ивана Егоровича Забелина. О чем следует помнить тем из наших радиослушателей, которые попадут в некий разговор об этом человеке или вляпаются в трясину сетевой полемики о нем?

Татьяна Агейчева
— Не без некоторой ревности внутренней скажу вам о том, что очень многое из того, что я могла бы сейчас вложить в эту самую визитную карточку, вы уже сказали. Да, действительно, Иван Егорович Забелин — человек, который, наверное, может существовать в статусе «сам по себе». Всегда, во всех обстоятельствах, в любых ситуациях — сам по себе. Иной раз даже от самого себя сам по себе, поскольку сложность характера была у него такова, что он разные точки зрения мог высказывать на один и тот же предмет в зависимости от обстоятельств. И при этом он общепризнан как большой историк, признан научным сообществом, удостоен высочайших степеней научного достоинства. Современники ставили его в один ряд с Соловьевым и Карамзиным. И вот, несмотря на это, все равно — сам по себе.

Дмитрий Володихин — Ну что тут скажешь? У нас народ сам по себе, и народный историк тоже сам по себе. Почему он народный историк? Ну, скажем так, наверное, стоит говорить, что вышел из гущи народной и очень своеобразное имел отношение к образованию. Что ж, давайте начнем от истоков его культуры, образования и роста творческого элемента его личности.

Татьяна Агейчева — Иван Егорович Забелин — ровесник Сергея Михайловича Соловьева, он тоже родился в 1820 году. В Твери. В семье чиновника невысокого ранга, коллежского регистратора. Первая и очень малая часть жизни Ивана Забелина была вполне обычной, вполне традиционной, очень характерной для семьи чиновника невысокого ранга. Но, к сожалению, отец очень быстро умер, и с этого момента биография Ивана Егоровича Забелина начала складываться как биография народного историка. Поскольку мать с двумя детьми-сиротами должна была искать себе место, постоянной работы ей не предлагали, семья все время переезжала. А мальчик, для того чтобы как-то матери помогать, тоже должен был перебиваться временными заработками. И жизнь его на этом раннем этапе очень походила на жизнь бродяжки: здесь копеечку перехватит, там водички поднесет, еще какую-то услугу взрослым людям окажет. Как бы то ни было, в таком очень неприятном состоянии семья в конце концов переехала в Москву. Мать устроилась служить в частный дом. Но одно из условий ее работы — при ней не должно было быть никаких детей. А куда деваться вот этому маленькому мальчику? Он был отдан в сиротский дом, если это так можно назвать. И никаких как будто бы перспектив у него не было.

Дмитрий Володихин
— А как это еще назвать? Сиротский дом, он и есть сиротский дом.

Татьяна Агейчева — Есть название у этого сиротского училища — Преображенское сиротское училище, куда он был отдан в 1832 году, то есть двенадцати лет от роду. Биограф Забелина пишет о том, что радостных моментов в этом училище у ребенка почти не было. Училище он не окончил, пять лет там провел, после чего был отдан на работу в 1837 году в Оружейную палату. И вот здесь начинается новый этап в биографии Забелина.

Дмитрий Володихин — Отметим про себя: прощай, гимназия (там и близко ей не пахло); прощай, высшее образование (до университета как до небес в этой ситуации); и даже прощай, училище, хотя, казалось бы, до этого-то Иван Егорович мог добраться и окончить, но жизнь так складывается, что образование обтекает его, как навощенный камень.

Татьяна Агейчева
— Да, но одно обтекает, а в другое человек помещается. И, в общем, судьбы-то пишутся не так прямолинейно, как иногда может показаться. И вот он оказался в Оружейной палате, где встретился с огромным количеством удивительных вещей, с хорошими людьми, которые способствовали развитию молодого человека. Оружейная палата в конце 30-х годов XIX века — это море неизученного материала, и одновременно очень большой общественный интерес к отечественной истории, который был связан в том числе с результатами войны 1812 года.

Дмитрий Володихин — Оружейная палата, в принципе, это собрание вещей, которые принадлежали московскому царскому двору. Вещей, которые были получены как подарки; вещей, которые были приготовлены как подарки, которые могут достаться кому-то из соседних государей или их дипломатов; и, кроме того, вещи, которые были в быту у царской семьи. Таким образом, это все вещи первоклассные, это все вещи, которые дают очень хорошее представление о материальном быте русской старины, и это действительно вещи, которые в очень значительной степени не были изучены. Я не могу сказать, что они сейчас великолепно изучены — там еще изучать и изучать.

Татьяна Агейчева
— Ну и вот молодой человек как раз в этот материал неизученный окунулся. Представьте себе, что в 1840 году он уже написал первую научную статью по тем материалам, которые он исследовал. Не по всем, конечно, а только по незначительной части этих материалов, работая в Оружейной палате. Статья была опубликована в 1842 году. И о чем эта статья? О выездах царской семьи на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Ну и вот давайте сведем два и два. В начале биографии Забелина он по биографии как таковой — народный историк, и по проблематике обозначился как народный историк с соответствующими представлениями о том, что нужно изучать, с соответствующим представлением о том, что такое монархия, монаршие персоны. И, конечно, сразу же, в первые моменты его пребывания в Оружейной палате обозначилась проблематика всего его творчества — это как раз Московская Русь XVI–XVII века. Действительно, множество неизученных материалов, ему было чем заняться.

Дмитрий Володихин — Ну и, кроме того, повторим, это материалы весьма высокого уровня. Оружейная палата — это же не только оружие, это огромное количество предметов быта, это и посуда, это и платье.

Татьяна Агейчева
— Дополню: это и архив.

Дмитрий Володихин
— И архив, повседневные вещи, очень много всего. Тут есть чем заняться на всю жизнь, фактически. Но наш Иван Егорович был не только самородком, который потянулся ко всему этому и живо углубился, но и человек, который захотел большего.

Татьяна Агейчева
— Ну конечно, а как же тут не захотеть большего, когда человек понимает, что ему не хватает образования, что он должен углубляться в профессию? Он, как человек прагматичный, увидел возможные перспективы, и начинается большая и длительная история самообразования Ивана Егоровича Забелина. Он много работает, много пишет, пытается самостоятельно осваивать научную литературу. В этот период его жизни очень своевременной была поддержка графа Строганова, который вообще умел разглядеть таланты. В свое время он, например, разглядел перспективы Сергея Михайловича Соловьева. И к концу 40-х годов у Забелина уже около сорока опубликованных работ — это к тридцати годам. Работы, которые были замечены научным сообществом. Кроме того, уже в 1842 году он стал членом-соревнователем Общества истории и древностей российских при Московском университете. А это собрание не из последних людей.

Дмитрий Володихин
— То есть по нынешним представлениям — в возрасте студента.

Татьяна Агейчева
— Почти так, да.

Дмитрий Володихин
— И в конечном итоге из-за разнообразия его занятий вырастет необычная работа о русской истории и различных взглядах, которые в ней царят. Ну, несколько позже, но тем не менее.

Татьяна Агейчева
— Если вы имеете в виду теоретическое историографическое сочинение 1863 года, которое называлось «Современные взгляды и направления в русской истории», то да, было у него такое сочинение. В его библиографии это, может быть, единственная работа, где он попытался сформулировать такие, как теперь принято говорить, теоретико-методологические основания профессиональной деятельности.

Дмитрий Володихин
— Сам для себя решил обобщить собственную профессию.

Татьяна Агейчева
— Да. Может быть, мы даже как-то с вами рановато начали о ней говорить в контексте биографии Забелина, потому что все-таки он размышлял о том, что такое история, для чего она нужна. Он считал, что это то, что воспитывает гражданина, и, собственно, труд историка — это труд воспитателя во многом. Но при этом одновременно размышлял и о том, что человек всегда имеет какую-то политическую позицию, какие-то политические взгляды, и интерпретация исторических процессов не может быть освобождена от влияния этих политических взглядов. То есть если человек в эпоху реформ имеет консервативные политические убеждения, то, скорее всего, он не будет положительно оценивать текущие реформы, но будет опираться на старину и видеть в ней лучшее, ну и так далее. Вот эту зависимость он разглядел и в том числе говорил о том, что историк должен очень внимательно относиться к тому, как он оценивает материал, который ему довелось изучать.

Дмитрий Володихин
— Внимательно с точки зрения понимания источника. Ну что ж, вот человек сделался зрелым историком, высказался о своей профессии. Заметим, для него это было интересно, для современников — нет. Это единственная его крупная работа, которая не нашла признания, не вызвала живого интереса. А вот другие вызвали, и сейчас мы о них поговорим. Ну вот давайте попробуем копнуть его знаменитейшие труды. Если я правильно понимаю, то это несколько работ, как минимум три, может быть, больше, связанные общей темой — быт русского народа.

Татьяна Агейчева
— Да. И здесь тоже тогда надо говорить об общих, о теоретических взглядах Забелина для того, чтобы объяснить этот интерес к быту русского народа. Ведь он замышлял большое сочинение, и это название в его творчестве присутствует — «Домашний быт русского народа», как большое фундаментальное сочинение о разных сторонах жизни русского народа в разных сословиях. Откуда эта тема вообще взялась? Дело в том, что Забелин был абсолютно убежден в том, что национальная история движется так называемым народным духом. Вообще, первая половина XIX века и даже дальше, всё это, с точки зрения теоретического поиска, питалось в том числе поиском народного духа, который так или иначе проявляется в истории.

Дмитрий Володихин
— И о котором так много писали немецкие философы.

Татьяна Агейчева
— Конечно, это влияние гегельянства, немножко шеллингианства, но гегельянство всё-таки в первую очередь. И вот все искали, как обнаружить этот самый народный дух, как диагностировать народный дух в истории. И Забелин тоже находился под влиянием всех этих идей, безусловно, он внимательно занимался философией. И он народный дух узрел в самой жизни народной. Он говорил: «Вот то, как народ организует свою жизнь — это, собственно, и является проявлением народного духа». То есть всякая мелочь, быт — это такое выражение народного характера, системы отношений между людьми, ценностная шкала народа. Ну, куда ни киньте, совокупно это и есть народный дух в каждодневном проявлении. Кроме того, здесь Забелин, кстати, ближе именно к гегельянству. Он считал, в отличие от ряда оппонентов, что народный дух, национальный дух проявляется не только в быте, но и в очень высокого уровня организационных формах жизни народа — в государстве, то есть вот какой народ, такое и государство. Народ сам себе формирует государство, это всё — явление одной природы. Вот у Забелина была очень интересная идея о том, что люди разного социального статуса могут очень по-разному жить и даже иметь разное мировоззрение, но в какие-то критические исторические моменты они вдруг начинают вести себя одинаково.

Дмитрий Володихин — У него была идея о неких устойчивых типах внутри одного народа: люди такого типа, такого типа, такого типа. Например, ему очень хотелось заняться человеческим типом «русский казак». Но не хватило времени, видимо, это было досадно, но до правителей он добрался.

Татьяна Агейчева — Да, он выделял вообще устойчивые типы в социальной структуре, первый из которых — государь, и это более широко, чем просто властитель. Это тип собственника, управленца, владетеля, хозяина в широком смысле. Вот к этому типу в том числе относились и государи, и дворянство, и аристократия.

Дмитрий Володихин
Вот у него есть еще одно хорошее слово, относящееся к такому же типу человека, — «большой боярин».

Татьяна Агейчева
— Да, да. Другой тип — «земец-кормилец». К этому типу относились и крестьяне, и ремесленники, и купечество. Был и казак. А были еще типы, которые Забелин считал не самыми значительными для национальной истории или не ярко проявляющими себя как самостоятельные типы, к таковым он относил церковников всех разрядов, дворцовых слуг, слуг вообще — у него было такое определение — «холоп вообще».

Дмитрий Володихин
— Ну, вот что такое «церковник»? Для Русской Православной Церкви слово не очень-то хорошо звучащее. Это просто представитель духовенства, или в голове у Забелина было что-то критическое по отношению к Церкви?

Татьяна Агейчева
— Вот я сейчас использовала прямую цитату: «церковник» и дальше перечисление разных разрядов церковнослужителей, включая самых мелких, тех, которые реализуют какие-то хозяйственные службы.

Дмитрий Володихин
— То есть для него это не отрицательное слово, это просто название?

Татьяна Агейчева — Это социальный статус, скажем так. Вот как раз духовное начало и душевный строй он выносил за скобки, потому что вот это как раз национальный дух, который во всех наших типах проявляется в острые моменты истории. То есть они организуются по-разному, жизнь свою повседневную организуют по-разному, но питаются одним и тем же национальным духом. Примерно такой был подход. И вот Забелин планировал на основании документов реконструировать вот этот самый быт русского народа внутри разных типов. И здесь сразу же замечу, что огромное внимание он уделял мелочам. Он считал, что всякая мелочь важна. Вообще Забелин в этом смысле — историк детали. Из деталей всё складывается, из мелочей всё складывается.

Дмитрий Володихин
— Ну и в какой-то степени —историк вещи. В XIX веке было хорошее слово «вещевед» — человек, который понимает монеты, наградные знаки, материалы бытовые, посуду, оружие. Бумаги — тоже вещи, их можно рассматривать как вещи. И Забелин в этом смысле был великий знаток, он прекрасно понимал русскую вещь, и он мог о ней высказаться со знанием дела.

Татьяна Агейчева — Да, и тем более давайте мы еще с вами вспомним о том, что он ведь не только служил в Оружейной палате. Он довольно рано поменял место работы: сначала был помощником архивариуса, а затем и самим архивариусом в Кремле. И тоже, в общем, он наполнял-наполнял себя знанием о самых разных вещах. Неслучайно русский быт он начал изучать все-таки вот с этого типа — государя, потому что ему быт через вещи был ближе, доступнее.

Дмитрий Володихин — Именно так родились две самые знаменитые его вещи, они входят в цикл «Домашний быт русского народа», начал сверху — «Домашний быт русских царей» и «Домашний быт русских цариц».

Татьяна Агейчева — Да, и уточним: XVI–XVIII века, потому что все-таки русское Средневековье в центре внимания Забелина. Хотя тоже нельзя не упомянуть о том, что он бытом времен Петра Первого тоже занимался, и работы о детстве Петра Первого у него есть, и о бытовой стороне жизни Петра Первого у него тоже имеются.

Дмитрий Володихин
— И есть еще работа, которая дополняет всё это, — «Большой боярин в своей вотчине». И там действительно срисовано в подробностях хозяйство огромной вотчины XVII века, и как государственный человек — жесткий, но одновременно очень расчетливый и разумный в хозяйствовании — обходится с этим сложным бытом. Насколько я понимаю, вот эти его книги уже и современников приворожили, а уж когда они были републикованы в 80-х годах XX века, на исходе советской власти, они вызвали просто бум интереса на такие знания и приветствовались обществом с восторгом.

Татьяна Агейчева
— Да, они воспринимались как некое откровение, как то знание, которого мы были долго-долго лишены.

Дмитрий Володихин
— А в чем здесь заслуга Ивана Егоровича? Что он поднял? Какие пласты информации? Вот что он дает в этих книгах? Они же такого хорошего объема книги.

Татьяна Агейчева
— Во-первых, бытовую сторону, бытовую картинку, что очень важно. Я не знаю, согласитесь ли вы со мной, но для человека, который не является профессиональным историком, все-таки важнее всего получить вот это живое представление о жизни людей: в чем жили, как жили, что ели, как одевались, как разговаривали, о чем говорили между собой. Ну ведь не о классовой же борьбе, не о социально-экономических отношениях и даже не о цивилизационной принадлежности интересно читать.

Дмитрий Володихин
— Не о массах и классах, а о чем-то живом.

Татьяна Агейчева
— Да, да, то есть живой человек — а как это было раньше? А насколько они были на нас похожи? И всё дело в том, что Забелин как раз эту картинку и выстраивал, и вдруг появлялись живые люди, которых можно было узнать, как психологические типы, как человеческие типы. И это важный момент.

Дмитрий Володихин
— Когда у него эти книги появились? Это уже зрелые его труды.

Татьяна Агейчева
— Это всё — конец 70-х годов XIX века. Ну, собственно, писал-то он работу очень долго. Да, к концу 70-х годов уже можно говорить о том, что эти тексты есть.

Дмитрий Володихин
— Ну, и что современники? Какая была реакция?

Татьяна Агейчева — Прекрасная была реакция у современников, Забелин обрел славу русского самородка. И по тому откровению, которое он дал читающей публике, его прямо сразу же приравняли к Карамзину, и популярность была примерно того же уровня, как у Карамзина.

Дмитрий Володихин
— Народный историк.

Татьяна Агейчева — При этом мы же понимаем с вами, что те, кто давал характеристики труду Забелина, еще обязательно учитывали его биографию. И очков добавляло то обстоятельство, что у Забелина нет образования, что он самоучка, что он в полном смысле самородок.

Дмитрий Володихин — «Когда б вы знали, из какого сора растет талант, не ведая стыда», — перефразируя классика. Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». У нас в гостях замечательный историк, кандидат исторических наук Татьяна Владимировна Агейчева. Я, Дмитрий Володихин, беседую с ней, и наша беседа фокусируется на личности Ивана Егоровича Забелина, самородка, народного историка девятнадцатого столетия. Я в самом начале передачи сказал, что не надо пытаться нарисовать мысленный портрет некоего благостного старичка, такого научного старосты — ничего подобного. Он был достаточно критического характера человек, и его статьи многие, и монография «Прямые» и «кривые» в Смутное время«, о которой мы вскоре поговорим, это всё наполнено было достаточно, в общем, жесткими, иногда ядовитыми замечаниями по поводу труда коллег.

Татьяна Агейчева
— Да, я бы еще добавила определение: язвительными замечаниями. Забелин не стеснялся жестко критиковать профессиональных историков. Доставалось и докторам наук (это мы теперь говорим «докторам наук», «докторам русской истории», я бы сказала), и звездам тогдашней историографии. И вот, в частности, на примере работы о «Прямых и «кривых». Мы как-то с вами во время других наших встреч говорили о существующей в пору 60-х—70-х годов в русской историографии такой нездоровой традиции — разводить в разные стороны исторический народ и историческое Русское государство; более того, делать их жесткими оппонентами друг друга. И вот один из авторов, который формулировал такой подход к русской истории, был Костомаров.

Дмитрий Володихин
— Ну, он был своего рода нигилист — правда, умеренный, аккуратный, но всё же нигилист, совершенно самозабвенный украинофил и человек, которому и русское государство, и ряд традиционных русских героев, которые вышли из летописей, из сказаний, из исторических повестей, не нравились. Он был наполнен некоей страстью не то чтобы отрицания, а, скорее, снижения всего этого. «Да, что-то было, но не смотрите на это с восторгом, это всё несколько хуже, а где-то гораздо хуже, намного ниже, чем вы думаете». Вот это традиционное, рефреном проходящее нравственное отношение Костомарова к русскому государству и к пантеону гражданских святынь русской истории.

Татьяна Агейчева
— Ну правильно, потому что для того, чтобы возвысить малое, нужно дискредитировать большое. И он этим занимался вдохновенно, я бы так сказала. Кроме того, у Костомарова был такой подход, что русское государство, которое он считал угнетателем, в частности, малороссийского народа и обманщиком большим малороссийского народа, не могло иметь великих деятелей, оно могло иметь только шарлатанов, шаромыжников, кулаков, которые только тем и занимаются, что обманывают и делают всё исключительно из корыстных соображений. И вот когда Костомаров исследовал, например, период русской Смуты, и тем более последний этап, когда государство русское и русский народ восстанавливали сами себя, вытаскивая за волосы из болота, и когда вдруг из этого болота Смуты вырастали великие люди, которые брали на себя ответственность — вот это явление Костомарову категорически не нравилось.

Дмитрий Володихин — Ну да, есть, конечно, князь Пожарский, но он мелкий всё-таки полководец, нет в нем подлинного величия, он скорее патриот, чем боец, люди за ним шли, но где вы видите в нем тактические таланты? «Я лично, — рассуждал Костомаров, — что-то вот смотрю-смотрю и никак не замечаю».

Татьяна Агейчева — «И до того ничего хорошего не было, и уж после того тем более ничего хорошего не было в деятельности Пожарского», с точки зрения Костомарова. Выступали другие историки на защиту лично князя Пожарского и русской истории.

Дмитрий Володихин — Погодин, помнится, сражался с Костомаровым.

Татьяна Агейчева — И Карпов — какая была битва, не на жизнь, а на смерть! Причем Карпова чуть не уморили в той битве. И вот Забелин тоже выступил на стороне русской государственности, русской истории объективно, по факту, и лично князя Пожарского.

Дмитрий Володихин
— Это одна из поздних уже работ Забелина, или я ошибаюсь?

Татьяна Агейчева
— В 1872 году появилась эта работа.

Дмитрий Володихин — Ему 52 года, но вот когда ты читаешь эту книжку, совершенно не чувствуешь, что это человек немолодой. У него такой задор, такая ярость боевая звучит в словах — заслушаешься. Как будто он юн и пылок.

Татьяна Агейчева
— Ну да, он ценил самоотверженность, ценил самоотдачу, жертвенность Пожарского, его героизм, патриотизм, он доказывал это фактически. Ну и потом, когда ты берешь на себя труд отстаивать достоинство, то как же, если не боевито это делать? А иначе невозможно.

Дмитрий Володихин — Вот любопытная вещь: Забелин разошелся с Костомаровым не только в оценке Пожарского, Забелин хотел вернуть звучание героических имен русских к старинной, давно сложившейся норме, к традиции. Вот Гермоген, и Забелин говорит: вглядитесь в русские сказания, называет его «истинным адамантом», то есть крепчайшим алмазом веры, твердым, прозрачным. Вглядитесь, например, в Трубецкого, в Авраамия Палицына — они где-то рядом, но покривее. В них нет такой прямоты и ясности, как в Пожарском и Гермогене. Посмотрите на Заруцкого, на вождя казаков, которые не были истинным казачеством, скорее, такие вот массы с бора по сосенке, самопоказачившиеся, — этот крив, и кончил он плохо, и в народной памяти криво задержался. И, в общем, ему ничего другого не надлежало, ибо он был своекорыстен и ни на какие жертвы не шел. А вот как раз казачество, в особенности с малороссийскими корнями, тот же Заруцкий, Костомарову нравились. Выходит так, что Костомарову нужно, чтобы было сложненько, а Забелину — чтобы честно. Костомарову нужно, чтобы была некая забористость, усложненность, может быть, избыточность поступков, нервная эмоциональность. А Забелин говорит: для русского народа надо, чтобы человек был добр, силен, прост, ясен, честен, вот это нужно, тогда народ будет процветать. И они не сходятся ни в чем, как вода и камень.

Татьяна Агейчева
— Ну правильно, и всё это от фундаментального расхождения: народ и государство — это одно и то же, или это разные субстанции? Для Костомарова самая ценная вольница — своеволие, которое проявляет, которое просто вот не может не проявлять народ в истории. Для Забелина — каков народ, такое и государство. Народ из себя государство воспроизводит, и народный дух — это и облик героев. Вот вы правильно совершенно сказали: такой честный, прямой, жертвующий собой человек — основные характеристики русского народа через вот этот самый народный дух. И это еще одно такое фундаментальное убеждение или взгляд Забелина на вопрос, который всегда был сложен в исторической науке как теоретический вопрос: это соотношение личного (индивидуального) и целого. То есть роль личности в истории, о чем всегда историки спорят. И для Забелина целое — это народ в той энергии, которую он рождает, и в этой энергии рождаются его герои. И вот Забелин рассуждал о том, что человек лично может быть очень разным. И в мирные, в тихие эпохи он может себя вести по-разному. Но в критическую эпоху проявляется этот самый народный дух, и появляются такие герои, как князь Пожарский.

Дмитрий Володихин
— Ну да. Притом Пожарский и те, кто за ним идут, наполняются действительно каким-то духом братства, жертвенности. И, заметим, Забелин показывает то, что они прямы и с точки зрения веры. Вот Пожарский, Гермоген, их последователи — это православные люди, ни шага влево и вправо, те, о ком сейчас сказали бы: «люди основного потока». Они и есть то, что вывела наружу из себя народная стихия, она вывела веру, прямоту, честность, служение, отвагу, силу, то есть ценности абсолютно прямые и ясные. Ну и здесь не надо искать никакой красоты, надо, скорее, искать правды.

Татьяна Агейчева
— Дмитрий Михайлович, а давайте-ка мы с вами еще вспомним о том, что тот же самый Забелин, анализируя события Смуты, ведь не стеснялся говорить, он не умалчивал о том, что к Смуте государство подвели изворовавшиеся государственные люди. Вот, пожалуйста, это и есть соотношение личного и общего в истории. То есть отдельные личности своим непристойным поведением ввели государство в Смуту, но народ свое государство спас.

Дмитрий Володихин
— Вытащил, можно сказать.

Татьяна Агейчева
— Вытащил из этого, да.

Дмитрий Володихин — Это действительно красивая концепция. И если в советское время Забелина не очень вспоминали — уж больно он был истинно народный, уж больно он был русский, а вот в 90-е годы переиздание книги «Прямые» и «кривые» в Смутное время" вызвало залп энтузиазма. И даже некоторые историки прямо свои книги именовали, отталкиваясь от Забелина; выходили монографии, чуть ли не прямо так же названные, вот это любопытно. Хотел бы вот о чем напомнить: Иван Егорович, он ведь любил Москву, хотя и не москвич по рождению своему, и немало трудов посвятил этому городу.

Татьяна Агейчева
— Да, я начинала уже говорить о том, что он был назначен кремлевским архивариусом работать. У него даже должность была такая, она называлась, кажется, «московский историограф», и он вполне официально исполнял эту работу — быть описателем, быть историком Москвы. И, в общем, когда мы упоминаем о Забелине, то прежде всего вспоминаем о том, что он историк Москвы, и в названиях московских улиц это отражено. И вот здесь часть его биографии тоже важна. Когда Забелин определился на работу в Кремль, он не просто изучал кремлевские архивы и огромное количество времени личного посвящал этому делу, он ведь еще ввел в практику пешие походы, то есть он ногами исходил Кремль и окрестности. Он знал эту территорию как свои пять пальцев, физически ощущая каждый сантиметр. И вот так он закрепился, память о Забелине — это память об одном из величайших историков Москвы. И, собственно, один из самых известных его трудов — это «История Москвы», так и называется. Я уже не говорю о том, что у него есть целый ряд работ, которые посвящены отдельным вопросам, их сегодня можно было бы, наверное, распределить в сектор краеведения, поскольку он еще и Московскую область нынешнюю пешком стремился исходить. Допустим, у него есть работы «Кунцево и древний Сетунский стан». Он пешком ходил до Кунцево, это самый простой вариант был.

Дмитрий Володихин
— Тогда это было за пределами Москвы.

Татьяна Агейчева
— Да. Кроме того, вокруг него собрался такой кружок единомышленников, и вот компанией такой Забелин пешком ходил до Троице-Сергиевой лавры, до Новоиерусалимского монастыря, то есть это такие походы, я вам скажу, были серьезные, на выносливость. Я уже не говорю о том, что, изучая московские памятники, он ведь и как археолог, подходил к вопросам, это мы с вами уже выяснили, он был знатоком предмета. К тому же он поражал тем, что мог писать для разных частей читающей публики о том, что ей интересно. У него были работы, например, о финифти, о финифтяном деле для интересующихся, о металлическом производстве. Скажем, в журнале «Садоводство» он писал о московских садах XVII–XVIII века. В журнале «Охота» — о дневнике охотничьем Алексея Михайловича. Иными словами, кто бы Забелина не читал, он обязательно найдет что-то интересное для себя.

Дмитрий Володихин
— Ну вот, возвращаясь к этому поистине огромному, фундаментальному труду «История Москвы» — это ведь в большей степени не систематическое изложение, это просто колоссальное количество фактов о русской старине, изложенных щедрой рукой для читателей. И, кроме того, насколько я помню, там были какие-то приложения — например, большой альбом изображений, который должен был сопровождать эту книгу. Сейчас бы это было каким-нибудь интернет-приложением, тогда интернета не было, но так или иначе он еще сделал этот альбом.

Татьяна Агейчева
— Да, и у него была такая большая работа «Материалы для истории, археологии и статистики Москвы». Но здесь тогда еще кое о чем нужно вспомнить: о том, что Забелин еще в определенный период стал членом археологической комиссии и действительно работал как археолог, собирая материалы. А с открытием Исторического музея он был еще и сотрудником Исторического музея, который с течением времени фактически стал его руководителем. Он для себя планировал сделать большую фундаментальную работу об истории Москвы в очень широкой временной ретроспективе, с древнейших времен, то есть вот Москва как некая территория. Даже до того момента его интересовали периоды, когда Москвы-то еще не было. И он начал собирать материалы, уже будучи сотрудником Исторического музея, и утонул в этих материалах. Собственно, до истории Москвы долго еще и добраться не мог, потому что вот эти ранние периоды оказались очень-очень наполнены множеством находок. Кстати, как археолог он ведь работал и на юге. Он изучал скифские места нашей территории, в Керчи работал, на территории древней Ольвии и так далее. Такие археологические работы у него тоже имеются.

Дмитрий Володихин
— Ну вот если говорить о том, как Забелин показал себя в Историческом музее (тогда это был не Государственный исторический музей, а Русский императорский музей). Вопрос в том, что Забелин, насколько я понимаю, играл одну из первых ролей в создании этого музея и в первые годы его существования.

Татьяна Агейчева
— Да, с 1873 года он действительный член этой команды, которая работает. Он один из авторов концепции Исторического музея вместе с Иловайским, Уваровым и еще рядом таких отцов-основателей. И да, действительно, он очень и очень активно занимался и отбором материалов для Исторического музея, и планированием работы музея. В какой-то момент, уже поздно это было, в 1885 году, он не просто фактически музей возглавил, но и переехал в здание музея, он там жил. Вот остаток жизни после 1885 года он провел в Историческом музее, он стал буквально его домом.

Дмитрий Володихин
— Ну и рядом с Историческим музеем проходит, кажется, Забелинский проезд, по нему названный, да?

Татьяна Агейчева
— Да, конечно, да.

Дмитрий Володихин
—Вот если кто-то из вас, дорогие радиослушатели, не знает, не так много в Москве улиц, посвященных русским историкам, но вот в самом центре города такая улица имеется. Что касается Забелина, который фактически возглавлял Исторический музей, там ведь, насколько я помню, главой музея долгое время официально был представитель царской фамилии, один из великих князей. Но практическая работа падала на сотрудников, и организатором этой практической работы в какой-то момент становится Забелин.

Татьяна Агейчева
— Да, совершенно верно. Формальный глава — великий князь Сергей Александрович, а, как я уже говорила, фактический руководитель — Забелин.

Дмитрий Володихин
— То есть он был товарищем руководителя музея, как тогда говорили. Товарищ — значит, заместитель.

Татьяна Агейчева
— Да, совершенно верно.

Дмитрий Володихин
— И как он с этим справлялся? Какая слава о нем шла в качестве, собственно, практического дельца, так иногда называли администраторов в XIX–XX веке? Собирал какие-то коллекции, устраивал выставки — что с ним связано?

Татьяна Агейчева
— Да всё, что обычно происходит, когда люди формируют большое дело, это и с Забелиным тоже происходило.

Дмитрий Володихин
— Вот тут меня волнует одна вещь важная: понимаете, он в музее становится большим человеком, уже будучи в изрядном возрасте.

Татьяна Агейчева
— Более того, уже выйдя в отставку.

Дмитрий Володихин — Вот именно. И до какой степени он способен со всем этим справиться?

Татьяна Агейчева — Если верить тем, кто занимался биографией Забелина, то его энергия ослабла только в последний год жизни, когда он начал болеть и мало занимался делами. До этого он очень энергично участвовал в тех делах, которыми руководил.

Дмитрий Володихин
— Наверное, это тот случай, когда о человеке говорят, что он заводной.

Татьяна Агейчева
— Пожалуй, да.

Дмитрий Володихин — То есть он не только был энтузиаст своего дела, но ему само это дело дарило энергию. Он занимался тем, чем хотел, это его радовало, это рисовало ему в голове новые перспективы, он брался за новые и за новые дела.

Татьяна Агейчева — Более того, он увлекал своим делом близких себе людей. Вот у Забелина до взрослого возраста дожили только две дочери, к несчастью, а детей было намного больше рождено. И выросли только две дочки, которые с детства занимались живописью, вообще склонны были к такой творческой работе. И вот одна из них уже после смерти отца стала душеприказчицей его наследия, и она по мере возможности продолжала, в том числе в Историческом музее дело Забелина.

Дмитрий Володихин
— А для нас, как для православного радио, важно, каким было мировидение Ивана Егоровича? До какой степени он придерживался христианских максим и христианских канонов?

Татьяна Агейчева
— Я могу судить о том, что он писал об этом сюжете, и тема высшей воли как основного исторического закона в его работах присутствует как яркая такая тема. Тема о христианской нравственности как основе русской истории, безусловно, присутствует в его трудах. Аксиология построена на христианской нравственности, аксиология Забелина. Кроме того, когда он рассуждает о соотношении личного и общественного, личного и государственного, у него эта система ценностная — она христианская, потому что личное может быть слабым. И произвол человеческий может привести события к тому, что соединение этих событий может выглядеть как хаос. Но за этим хаосом стоит общая закономерность, а эта закономерность — суть проявление Божественного замысла.

Дмитрий Володихин — Главный закон мира есть Господь Бог.

Татьяна Агейчева — Да. И есть еще один момент, на который, может быть, при других обстоятельствах я бы и не стала обращать ваше внимание. Но в 1910 году, после смерти Забелина, через два года, свет увидела очень любопытная серия, которая издавалась Училищным советом при Святейшем Синоде. Эта серия называлась «Русские самородки». В нескольких выпусках эта серия вышла, и вот выпуск первый был посвящен ряду историков, в числе которых был и Забелин. Еще раз обращаю внимание: Училищный совет при Святейшем Синоде — жизнь и взгляды Забелина были поданы как образцовые. Поскольку сама серия Училищным советом создавалась как нравственно-воспитательные материалы, то мне кажется, это очень показательный сюжет.

Дмитрий Володихин
— Ну еще бы. Что ж, дорогие радиослушатели, нам остается теперь узнать о кончине Ивана Егоровича. Он прожил очень долго и немножечко не добрался до 90-летия.

Татьяна Агейчева
— Да, он умер в 1908 году, в 88 лет. Год болел, умер в хорошей семейной здоровой обстановке. Был удостоен еще при жизни признания не только коллегами, но и высшими лицами государства, с разными юбилеями его поздравляли Николай II и великий князь. Награды у него были, он дослужился до чина тайного советника, а это очень высокая государственная должность. При том, что он был сам по себе, при том, что он был иногда язвителен, не стеснялся критиковать в том числе и власть предержащих, но очень достойно завершил жизнь как гражданин, как подданный своего Отечества. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Дмитрий Володихин
— Что тут резюмировать, дорогие радиослушатели? Это очень хороший, очень христианский сюжет. Забелин был таким, какими были его любимые герои: Гермоген и Пожарский. Веровал, был прост, прозрачен, трудолюбив, храбр, когда надо было отстаивать идеалы, честен, когда надо было излагать исторический материал. Жил так, умер так, остался таким в памяти. Счастье ему, что он был таков. Счастье нашему народу, что он способен иногда порождать таких людей. Мне остается от вашего имени поблагодарить Татьяну Владимировну Агейчеву и сказать вам: спасибо за внимание, до свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Куликовская битва. Благословение прп. Сергия Радонежского». Дмитрий Володихин
• «Федор Дубасов: служение Отечеству». Константин Залесский
• «Первые русские гонщики». Александр Музафаров

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов