Поделиться
У нас в гостях были настоятель патриаршего подворья в честь равноапостольной великой княгини Ольги в Останкино, Руководитель проекта «Общее дело. Возрождение деревянных храмов севера» иерей Алексей Яковлев и член Ассоциации искусствоведов, научный руководитель Фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества» Игорь Шургин.
Мы беседовали о многочисленных памятниках русского деревянного зодчества забытых и потому медленно умирающих на русском севере. Наши гости рассказали о том, что можно сделать, чтобы спасти эти шедевры.
Ведущий: Алексей Пичугин.
А. Пичугин
— Здравствуйте, друзья! Меня зовут Алексей Пичугин, и как всегда в это время у нас на светлом радио, на радио «Вера», начинается программа «Светлый вечер». Сегодня мы встречаемся накануне праздника Благовещения. Я представляю вам наших гостей: это священник Алексей Яковлев — настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной великой княгини Ольги в Останкино и руководитель проекта «Общее дело. Возрождение деревянных храмов Севера». Здравствуйте, отец Алексей!
Иер. Алексей Яковлев
— Здравствуйте!
А. Пичугин
— И также в этой студии управляющий фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества» реставратор Игорь Шургин. Игорь Николаевич, приветствую вас!
И. Шургин
Наше досье
— Иерей Алексей Яковлев, родился в 1975 году в Воронеже, с отличием окончил Воронежский аграрный университет. Позднее учился в Московской духовной семинарии и академии, в 2004-м стал священником. Кандидат богословия, помощник начальника Академии ракетных войск стратегического назначения по работе с верующими военнослужащими. Настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной княгини Ольги в Останкино. Руководитель проекта «Общее дело. Возрождение деревянных храмов Севера».
Игорь Шургин, родился в 1945-м в Москве, окончил исторический факультет Московского университета по специальности «искусствоведение». Ученик Александра Ополовникова — создателя музея «Кижи». Архитектор-реставратор первой категории, член Ассоциации искусствоведов, научный руководитель фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества».
А. Пичугин
— Ещё раз напомню, что встречаемся мы накануне праздника Благовещения. Поэтому, отец Алексей, первый вопрос к вам. Давайте немного начнём с этого праздника, с его истории. Что всё-таки мы будем завтра праздновать?
Иер. Алексей Яковлев
— Мы празднуем благую весть, которую возвестил Пресвятой Богородице Архангел Гавриил. Это событие кратко и ёмко выражено в церковном тропаре: «Сегодня начало нашего спасения и открытие тайны, предназначенное от вечности. Сын Божий становится Сыном Девы и Гавриил благовествует благодать. Поэтому и мы с ним воскликнем Богородице: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою!» Благовещение Пресвятой Богородицы святитель Филарет, митрополит Московский сравнивает с сотворением мира. Он говорит, что в начале, когда Бог творил мир, Он говорил: «Да будет!» — и дальше: «Да будет свет!» А вот в Благовещение Пресвятой Богородицы святитель Филарет говорит «Сейчас удивительно, даже не дерзаю сказать, Её слова — Пречистой Девы: «Да будет мне по глаголу твоему!» — которые она ответила Ангелу после его благовещения, они низводят в тварный мир Творца».
А. Пичугин
— Я в самом начале программы представил вас как руководителя проекта « Возрождение деревянных храмов Севера». И, вообще, говорить мы сегодня будем преимущественно, не только преимущественно, а вообще о деревянной архитектуре, о северной русской деревянной архитектуре, почему её надо возрождать, как происходит это сейчас, происходит ли вообще, в каком состояний сейчас в России научная реставрация — об этом мы с Игорем Николаевичем обязательно поговорим. Но хотел бы спросить: раз у нас грядёт Благовещение, среди ваших подопечных храмов в Архангельской области или в Вологодской есть ли благовещенские?
Иер. Алексей Яковлев
— Да, конечно. Только в Архангельской области есть три храма в честь Благовещения Пресвятой Богородицы. Один из них известен всему миру, как храм с кубоватой бочкой, он находится на реке Онега, в достаточно труднодоступных местах, в Архангельской области. В этом храме мы уже проводили противоаварийные работы. Но есть ещё два храма, которые также...
А. Пичугин
— Простите, тут же сразу возникает вопрос: Игорь Николаевич, а что такое «кубоватая бочка»?
И. Шургин
— Не совсем точно, просто «бочка». Есть «куб», а это «бочка» — это покрытие, которое, вот если разрезать луковицу вертикальным разрезом, то профиль, который получится — вот это профиль такого покрытия.
А. Пичугин
— То есть вот когда говорят «луковичная главка на храме», если разрезать её пополам, в разрезе посмотреть — вот это оно и будет?
И. Шургин
— Вот это будет профиль бочки, которой покрываются прямоугольные в плане срубы.
А. Пичугин
— Так. И благовещенские храмы — вы говорите, что помимо этого есть ещё несколько.
Иер. Алексей Яковлев
— Есть ещё два храма. Один из них полностью разрушен, фактически не похож на храм — он был в советские годы клубом. Разрушено завершение, разрушена колокольня. Другой ещё похож на храм, и его ещё можно как храм восстановить.
А. Пичугин
— Время какое строительства, это восемнадцатый век, как я понимаю, в основном?
Иер. Алексей Яковлев
— Храм Благовещения на реке Онега — это начало восемнадцатого века, 1719 год. При этом храм очень большой, красивый, двухэтажный. И в нём уже совершалась Литургия, Бог даст и в этом году также будет совершаться.
А. Пичугин
— Хорошо, спасибо. Вы представляете проект «Общее дело». Что это такое? Я в интернете когда смотрел, например, если загуглить «Общее дело», то выскакивает сразу несколько организаций с таким названием. Занимаются они совершенно разными вещами. Вы занимаетесь северной архитектурой, деревянной архитектурой. На сайте написано— вот я сейчас смотрю сайт «Общего дела» — «возрождение деревянных храмов Севера». Немного вкратце расскажите о проекте: как он возник, какие цели и задачи ставили, почему вообще этим начали заниматься.
Иер. Алексей Яковлев
— Когда-то москвичи проезжали через северную деревню Ворзогоры...
А. Пичугин
— Известное очень название!
Иер. Алексей Яковлев
— Ворзогоры, оно становится известным, собственно говоря, благодаря проекту, потому что таких деревень очень много и, как правило, они не известны. В этой деревне местный житель — почти восьмидесятилетний дедушка — даже будучи некрещёным понял, что после его смерти храмы в его деревне разрушатся, и колокольня разрушится. И он стал на свои средства, своими силами перекрывать крышу колокольни. Москвичи познакомились с этим дедушкой — они были верующими, воцерковлённые — и решили, что одну десятую часть от своего дохода они будут отдавать на стройматериалы для проведения работ в этом храме. Более точно — на колокольне. Постепенно к ним присоединились другие москвичи. И таким образом вот это неравнодушное отношение человека к храмам, оно и привело к созданию проекта, в котором сейчас уже принимают участие сотни людей.
А. Пичугин
— Вы руководитель проекта, а вы как узнали об этом всём?
Иер. Алексей Яковлев
— Под «москвичами» я рассказываю о своей супруге, которая художник...
А. Пичугин
— Ага! Понятно.
Иер. Алексей Яковлев
— Да, она в этой деревне писала. Сначала принимали участие в проекте наши прихожане, но чем дальше, тем больше. Проект благословил и поддержал митрополит Архангельский, вот поддерживает сейчас митрополит Даниил.
А. Пичугин
— А поддержал ещё Тихон покойный?
Иер. Алексей Яковлев
— Да, поддержал владыка Тихон. Отец Дмитрий Смирнов с самого начала был также, можно сказать, участником нашего проекта, всячески нам помогая и поддерживая. Высокую оценку деятельности проекта дал Святейший Патриарх Кирилл. Только в прошлом году, летом 2014 года, на Севере побывало больше трёхсот москвичей, было совершено 44 экспедиции, в которых люди проводили противоаварийные работы, а также совершали ещё разведку тех храмов — описание, фотофиксацию, описание необходимых работ, — которые ещё предстоит посетить и где ещё предстоит потрудиться.
А. Пичугин
— Вы говорите 300 человек — 300 человек под эгидой вашей организации «Общее дело»?
Иер. Алексей Яковлев
— Да.
А. Пичугин
— Как происходят сами экспедиции? Кто их возглавляет, есть ли какой-то научный состав или это в основном волонтёры? Как вы находите храмы, куда вы стремитесь поехать? Как вообще это происходит? Ну, я немножко представляю себе, что такое экспедиция, но, правда, экспедиция археологическая, а вот экспедиция по возрождению, восстановлению, по поиску — я так понимаю, что вы ищете тоже храмы, — вот как это происходит?
Иер. Алексей Яковлев
— В первую очередь, по имеющимся данным мы совершаем экспедицию разведки — туда едут опытные люди, профессиональные архитекторы, профессиональные реставраторы, плотники, которые описывают храм, составляют необходимый список того, что нужно сделать. Потом, когда уже экспедиция таким путём подготовлена, набираются участники экспедиции. Есть командир экспедиции, который бывал не в одной уже экспедиции. И он отвечает практически за всё, что будет происходить. Люди в течение зимы стараются подготовиться, больше узнают о русском деревянном зодчестве — лекции читаются в нашем храме — узнают о технике безопасности и прочее-прочее. И потом уже отправляется сама экспедиция, которая состоит из 5-10 человек.
А. Пичугин
— 5-10 или 50?
Иер. Алексей Яковлев
— Как правило, человек 8-9
А. Пичугин
— А!
Иер. Алексей Яковлев
— Это то количество, которое достаточно мобильно перемещается и может сделать немало за небольшие временные промежутки. То есть 5-7 дней они работают, но за это время получается сделать достаточно много.
А. Пичугин
— Вы говорите «командир экспедиции». Командир экспедиции это кто? Человек, у которого есть специальные навыки, образование, знания в области деревянной архитектуры? Кто эти люди?
Иер. Алексей Яковлев
— Командир экспедиции — это человек, который, во-первых, воцерковлён. Потому что, когда мы говорим о реставрации, то есть определённые правила реставрации: реставрация должна проходить, ну, например, теми же инструментами, которыми строилось здание; материалы для реставрации должны использоваться те же, из которых построено здание; и другие правила. Когда мы говорим о храмах, то реставрация храма, безусловно, должна проходить с молитвою, потому что храм строился для молитвы. И поэтому командир экспедиции — это, в первую очередь, человек воцерковлённый, который бывал уже не в одной экспедиции в предыдущие годы, и человек, который получил необходимые знания для того, чтобы быть тем, кто может руководить другими людьми.
А. Пичугин
— Игорь Николаевич, вот мы говорим в целом, а всё-таки не упомянули вообще практически ни разу сам феномен деревянной архитектуры русского Севера. Что это такое? Почему на Севере в основном строили из дерева? Почему мы говорим о необходимости сохранения этих памятников?
И. Шургин
— Вопрос о том, почему строили из дерева, лёгкий вопрос.
А. Пичугин
— Вроде бы да, он на поверхности лежит.
И. Шургин
— Потому что Север — это сплошная тайга. И территория Русского государства, Московского государства в прошлом в значительной степени, если почти не целиком, находилась в зоне лесов. Дерево было основным строительным материалом испокон века. Из дерева строили жилища, из дерева делали зыбку младенцу, когда он родился, и в деревянное домовище или гроб клали покойника. Дерево — это был универсальный и, как мы теперь говорим, демократичный материал. Почему на Севере сохранилось больше всего деревянного зодчества? Потому что, опять-таки, на Севере самый лучший строительный материал — сосна, таёжная зона. И во-вторых, Север не столь густо населённый, как центральная часть европейской России. И начиная с восемнадцатого века, когда центр государства перешёл в Петербург, и продолжала оставаться центром Москва, где интенсивно происходила смена архитектурных стилей, замена деревянных построек на каменные, на Севере такого не было. Север стал, по выражению одного из старых исследователей деревянной архитектуры, неким «холодильником» старой русской культуры, и в частности, деревянных храмов.
А. Пичугин
— Как я понимаю, таковым он быть сейчас перестаёт. Памятники-то уходят.
И. Шургин
— И да, и нет. Потому что, всё ж таки, всё, что осталось, осталось почти на 90% в зоне, которую мы называем Русским Севером. И перестаёт потому что, во-первых, действительно, у дерева век более короткий как у строительного материала, чем у камня. И во-вторых, сегодняшнее отношение к сохранению памятников материального культурного наследия в стране оставляет желать много и много лучшего. То, что требует реставрации, сегодня не может никак этого дождаться. За последние годы, за последние десять лет, я могу назвать фактически только три храма, нормально отреставрированные. Я не побоюсь это сказать. Два из них отреставрированы Александром Владимировичем Поповым.
А. Пичугин
— А кто это?
И. Шургин
— Это известный сегодня реставратор. Ведущий, я бы сказал, реставратор деревянного зодчества, который сумел эмпирическим путём открыть историческую плотничную технологию. Но это отдельный вопрос.
А. Пичугин
— Это отдельный разговор, да.
И. Шургин
— То есть до восемнадцатого века по-другому тесали, другим топором, и поэтому облик деревянных храмов до восемнадцатого века несколько иной, чем более позднего времени. Так вот, это два храма, отреставрированные им: в Цыпино, и храм из села Бородава — древнейшие сохранившиеся храмы.
А. Пичугин
— Это Архангельская область?
И. Шургин
— Нет, это Вологодская область. Он стоит на территории Кирилло-Белозерского монастыря — Бородава. А Цыпино — бывшее село — это недалеко от Ферапонтова монастыря. Это рядом. Потом, это Георгиевская церковь, перевезённая с юга Архангельской области, Верхнетоемского района в музей «Коломенское» — в 2011 году закончена её реставрация. Сейчас её можно увидеть в экспозиции музея «Коломенское» в Москве. Этот памятник оказался уникальным — это церковь семнадцатого века. При реставрации были сделаны очень значительные для истории русского деревянного зодчества открытия. Это вот третий храм. И заканчивается реставрация ансамбля в селе Нёнокса на Белом море, под Северодвинском. Начиналась она под руководством Александра Владимировича Попова того же, заканчивается сейчас его учеником. Вот и всё, что я могу назвать, так сказать, законченного. А требует реставрации, к счастью ещё сохранившиеся, десятки храмов. Все они федерального значения. А дело по-серьезному не двигается. Причин этому много.
А. Пичугин
— Игорь Шургин — управляющий фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества», и отец Алексей Яковлев, настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной княгини Ольги в Останкино, руководитель проекта «Общее дело. Возрождение деревянных храмов Севера» сегодня вместе с нами проводят этот светлый вечер. Меня зовут Алексей Пичугин. Игорь Николаевич, вы говорите, что речь идёт о десятках памятников, то есть даже не о сотнях?
И. Шургин
— Нет, уже не о сотнях. Понимаете, когда я говорю о десятках памятников, я говорю о церквях, которые по сегодняшней государственной градации являются памятниками федерального значения. То есть это наша гордость, это жемчужина нашего наследия. Это то, чем мы обладаем как уникальным сокровищем, созданным нашими предками.
А. Пичугин
— А насколько их было больше ещё, скажем, лет тридцать-сорок назад?
И. Шургин
— Если говорить о послевоенном времени, то это примерно раза в два, два с половиной больше. За это время храмы либо рухнули, либо сгорели.
А. Пичугин
— Ну, человеческий фактор здесь играет не последнюю роль всё равно.
И. Шургин
— Человеческий фактор играет роль, конечно, в любом случае не последнюю, потому что небрежение, невнимание, глухое непонимание ситуации и значения своего наследия — это вот тот человеческий фактор, который и разрушает, и не даёт их возродить. А это наследие, которым другие народы не обладают. Вот только у норвежцев есть храмы более древние, о них известно всему миру, это всемирное наследие. А наши деревянные памятники миру неизвестны. Преображенская церковь в Кижах — это единственный деревянный памятник, который включён в список Всемирного культурного наследия. И то, его реставрация ведётся, так сказать, спотыкаясь на каждом шагу.
Иер. Алексей Яковлев
— Вообще, в дореволюционные годы было более 1300 именно храмов, часовен было значительно больше.
А. Пичугин
— Давайте какие-то границы очертим — это территории нынешних Архангельской и Вологодской областей, да?
Иер. Алексей Яковлев
— Это Архангельская, Вологодская область, республика Карелия, республика Коми, Мурманская область, Ненецкий автономный округ и ещё...
И. Шургин
— Костромскую надо ещё.
А. Пичугин
— Костромская, север Костромской, наверное.
И. Шургин
— Ну, да, в основном, да.
Иер. Алексей Яковлев
— И Ленинградская. Но при этом надо сказать, что большинство храмов и часовен было в Архангельской и Вологодской областях, а также в республике Карелия. В остальных областях храмов десятки, а вот в Архангельской, например, это сотни. Более шестисот, например, только храмов было в Архангельской области. И в настоящий момент больше 70% храмов утеряно, то есть осталось всего, если говорить об Архангельской, Вологодской областях, республиках Карелия и Коми, осталось всего 410 храмов. Из них больше половины находятся в крайне аварийном состоянии.
А. Пичугин
— 410 — это не так мало.
Иер. Алексей Яковлев
— Это не так мало, и слава Богу! Но часто вы даже не узнаете в храме храм. Вот как я говорил об одном из храмов Благовещения — он превращён в клуб. И хотя это святое место, освящённое молитвой, Божественной литургией, всё равно это уже что-то непонятное.
А. Пичугин
— А клуб продолжает оставаться клубом?
Иер. Алексей Яковлев
— Нет. Деревни на Севере, как правило, бросаются людьми и клубы закрываются, потому что никто их не финансирует.
А. Пичугин
— И всё-таки мне очень интересно, если речь идёт о десятках памятников федерального значения, есть же ещё региональные, есть не очень атрибутированные. Вот здесь, примерно, какими цифрами можем оперировать? Отец Алексей говорит, что 410. Это, простите, 410 где, ещё раз?
Иер. Алексей Яковлев
— Это Архангельская, Вологодская области, Карелия, Коми, Мурманская и Ненецкий автономный округ.
А. Пичугин
— Ну, фактически, треть сохранилась от того, что было до революции.
Иер. Алексей Яковлев
— Да.
А. Пичугин.
— И даже, наверное, ещё в послевоенные годы.
Иер. Алексей Яковлев
— Мы говорим только о храмах. Часовен было гораздо больше и сохранилось ещё меньше.
А. Пичугин
— Понятно. Скажите пожалуйста, в своих экспедициях в как-то взаимодействуете с местными органами власти, с музеями? Вам как-то помогают эти люди или наоборот мешают, может быть? Ну, музеи вряд ли мешают, я думаю, музеи помогают, а вот чиновники, например?
Иер. Алексей Яковлев
— Во всех экспедициях мы находим всяческую поддержку как со стороны местной власти, также и со стороны министерства Культуры. Также мы сотрудничаем со всеми представителями местной власти в плане, например, директоров каких-то поселений и прочее. То есть все понимают, что это святое богоугодное дело, и всячески стараются принять в этом участие. Всё, что мы делаем, мы согласовываем и с министерством Культуры Архангельской области, когда это памятник федерального значения. Когда это памятник местного значения, соответственно, также проходим все согласования. Так что в целом люди понимают, что это их святыня и всячески стараются помочь, но не сразу — если говорить именно о местных жителях. Потому что изначально бывает удивление, что кто-то приехал восстанавливать то, что давно уже считалось разрушенным.
А. Пичугин
— Ещё из Москвы к тому же.
Иер. Алексей Яковлев
— Да. И первыми приходят помогать дети — им интересно. А потом за детьми приходят взрослые. А потом, когда взрослые потрудятся вместе с добровольцами, из них складывается уже та церковная община, которая после отъезда добровольцев продолжает дело восстановления своей святыни. И примеров тому множество.
А. Пичугин
— Кстати говоря, о примерах — очень интересно было бы послушать.
Иер. Алексей Яковлев
— Вот пример часовни великомученика и целителя Пантелеймона в Архангельской области. Мы приехали туда, и начинается процесс возрождения с того, что просто стираются похабные надписи, выносится птичий помёт, вымывается всё, ставятся иконы, служится молебен или читается акафист, если без священника проходит экспедиция, косится трава вокруг храма или часовни. Это является ключевым моментом возрождения храма или часовни. Вот в случае с часовней великомученика и целителя Пантелеймона мы сделали то, о чём я сказал, а дальше местные сказали: «Мы сами!» Прошёл год, прошёл второй, местные говорят: «Мы сами!» Тот человек, который собирался что-то делать, он в общем-то особо много не делал. Но нашёлся человек, который уже живёт в другом городе — уехал из своей деревни. И вот он объединил всех выходцев из этой деревни, и они провели реставрацию своей часовни. Интересна история этого человека. Вот история — как есть. В 1946 году его отец, вернувшийся с войны инвалидом, не имел возможности заготовить дрова для зимы, потому что по какой-то странной разнарядке нельзя было пилить лес на дрова. Председатель колхоза объяснил ему: «Я тебя понимаю, что и дети маленькие, и что топить надо, но помочь тебе не могу». А наутро председатель колхоза прибежал, говорит: «Меня осенило! У тебя часовня есть на твоём участке. Вот ты её на дрова и можешь раскатать». И отец этого человека, которому уже за 60 лет, он пошёл в эту часовню.
А. Пичугин
— Тогда ему было за 60?
Иер. Алексей Яковлев
— Нет, сейчас за 60 лет человеку, который организовал реставрацию часовни. Он пошёл в эту часовню с пилой. Вернулся бледный, трясущийся и сказал о том, что он этого делать не будет. Потом через некоторое время рассказал матери о том, что когда пришёл в часовню — а это уже осень, уже холодно, — он увидел посреди часовни стоявшего Христа, который стоял и смотрел на него в белом хитоне. Он вернулся и сказал: «Я этого делать не буду!» Потом через некоторое время родился виновник нынешней реставрации, который сумел объединить людей и восстановить свою часовню. Вот одна из историй, как часовня в своё время, в 1946 году была сохранена, а ныне восстановлена. Можно много других примеров привести. Часто у людей, когда они вместе трудятся с добровольцами, просыпается в прямом смысле совесть. Потому что часто бывает так, что люди ходят вокруг часовни и говорят: «Надо что-то сделать». Но вот толчком, чтобы что-то сделать, является приезд добровольцев. Вот другой пример, также на реке Онега — храм святителя Николая на кладбище. Мы приехали туда, вынесли мусор. И я оставил на следующий приезд 15 тысяч местному жителю, у которого родители похоронены на кладбище перед храмом, хотя он уже в другую деревню переехал, для того, чтобы он поставил леса и разобрал разрушенный участок крыши, для того чтобы сделать новое перекрытие. Но этот человек как-то канул в лету и никаких вестей от него нет. А потом оказалось, что он на свои деньги и крышу перекрыл, и алтарь восстановил, то есть фактически восстановил часовню сам. И таких примеров множество.
А. Пичугин
— Скажите, вы единственный священник, который ездит в экспедиции, или в вашей организации есть ещё кто-то?
Иер. Алексей Яковлев
— В нашем проекте принимают участие прихожане самых разных московских храмов.
А. Пичугин
— Вот именно священники?
Иер. Алексей Яковлев
— Священники, да, очень многие. Например, казначей Сретенского монастыря иеромонах Ириней (Пиковский). Он организовывает экспедиции, самые большие по количеству участников — до 50 человек. И большей частью на реку Онега, а также Пинегу, отец Дмитрий Николаев, который служит у отца Дмитрия Смирнова — за лето он организовывает не одну экспедицию и принимает участие вместе со своими детьми. Их у него шестеро, вот старшие дети принимают участие в экспедициях. Отец Иоанн — ректор Николо-Угрешской семинарии также принимает участие. Можно сказать о том, что местные священники тоже принимают участие в экспедициях. Например, в Архангельской епархии игумен Феодосий (Курицын) или архимандрит Иоанн — наместник Артемиево-Веркольского монастыря. Так что священство целиком и полностью...
А. Пичугин
— А в районе Веркола вы тоже работаете?
Иер. Алексей Яковлев
— Да, там Пинега. И по Пинеге очень много небольших, но очень красивых храмов и часовен.
А. Пичугин
— В самой Верколе сейчас пытаются храм возродить.
Иер. Алексей Яковлев
— Да.
А. Пичугин
— Скажите, всё-таки не совсем понял — как вы находите храмы, куда вы приезжаете? Они все известны, атрибутированы или вы порой, в рамках вашей экспедиции, обнаруживаете новые — ну, знакомые, но забытые уже?
Иер. Алексей Яковлев
— Бывает так, что мы находим храмы, которые не были вообще известны... храмы известные, безусловно, по описаниям, которые хранятся в министерстве Культуры, по паспортам храмов. Кроме того много путешественников — в кавычках «много» — ездит по Русскому Северу, оставляет свою информацию на сайтах, такие, как например sobory.ru, temples.ru.
А. Пичугин
Да, sobory.ru, конечно, огромное спасибо тем, кто это делает. Потому что гигантский материал люди сумели собрать, атрибутировать, как-то описать. Вы с ними тоже как-то... с Павлом?
Иер. Алексей Яковлев
— Кончено! Да, редактор сайта — Александр Бокарёв принимает участие в экспедициях. И много редакторов сайта принимает участие так или иначе.
А. Пичугин
— Ну, там каждый может быть редактором, как я понимаю. Это же открытая площадка?
Иер. Алексей Яковлев
— Да.
А. Пичугин
— Спасибо большое! Я напомню, что в гостях у нас сегодня отец Алексей Яковлев — настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной княгини Ольги в Останкино, руководитель проекта «Общее дело» по возрождению храмов Севера; и Игорь Николаевич Шургин — управляющий фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества», реставратор. Буквально через несколько мгновений мы вернёмся в эту студию.
А. Пичугин
— Ещё раз здравствуйте! Меня зовут Алексей Пичугин. Это радио «Вера», программа «Светлый вечер». И у нас в гостях сегодня Игорь Шургин — управляющий фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества», реставратор, и отец Алексей Яковлев — настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной княгини Ольги в Останкино, руководитель проекта «Общее дело» — это проект, который занимается возрождением деревянных храмов Русского Севера. Я смотрю ваш сайт и вижу, что здесь такая картотека есть — фотографии порушенных храмов, адрес, состояние, район и номер. Вот меня номера заинтересовали: 4034, 4015 — что это за номера, к чему они относятся?
Иер. Алексей Яковлев
— Это номера паспортов храмов министерства Культуры.
А. Пичугин
— Я так и подумал, что это, скорее всего, относится именно к атрибутированию храмов и их постановке на охрану. Сейчас в России — это вопрос, наверное, к Игорю Николаевичу — довольно большое количество музеев деревянного зодчества осталось с советских времён, они замечательно функционируют в разных российских городах: в Суздале большой музей деревянного зодчества, в Архангельске тоже немаленький. Вот даже вы книгу принесли «Исчезающие шедевры», где тоже много храмов, которые из экспозиций музеев. А как, вообще, стоит относится к феномену «музей деревянного зодчества»? С одной стороны, в советское время, а сейчас особенно, это, пожалуй, единственный способ как-то сохранить памятник. С другой стороны, всё-таки он из своего исторического контекста изымается и уже его нельзя назвать таким памятником пейзажа — он не на своём родном месте, он не такой, каким его задумывали люди, которые строили. Вот как относится к музеям деревянного зодчества?
И. Шургин
— В вашем вопросе заключено как раз, я бы сказал, некое неточное представление о задачах, ради которых должны создаваться музеи деревянного зодчества, и о задачах, которые они должны решать, с моей точки зрения. Дело в том, что действительно, в советское время во многие музеи — теперь мы можем сказать, что к счастью — перевозились церкви и часовни, с целью их таким образом спасти. Потому что другим способом в заброшенных, труднодоступных местах — это остаётся и реалией сегодняшнего дня — сохранить их трудно.
А. Пичугин
— Ещё больше, к тому же!
И. Шургин
— Да. И частью, даже невозможно. И советские власти зачастую так и рассматривали вопрос о сохранении этой церкви: «Она — памятник. Ну, перевезём её в музей». При этом, естественно, реставрация тогда тоже была не на высоком уровне — лучше, чем сейчас, но тоже плохо.
А. Пичугин
— Когда же было хорошо, простите?
И. Шургин
— Хорошо было тогда...
А. Пичугин
— Когда строили?
И. Шургин
— Да, хорошо было, когда строили и когда в старину перестраивали иногда. А потом уже задачи были несколько иные. После войны, когда начался подъём национального сознания, вспомнили о нашей культуре древней и глубокой, и ценной, то для восстановления разрушенных памятников, в том числе и храмов, создавались специальные ремесленные училища: в Сергиевом Посаде — тогдашнем Загорске, в Новгороде и в Пскове, которые готовили мастеров-каменщиков для реставрации каменных храмов. Деревянных реставраторов никто никогда серьёзно не готовил. И причина в то время была понятная — реставраторами оказывались жители деревень, которые сызмальства владели топором, и для них работать...
А. Пичугин
— Технологиями.
И. Шургин
— Я не скажу, что технологиями. Они были плотниками от рождения.
А. Пичугин
— По наследству фактически.
И. Шургин
— И перенимали этот навык от отца, от деда. И тем самым, казалось, что они также и могут реставрировать храмы. Потому что храмы — было тогда такое убеждение — и в двенадцатом веке строились так же, как и в двадцатом. Сейчас эта точка зрения уже устарела, понятно, что всё совсем не так. Но поэтому никогда плотников никто и не выращивал, не воспитывал. А сегодня этот навык утрачен. В деревне таких плотников уже теперь найти очень трудно. Допустим, в Подмосковье таких вообще нет, и в близких к крупным центрам деревнях. Поэтому и нет реставраторов. Так вот, возвращаясь к музеям. Музеи под открытым небом нужны. И вообще-то они как зародились — на Западе, в Скандинавии — и эта задача их остаётся и до сих пор — это сохранить прежде всего народную культуру, которая по объективным причинам сменяется современным индустриальным обществом на культуру массовую. И никого ведь сегодня не заставишь строить избу такую, в которой жил крестьянин, даже крупную, большую северную избу, в которой жил крестьянин в девятнадцатом веке. Всем хочется жить сегодня с минимальными удобствами, даже и в деревне. Поэтому сохранить вот этот вот облик деревни, образ жизни, все эти связи — и архитектурные, и функциональные между постройками — возможно уже только в музеях под открытым небом. Такие музеи должны создаваться, естественно, в среде, которая соответствует исторической. И правильно выбранная территория под музей под открытым небом — это первый залог его успешного существования в дальнейшем. Вот, допустим, Кижский музей — музей созданный на исторической территории: во-первых, это погост на своём историческом месте и вокруг постройки, которые как бы соответствуют деревням. Другое дело, что тоже там музей не доделан до конца — в России почти нет законченных музеев. В Прибалтике в своё время, когда она входила в состав Советского Союза, музеи имели генеральные планы, которые предполагали вот завершения, вполне реальные, этих музеев. В России ни один из музеев толком не был закончен.
А. Пичугин
— В Суздале музей деревянного зодчества тоже не закончен?
И. Шургин
— Нет, абсолютно не закончен! Более того, Суздальский музей, если его даже сравнивать с музеем в Малых Карелах, он не даёт полного представления о той среде сельской, крестьянской, которая существовала вообще во Владимирской губернии. Это пример нескольких домов, которые вот были, и нескольких храмов, которые, к счастью, сохранились. А музей должен был бы быть, который показывал бы старую владимирскую деревню второй половины девятнадцатого, начала двадцатого века.
А. Пичугин
— Но, к сожалению, теперь такую деревню уже не создашь.
И. Шургин
— Да. К сожалению, теперь это уже в основном... Я это могу сказать по собственному опыту: в своё время под моим руководством было сделаны два проекта музеев в Коми и в Удмуртии. В Коми музей не был создан, в Удмуртии он существует, действует. Обследование деревень в Коми выполнялось в 70-х годах прошлого века. И я побывал не так давно, вот уже в двухтысячных годах — в 2010-м или в 2011-м — в тех местах. Там уже ничего из построек, намеченных для перевозки в музей, нет. Или они в основном перестроены и уже не годятся для музеификации.
А. Пичугин
— То же самое можно проследить не только в Коми, даже в той же Владимирской области ещё несколько лет назад были чудесные каменные деревенские дома по берегам Нерли. Мне говорили: «Сфотографируй! Сфотографируй, их же скоро не будет!» Я не верил. Мне казалось — что им будет? — стоит и стоит дом, даже не рушится. Через три года с фотоаппаратом приехал, а уже либо сайдингом всё закрыто, либо его и нет. Хорошо. Сейчас же у нас снова модно строить из дерева, если уместно это слово «мода». И деревянные храмы тоже строят постоянно, везде. Это уже другие технологии, это не то деревянное строительство?
И. Шургин
— Это очень хороший вопрос и актуальный. Действительно, я поддержу, хоть кажется и неуместной, но к сожалению, это именно мода. Потому что строить деревянный храм по образу семнадцатого-восемнадцатого века среди небоскрёбов Москвы — это не то, что у архитектора нет вкуса, это просто нонсенс, с моей точки зрения.
А. Пичугин
— Ну, а в деревне? Вот под Сергиевом Посадом стоит, например. Там говорили, что по технологии восемнадцатого века сделано.
И. Шургин
— С технологией это вопрос сложный. Это вопрос, ответ на который, может дать только опытный реставратор, который разбирает старый храм. Потому что общая технология примерно, вот до такого-то времени, была одна, а потом сменилась на более-менее современную. Но в каждом храме есть какие-то свои нюансы технологические. И они обусловлены тем, что работал-то ведь не один мастер. Работала, как мы теперь говорим, «бригада», по-старому — «артель». И в этой артели были старые, молодые мастера.
А. Пичугин
— Преемственность.
И. Шургин
— Да, была преемственность от одного, от другого. И есть хороший пример, когда Александр Владимирович Попов реставрировал деревянную церковь в селе Верхняя Уфтюга, в Архангельской области — это как раз первый его эксперимент, на котором он и сделал своё открытие старой технологии. Так вот, там окна были сделаны — внешне они выглядели совершенно одинаково, их там много окон, это церковь достаточно поздняя, 1784 год. И внешне они вроде и по размеру одинаковые, и всё одинаково. Но при разборке выяснялось, что они — не скажу, что каждое — но одинаковых там было одно-два-три, а остальные были по-разному сделаны. По-разному рублен шип был, крепление колоды — ну, вот какие-то такие нюансы.
А. Пичугин
— Совершенно незнакомые слова говорите. Я думаю, что многие не знают, что это такое.
И. Шургин
Это то, что мы сегодня называем упрощённо «оконной коробкой» — то, что вставляется в проём.
А. Пичугин
— Вот, теперь понятно всё, спасибо.
И. Шургин
— А тогда это были либо «косяки», либо «колоды» — названия. Соединение их там везде разное. То есть это зависело от того, что в одном случае оно более архаичное, в другом оно более современное для того времени.
А. Пичугин
— Это не задумка — это человек, который это всё рубил, делал.
И. Шургин
— Да, это его был навык. Он рубил так, как он привык делать.
А. Пичугин
— А всё на одном памятнике.
И. Шургин
— Да. А если мы его, не зная это, попытаемся восстановить, то мы делаем муляж, где всё будет одинаково. И тоже есть пример, в той же Архангельской области есть церковь в селе Зачачье — это среднее течение Северной Двины. Храм был восстановлен в начале двадцатого века. Это тоже была проблема тогда. И мастера надо было найти. Храм большой. Восстанавливали тоже не одно лето, не один сезон, как строили первоначально, а два или три года. И вот там всё очень хорошо, аккуратно сделано, но все брёвна одинаковые, все проёмы одинаковые, хотя и красивые. И это вот показывает, что уже...
А. Пичугин
— Это не так интересно.
И. Шургин
— Ну, сегодня мы смотрим — это красиво, это очень качественная работа, но она уже отличается от той, древней. Поэтому, говоря о восстановлении храмов, ну, это очень тонкое дело. И, конечно, в селе можно ставить деревянный храм — ничего тут плохого нет, но везде...
А. Пичугин
— Кто будет этим заниматься, кто будет строить?
И. Шургин
— Современные архитекторы, кого есть такт, кто знает как это делается. Вот это вот очень важно — знать. Потому что, если просто по картинке, то зачастую это оказывается, что смешивают одну конструкцию с другой, которые никогда реально не могли существовать рядом, ну, и так далее. То есть это вопрос сложный. И ответ на него, опять-таки, заключается в проблеме обучения и технологии и простых плотников-реставраторов, и архитекторов проектирования и реставрации деревянного зодчества.
А. Пичугин
— Игорь Шургин — управляющий фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества», реставратор, и настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной княгини Ольги в Останкино отец Алексей Яковлев, он же руководитель проекта «Общее дело», который занимается возрождением деревянных храмов Русского Севера, сегодня здесь, в этой студии, вместе с нами проводят светлый вечер. Скажите пожалуйста, какой, из известных нам памятников деревянного зодчества Севера, самый старый? Какой век, хотя бы примерно, из сохранившихся?
И. Шургин
— Считается два старейших памятника. Оба они пятнадцатого века.
А. Пичугин
— Пятнадцатого даже?!
И. Шургин
— Да. Один из них — это церковь Лазаря Муромского, из бывшего Муромского монастыря, теперь стоящая в музее в Кижах. Она по литературе датируется даже четырнадцатым веком, как бы построенная самим преподобным Лазарем, основателем этого монастыря. Но на самом деле, научный метод показал, что это 1480 год. Кроме того, от этой церкви, конечно... ну, она похожа на такую клетскую часовню — прямоугольный небольшой срубик.
А. Пичугин
— А там что-то, какой-то материал пятнадцатого века остался?
И. Шургин
— Да. Вот я и хочу сказать, что от этого остался сам сруб только лишь. А кровля, притвор тесовый — это всё уже новейшее. А вот второй храм, он датируется 1485 годом, и это дата правильная. Это храм Положения риз и пояса Богоматери из деревни Бородава, недалеко от Ферапонтова. И сегодня он стоит, перевезённый в середине прошлого века, на территории Кирилло-Белозерского монастыря. Это, действительно, древний храм, самый сегодня древний, он сохранился полностью. И вот его реставрация Поповым несколько лет назад показала его подлинность и соответствие этой дате. Там много очень интересных вещей древних. Это особый разговор. Ну, это простейшие, так называемые «клетские» храмы. Из более таких представительных шатровых храмов древнейшая сегодня церковь Никольская в селе Лявля.
А. Пичугин
— Она на своём месте стоит.
И. Шургин
— Да, она на своём месте стоит, она рядом с музеем «Малые Карелы». Она датируется 1580 годами.
А. Пичугин
— На сто лет позже, чем...
И. Шургин
— Да. И тоже там очень много чего интересного. Сейчас вопрос о её реставрации возникает, но это тоже очень нужен тщательный и осторожный подход.
А. Пичугин
— Отец Алексей, скажите, а когда вы начали заниматься восстановлением храмов Севера, ваше «Общее дело», вы какие задачи ставили в первую очередь? Это возрождение места для молитвы или возрождение памятника?
Иер. Алексей Яковлев
— Дело в том, что эти задачи между собой неразрывно связаны. В первую очередь задачей проекта является приведение святого места в надлежащее состояние, потому что известно, что если мерзость запустения будет стоять там, где не должно, то ничего хорошего в будущем не произойдёт. И поэтому первоочередными задачами проекта является просто расчистка святых алтарей, храмов, проведение противоаварийных работ и возвращение уже и к богослужебной жизни. Надо сказать о том, что сейчас ещё проект развивается. И уже сейчас у нас есть новое направление — это возрождение жизни самой деревни. Мы уже проводили круглый стол по этому вопросу. Этого вопроса касались и на научно-практической конференции, которая проходила не так давно в «Крокус Экспо».
А. Пичугин
— Но вам могут ответить, что если вы воссоздаёте место для молитвы, то, как недавно, к сожалению, выразился настоятель храма в Кижах: «Мне нужно, чтобы скорее был храм! Я далёк от реставрации, поэтому давайте всё разберём, снесём и построим храм! Зачем нам тут эти исторические деревяшки? Гнилые к тому же ещё». А почему вы привлекаете реставраторов, почему нестандартный, казалось бы, подход для людей, которые занимаются реставрацией от общины, от прихода? К сожалению, у нас в России много примеров, когда церковная реставрация памятник попросту губила.
Иер. Алексей Яковлев
— В первую очередь наш проект занимается теми храмами и часовнями, у которых нет настоятеля и нет никаких шансов остаться существовать, если сейчас им экстренно и срочно не помочь. Поэтому мы занимаемся на высоком научном уровне. Потому что нам самим это интересно и для нас самих это очень важно — чтобы памятник оставался памятником и мог бы радовать людей именно своей первозданностью.
А. Пичугин
— Игорь Николаевич, вы тоже ездите в эти экспедиции?
И. Шургин
— Нет, мне уже тяжело так просто ездить...
А. Пичугин
— Но выезжаете всё-таки, бываете?
И. Шургин
— Бывает, да.
А. Пичугин
— У вас на сайте есть раздел «Помощь проекту». Какую помощь вы ждёте?
Иер. Алексей Яковлев
— В первую очередь важно в целом за нас помолиться. Самое главное для нас — если человек съездит в экспедицию. Потому что, если человек один раз побывает на Севере, то уже навсегда будет заботиться о тех местах, в которых побывал. По большому счёту, иногда происходит открытие Родины людьми, которые бывают на Севере. Живя в мегаполисе, окружённые новыми зданиями, не видя природы, люди, собственно говоря, даже не представляют как красива наша страна, насколько она благодатна. Поэтому, если один раз человек побывает на Севере, уже потом он живёт, неразрывно связанный с ним. Такой замечательный наш писатель Юрий Казаков говорил: «Нет, не бывайте на Севере! Потому что потом он всегда будет вам снится, вас всегда будет тянуть туда. Поэтому лучше не подвергайте себя этой опасности!» Ну, и конечно, можно помочь финансированию проекта. Волонтёры, как правило, едут на свои средства. И проект помогает закупать стройматериалы. Вот на это мы как раз собираем деньги. Потому что, представляете: человек едет для того, чтобы трудиться, а закупить материалы — это ещё дополнительная статья расходов. Поэтому мы стараемся помочь всем экспедициям в обеспечении их стройматериалами.
А. Пичугин
— А вы на самообеспечении финансовом находитесь, да? Где сумели найти деньги — вот на то и существует проект?
Иер. Алексей Яковлев
— Да.
А. Пичугин
— А кто помогает? Это какие-то бизнесмены? Я так понимаю, что государство в таких частных инициативах обычно не участвует.
Иер. Алексей Яковлев
— Помогали Российские железные дороги. И в общем-то на этом из компаний — всё. Так вот помогают просто люди. Иногда бывает, что это просто удивительная помощь. Например, пришла бабушка лет, наверное, ближе к семидесяти, принесла деньги и сказала, что ей дети их дали для того, чтобы она сделала на них зубы. Она решила, что лучше она пожертвует эти деньги — порядка 25 тысяч — на наш проект. Понимаете, поэтому это удивительно! С миру по нитке, но так или иначе получается делать всё, что хотелось бы.
А. Пичугин
— А как к вам попасть? Вот заинтересовался человек — послушал нашу программу или прочитал о вас где-то, — что ему делать, чтобы поехать с вами в экспедицию, чтобы как-то принять участие в вашей деятельности?
Иер. Алексей Яковлев
— Можно посмотреть наш сайт obsheedelo.ru и там посмотреть те экспедиции, которые будут проходить летом. Как правило, одновременно на Севере находятся 3-5 экспедиций. Поэтому в любое удобное время лета можно отправиться на Север. Выбрать одну из экспедиций — экспедиции разные бывают: бывает, что они проходят в труднодоступных местах; бывает, что они не так далеки от цивилизации. То есть можно выбрать экспедицию по мере того, насколько сам человек хотел бы принять в ней участие, насколько комфортна она будет для человека.
А. Пичугин
— А ему надо позвонить или прийти куда-то?
Иер. Алексей Яковлев
— Можно оставить анкету на сайте — там есть определённая форма. И с этим человеком потом свяжутся и предложат дальнейшие действия.
А. Пичугин
— А вы говорите, что ещё на базе проекта проходят лекции зимой, когда вы готовитесь к экспедициям. Где можно послушать, куда-то тоже прийти?
Иер. Алексей Яковлев
— Лекции проходили в храме Тихвинской иконы Божией Матери, но сейчас...
А. Пичугин
— В Останкине тоже?
Иер. Алексей Яковлев
— На метро ВДНХ, в Алексеевском. Сейчас мы построили временный деревянный храм в честь священномученика Иоанна Восторгова, рядом с Останкинской башней. Это улица Новомосковская, владение 4. И лекции проходят там. О лекциях можно также посмотреть на сайте и можно посмотреть их в записи.
А. Пичугин
— А кто читает?
Иер. Алексей Яковлев
— Лекции читает ведущий специалист в области реставрации...
А. Пичугин
— Игорь Николаевич в том числе, я думаю.
Иер. Алексей Яковлев
— Игорь Николаевич был.
И. Шургин
— Да.
Иер. Алексей Яковлев
— Читает Андрей Борисович Бодэ. Кроме того, читаются лекции и о технике безопасности, и о том, как приготовить еду в полевых условиях. Так что вот — на все случаи жизни.
И. Шургин
— К тому, что отец Алексей перед этим говорил — по поводу значения сохранения деревянных памятников реставрации, а не просто строительства новых на их месте. Изредка возникают разговоры в государственной общественности и, вообще, в широкой общественности о национальной идее. И никогда не вспоминают о том культурном, что ли, стержне, на котором держалась огромная территория, которая называется сегодня «Русским Севером», и которая спасала не раз Россию в годы лихолетья, нашествий вражеских и других неурядиц, а сегодня пустеет. И вот если мы всё это потеряем... Я повторяю, что деревянные храмы — это тот стержень, на котором держалось население Русского Севера. Когда село разрасталось, оно строило один, второй, третий храм. Если был ансамбль, то это мог себя позволить только богатый приход, с большим населением. А сегодня это всё обезлюдело. Если мы и это уничтожим, то мы потеряем право говорить о том, что это наша территория. И ей может тогда завладеть кто угодно и когда угодно.
А. Пичугин
— Мне кажется, это очень важные слова. Спасибо большое, Игорь Николаевич. Да, действительно, главное — вот эта память. А память, она без материальной основы, наверное, и останется только памятью, которая в итоге угаснет.
Иер. Алексей Яковлев
— За исчезновением храма исчезает кусочек русской земли. Храмы — это всегда было лучшее, что строили. И, представляете, проходят столетия, а они ещё остаются. Бывает так, что остался только один храм...
И. Шургин
— Да, вот Красная Ляга.
Иер. Алексей Яковлев
— Да, Красная Ляга, например. А вокруг уже нет деревни — это чистое поле, и до ближайшей деревни семь километров. А храм высотой больше сорока метров, а храм 1655 года — удивительно красивый. И когда исчезнет, не дай Бог, он, то исчезнет русская земля. Ещё кусочек русской земли превратится в тундру.
А. Пичугин
— В пустое место, в тундру, в тайгу. Друзья, мне кажется, что это не то, чтобы обязанность, но замечательная возможность как-то не допустить это и своими руками прикоснуться к уходящей, исчезающей натуре истории. Вот проект «Общее дело», который представляли нам сегодня отец Алексей Яковлев, настоятель Патриаршего подворья в честь святой равноапостольной княгини Ольги в Останкино; Игорь Николаевич Шургин — реставратор, управляющий фонда «Поддержка памятников деревянного зодчества» — вот эти люди дают замечательную возможность как-то прикоснуться, потрогать своими руками, полюбить это. В первую очередь, наверное, полюбить вот эти храмы — русское деревянное зодчество. Которое ещё, слава Богу — пускай только треть от того великолепия, которое было ещё сто лет назад — треть осталась. Треть — это тоже не так мало. Но надо не допустить, наверное, исчезновения и этих храмов, этих памятников, этих святых мест. Спасибо большое, что пришли! Меня зовут Алексей Пичугин, всего вам самого хорошего, будьте здоровы!
«Бог нисходит, чтобы человек взошел: философия религии в творчестве Флоренского». Константин Антонов
Поделиться
У нас в гостях был Константин Антонов — доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.
Разговор был посвящён философии религии отца Павла Флоренского. Мы говорили о значении религиозного опыта и культа в его мысли, о соотношении «теодицеи» и «антроподицеи», о понимании мифа, обожения человека и о том, как сегодня можно читать философское наследие отца Павла.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвящённых отцу Павлу Флоренскому.
Первая беседа с деканом философского факультета МГУ Алексеем Козыревым была посвящена портрету отца Павла Флоренского в интерьере эпохи (эфир 21.09.2026);
Вторая беседа с заведующим кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ Владиславом Шапошниковым была посвящена роли естественных наук в религиозном обращении отца Павла Флоренского и его богословии (эфир 22.09.2026);
Третья беседа с доцентом кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ Оксаной Седых была посвящена философии культуры отца Павла (эфир 23.09.2026).
Ведущий: Константин Мацан
Все выпуски программы Светлый вечер
«Вера и дело». Евгений Мазур
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был предприниматель, руководитель строительной компании, кандидат технических наук Евгений Мазур.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, и о том, как христианские ценности помогают выстраивать отношение к ответственности, деньгам и работе.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. У микрофона Мария Сушенцова. И сегодня у нас в гостях Евгений Ма́зур — православный предприниматель, руководитель строительной организации, кандидат технических наук, а также друг семьи преподобного Серафима Вырицкого. Добрый вечер.
Евгений Мазур
— Добрый вечер, Мария! Добрый вечер, слушатели! Очень рад присутствовать на этой записи и благодарю вас за приглашение.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Евгений, давайте начнём с того, чему посвящено ваше основное дело в профессиональном смысле. Я хотела бы узнать у вас, почему вы в принципе решили посвятить себя сфере архитектуры и строительства?
Евгений Мазур
— На самом деле так сложилась судьба, и все эти обстоятельства в жизни — как поток неких событий. Сказать, что я что-то выбирал конкретно, мне сложно. Просто так складывались обстоятельства, которые я принимал. Что значит «принимал»? Я отучился: была школа, был институт, университет. Потом началась трудовая деятельность, которая в итоге перетекла в те обстоятельства и в то, что происходит сейчас. Наверное, так можно выразиться.
Мария Сушенцова
— Спасибо. Тогда давайте поговорим о вопросах веры. У нас программа называется неслучайно «Вера и дело». Главный фокус, который нас интересует, — это переплетение, стык: как вера влияет на дело или как дело влияет на веру? Понятно, что это взаимное влияние. Мы не можем абстрагироваться от сферы труда, от того, чем мы занимаемся, это в значительной степени нас формирует. С другой стороны, христианские ценности тоже в очень большой степени формируют то, чем мы занимаемся и главное — как мы этим занимаемся. Расскажите, пожалуйста, как вы стали верующим человеком? Вас так воспитывали в семье или же вы пришли к этому в сознательном возрасте?
Евгений Мазур
— Если говорить о том, как я стал православным предпринимателем и верующим человеком, то это событие растянуто во времени. Нельзя сказать, что оно произошло одномоментно. На это влияли люди, которых я встречал на своём пути. И хотелось бы отметить именно этот процесс: он связан со встречами. Каждый раз происходила какая-то встреча, которая формировала внутри не только отношение к тем или иным обстоятельствам, но и собственные поступки. В юношестве, к примеру, были одни обстоятельства. Понятно, что юношество у каждого из нас бурное: человек хочет всё познать, узнать, попробовать себя в разных сферах. Его далеко не всегда интересует то, что потом действительно понадобится в жизни. И если говорить о вере, то она всё-таки связана с делами. Те дела, которые заставляют человека действовать в тот или иной момент, на мой взгляд, не связаны с каким-то внутренним чувством. Мне кажется, сначала всё происходит внешне, а только потом внутреннее состояние проявляется в том человеке, которым ты становишься. Сначала нас привлекает внешнее, мы живём внешней жизнью. Какое там внутреннее видение, сердце, ум, ещё что-то? Проснулся, пошёл в школу, выучил уроки, потом поступил в институт. Собственные взгляды и желания, как правило, связаны с тем, что тебя окружает. Есть мама, папа, отношения с мамой, отношения с папой, отношения внутри семьи — всё это тоже тебя формирует. Я бы не стал говорить, что тогда был таким-то и таким-то внутри. На самом деле мы все одинаковые в том плане, что мы люди. Нас всех объединяет именно этот факт. Да, у нас разные характеры, разное воспитание, разные обстоятельства в жизни — всё это формирует человека, и именно это, если честно, доныне позволяет мне не осуждать. Каждый из нас — как космос. Каждый человек способен на любой поступок, но как бы он ни поступил, это его поступок, поступок в его жизни. А о человеке, мне кажется, нужно говорить только с любовью. Я помню своё детство, как оно проходило. Злобы не было — вот это помню с самого детства. Не было злобы, какой-то подлости, предательства. Меня предавали часто, а я — нет. Наверное, этим я обязан родителям, в первую очередь папе, которого я очень люблю. Недавно был день его памяти; он почил в 2017 году. Так получилось, что Господь устроил мне присутствовать при его уходе в иной мир, он почил у меня на руках. Я запомнил это событие на всю жизнь. Я очень любил папу. Папа был очень мужественным человеком. И как раз милость Божия заключается в том, что Господь дал такое доверие ему, что я понимал, куда папа идёт, и понимал, что будет дальше. Мы, православные христиане, иначе относимся к этому материальному миру: мы понимаем, где его границы, где он заканчивается. Мы знаем, что будет дальше. Об этом говорит наша православная вера. Мы понимаем, что в итоге вернёмся обратно в наши тела, хотя не каждый даже из верующих знает об этом. Будут преображение, воскресение и Суд. И я понимал, что смерть папы — это не конец. Поэтому в последние минуты я спросил его... Я видел, что наступают последние минуты. Он уже лежал с закрытыми глазами. Я держал его на руках, как младенца, и говорю: «Пап, ты только не бойся». А он с закрытыми глазами — он был очень мужественным человеком — говорит: «Сынок, я не боюсь». И испустил дух. Простите, что я об этом... Но это событие для меня очень важно. Я знаю, где он. Я понимаю, в каком он состоянии. Мой папа был верующим. Это не проявлялось внешне, но он был очень благородным человеком и всегда меня учил в детстве, когда я шёл к вере мелкими шажками. Папа говорил: «Сынок, смотри: ты лётчик, летишь в самолёте. Военные действия. По тебе стреляет враг. Сбил одно крыло — а ты не бойся. Держись, командир. Сбили второе крыло — ты уже падаешь вниз. Не бойся, сынок. Держись, командир. Всё, сбили тебе хвост, ты просто камнем летишь вниз. Не бойся. Держись, командир». И вот эти папины слова я с детства всегда ношу в своём сердце: «Не бойся. Держись, командир». Это помогает в православной, духовной жизни и в предпринимательской сфере, конечно. У каждого предпринимателя со временем вырабатывается удивительная устойчивость к падению. Бывают этапы в деятельности, когда, мягко говоря, дела идут не очень. Мы падаем и встаём, падаем и встаём. Иногда получается резкий минус: не просто ты что-то потерял или перестал быть в плюсе, а погрузился в глубокий минус. Но мы не принимаем эти обстоятельства спустя рукава и не погружаемся ещё глубже со словами: «Всё, конец». Нет-нет, мы поднимаемся, ветер дует, а мы идём вперёд, действуем, и Господь нам в этом помогает.
Мария Сушенцова
— Евгений, вы сейчас перешли к тому, каково вообще живётся предпринимателю, и сказали о таком действительно удивительном качестве, как устойчивость к падениям в самых разных смыслах. А если попытаться обобщить: у вас сложилось за время вашей долгой практики какое-то представление о том, какими чертами должен обладать человек, чтобы быть предпринимателем и всё это выдерживать? Какой-то портрет человека в этом амплуа.
Евгений Мазур
— Семья. То есть должны быть какие-то опоры. Должен быть фундамент, на котором ты стоишь. И, как правило, тем людям, которые пытаются устоять, опираясь на фундамент семьи, со временем Господь даёт другие возможности. Человек, на мой взгляд, приходит к вере через семью. Всё формируется как раз в отношениях родителей между собой и в детстве. Основное формирование, закладка отношения к делу и к Богу происходят именно в детстве. Поэтому те стимулы и мотивы, которые дают эту устойчивость, в моём случае были и остаются моей семьёй. Но со временем, конечно, милосердный Господь показал, что сквозь семью проглядываются Его черты, что наша жизнь складывается из того, чтобы разглядеть эти черты и опираться уже не только на семью, а на Того, Кто является основой семьи, а это Господь, вера, любовь, долготерпение, радость, добрые дела и «прививки». У православных предпринимателей должны быть такие «прививки», это очень важный момент. Предприниматели — это люди, которые прикасаются к благам мира сего. Такая особенность есть у многих. И далеко не все могут устоять перед этими соблазнами. У меня есть друзья-предприниматели, мы общаемся. И есть, так скажем, предприниматели «первой гильдии», «второй гильдии», если можно так выразиться. В разговоре с одним из друзей я как-то сказал: «Ты знаешь, чувство потерянной цены я уже прошёл». Речь о том, что у предпринимателя в какой-то момент финансовое положение открывает множество возможностей. Понятно, что простые цели уже достигнуты: машины, квартиры, квадроциклы, путешествия, моря, острова, горы, океаны — всё это уже пройдено. И тогда становится неважно, стоит ручка, например, пятьдесят рублей и автомобиль — пять миллионов. Для тебя уже почти нет разницы, что купить — ручку или автомобиль, потому что теряется чувство цены и ты покупаешь то, что хочешь. Многие предприниматели — не все, но многие — проходят этот этап. И вот тут как раз кто-то устоял, а кто-то — нет. И те «прививки», о которых я говорил, — это как раз действие предпринимателя, когда он расстаётся с деньгами: как он с ними расстаётся? У предпринимателя есть некая формула: я вкладываю и получаю. Предприниматель, девелопер — неважно. Ты вкладываешь определённую сумму, есть время, есть некий цикл, есть риски, и в итоге ты столько-то получаешь. Но в этот период очень важно делать такие «прививки». «Прививка» — это применить усилие и отдать какую-то сумму безвозвратно. Это тоже некий этап становления предпринимателя. Некоторые отдают, когда ты говоришь: «Брат, попробуй расстаться, и ты увидишь, что становишься мужественнее, когда расстаёшься с деньгами». Человек привыкает их копить и становится несвободным в этом накоплении. А когда расстаётся с деньгами, он учится хотя бы этому. Но затем может возникнуть другой капкан — привычка что-то за это получить: допустим, приумножение средств или какую-то иную отдачу. Человек говорит: «Я занимаюсь благотворительностью», — и уже подступает тщеславие. Или: «Я буду жертвовать, но хочу получать что-то другое», он может делать это даже неосознанно. А Господь говорит, что одна рука не должна знать, что делает другая. То есть расстался с деньгами — просто отдал и забыл, куда отдал, что отдал и сколько отдал. Вот здесь как раз должно появиться чувство потерянной цены. Только что ты дал просящему сто рублей, а двадцать минут спустя пожертвовал пять миллионов — неважно, сколько ты отдал: пятьдесят рублей или пять миллионов — забыл и про то, и про другое. Что тебе за это? Да ничего тебе за это, брат. И когда есть такие «прививки», человек становится свободным. На человеческом пути особенно ощутимо сопутствует Господь Своим содействием, потому что ты пытаешься уклониться от соблазна и бороться уже со своим внутренним состоянием. Появляется некий взгляд внутрь себя. Могу рассказать один случай, который был у нас в детской миссии по благословению батюшки Иоанна (Миронова). Есть такой петербургский протоиерей Иоанн (Миронов), многие о нём знают. Сейчас как раз грядёт столетие батюшки, он почил в прошлом году. Скоро будет год, как он перешёл в иной мир. В конце жизни принял монашеский постриг — иеросхимонах Иоанн. И по его благословению в деревне Вехно Псковской области мы уже девятый год созидаем обитель. А начиналось всё с дома трудолюбия. Мы приехали в глухую деревню, а дом трудолюбия созидали для детей из посёлка Вырица. У нас есть благотворительный фонд помощи детям-сиротам в честь преподобного Серафима Вырицкого. Сейчас его возглавляют священник Феодосий и матушка Надежда, его супруга. У них восемнадцать приёмных детей. Принцип действия этого фонда в том, что детей, которые оказались никому не нужны, фонд определяет в приёмные семьи и социализирует именно в кругу семьи, где есть мама, папа, братья, сёстры; к чему я и вёл — к некоей устойчивости. Когда ребёнок пребывает в этой среде, она входит в его внутренний мир и начинает действовать в нём. Есть два парня — Яков и Дионисий. Если кратко описать их, чтобы у слушателей возник образ: одному тогда было, наверное, восемь или девять лет, второй был на год-два старше. Это мальчики из детдома, оба слабовидящие. У них очки с линзами толщиной сантиметра по два — они ходят как водолазы в таких толстых очках. И вот я в доме трудолюбия, иногда и руками там трудился, собираю шкаф. (Я не просто так рассказываю эту историю, это пояснение к мысли: «Гляди в сердце своё. Что тобой движет, чем ты руководствуешься в жизни? Для чего ты это делаешь, брат? Зачем тебе сто миллионов? Какова твоя цель?») Так вот, я собираю шкаф. Если помните, в то время IKEA продавала большие красивые шкафы. А если кто-то хоть раз собирал шкаф IKEA, он знает, что одно из последних действий — перевернуть его лицевой стороной вниз и сверху приколотить последнюю деталь, заднюю крышку из оргалита такого некрасивого светло-коричневого цвета. И я делаю это последнее действие. Повторюсь: шкаф белый, большой, красивый. Он перевёрнут, я прибиваю заднюю крышку и вижу, что по коридору пробегают Яша и Дионисий. Говорю: «Яша, Дионисий, идите сюда». Они подошли: «Да, дядя Тарасий!» «Дядя Тарасий», потому что по документам я Мазур Евгений Сергеевич, а в крещении — Тарасий. Поэтому священники и дома меня в основном называли и называют именно Тарасием. И вот они спрашивают: «Дядя Тарасий, что вы здесь делаете?» Я говорю: «Подходите, давайте вместе соберём шкаф». Они: «Давайте! Что нам делать?» Я спрашиваю: «Ты молоток когда-нибудь держал в руках?» — «Нет» (они только из детдома). Я показываю: «Берёшь молоток, берёшь гвоздик и вот так — раз-раз — и прибиваешь». Но они же в этих очках. Я дал второй молоток Дионисию, они забивали гвоздики, а я им помогал. Вколотили последний гвоздик, и я говорю: «Ну всё, давайте теперь смотреть на плод своего труда». Мы поднимаем этот красивый белый шкаф, они ведь его до этого не видели целиком, да и зрение у них слабое. И они так удивились: «Это мы собрали?» Я говорю: «Ребят, это вы собрали». — «Какой красивый белый шкаф!» И Дионисий говорит: «Пойду сейчас, всем нашим расскажу!» Он делает шаг и тут же останавливается: «Нет, не пойду». Вслед за ним Яша говорит: «Пойду, всем скажу: «Смотрите, какой мы шкаф собрали!». И тоже: «Нет, не пойду». — «Почему?» — «Если я сейчас пойду, я похвастаюсь, а они позавидуют». И не пошли. Кто из нас, взрослых, об этом думает? «Я похвастаюсь, а они позавидуют». А ребёнок в восемь-девять лет думает. Сколько раз я встречал, когда у человека всё напоказ: «Смотри, какая у меня машина, смотри, что у меня ещё...» Постоянное хвастовство. У меня тоже был такой период, как у многих предпринимателей: «мерседесы» последних моделей и так далее. И в какой-то момент я посмотрел на свой «мерседес» — это было давно, лет пятнадцать назад — и думаю: «Господи, помилуй... Это же я на нём еду, на меня смотрят, и некоторые завидуют. Я же привожу людей в состояние зависти, становлюсь для человека соблазном». И у меня закралась мысль сжечь этот «мерседес», конкретный помысел. Милость Божия, что как раз тогда я встретил своего друга — монаха из Александро-Невской лавры, и рассказал ему эту историю. Он, очень радостный и духовный человек, с улыбкой говорит: «Брат, езди на „мерседесе“, только со смирением». И с тех пор я стараюсь исполнять этот его наказ — делать всё со смирением.
Мария Сушенцова (после перерыва)
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. В гостях у нас сегодня Евгений Мазур — православный предприниматель, руководитель строительной организации, кандидат технических наук. У микрофона Мария Сушенцова. И это программа «Вера и дело», где мы наводим мосты между бизнесом и христианской этикой, христианскими ценностями. Евгений, в связи с тем, что вы упомянули эту детскую миссию, которая в духовном смысле связана с памятью преподобного Серафима Вырицкого, позвольте спросить. Вы говорили, что являетесь другом семьи преподобного Серафима Вырицкого, семьи Муравьёвых, то есть его потомков. Как на вас лично влияет сам преподобный Серафим Вырицкий и эта связь с его потомками, с продолжением его семьи?
Евгений Мазур
— В моей жизни Серафим Вырицкий сыграл ключевую роль в том, кем я стал. Хотя ничего особенного я из себя не изображаю, но на то, каким я сформировался, в том числе повлиял именно Серафим Вырицкий. В Вырицу я попал случайно, как, собственно, это и бывает. Однажды приехал в Вырицу и зашёл в часовню Серафима Вырицкого. Очень хорошо помню своё состояние, когда вошёл. Там в середине находятся места упокоения батюшки Серафима и его супруги — схимонахини Серафимы. Во-первых, меня это поразило: думаю, интересно — схимонахиня Серафима, супруга. Крайне необычная история, я тогда абсолютно ничего о нём не знал. В середине часовни висит его образ. Обычно люди по традиции обходят места упокоения по кругу и кланяются этой иконе. Я подошёл, поклонился, поднял голову... Обычно, когда святой держит свиток, я читаю, что там написано, потому что понимаю: это слово может быть конкретно для меня в данный момент, в данную секунду. А на свитке написано: «Лучше нашей страны я не нашёл, и лучше нашей веры я не видел». Читаю эту надпись и думаю: «подожди, это же моя мысль». Мы с супругой много путешествовали, и, как у многих предпринимателей, были мысли где-то купить жильё — в Испании, в Америке. Но лучше нашей страны я не нашёл, лучше нашего человека не нашёл. Я люблю русского человека. Чтобы по-настоящему его полюбить, нужно увидеть и всё остальное. Я не собираюсь говорить, что мы лучше или хуже кого-то, речь не об этом, а о ментальности, о некотором единстве взгляда. И у меня очень чётко сформировалась эта мысль: что лучше нашей страны я не нашёл. Когда я прочитал её на свитке у преподобного Серафима, всё как будто сложилось в пазл. Думаю: «надо же, это просто моя мысль, а у него она написана на свитке». Так я начал читать его житие и был поражён. Человек принял монашеский постриг в пятьдесят четыре года, а до этого был предпринимателем. Я читал о нём, погружался в обстоятельства ведения его бизнеса, в котором ему очень часто помогала супруга. Всё это тоже формировало моё внутреннее состояние. Потом я познакомился в вырицком храме — тоже, как будто случайно, — с отцами Кириллом и Мефодием, братьями Зинковскими, ныне епископами. Я отношу это к тому, что сам Серафим Вырицкий словно бы соединял наш круг, ведь нам нужны люди, мы не можем без них. И все люди, о которых я говорил с самого начала, которые были и есть вокруг нас, — это и есть тот незримый Промысл, в котором участвует Сам Господь. Так произошло знакомство и с семьёй батюшки Серафима, и с отцами Кириллом и Мефодием. Мы доныне плотно общаемся, дружим, работаем, трудимся. Ольга Даниловна и Наталья Даниловна — правнучки Серафима Вырицкого. Ольге Даниловне 88 лет, Наталье Даниловне — 85; в октябре Ольге Даниловне будет 89. Что можно сказать об этих людях? Они унаследовали отблески, лучи той огромной благодати, которая присутствовала на преподобном Серафиме, и она отразилась в каждой из них. Нас, православных христиан, мир часто не принимает, нам в миру сложно — мои противостоит против нас. Я не имею в виду мир как людей — я говорю о «князе мира сего», о тех силах, которые могут действовать через людей. Но моё внутреннее состояние таково: если происходит искушение, сложное обстоятельство жизни и в нём замешан какой-то человек, я понимаю, что это не он, и это тоже сформировалось в семье. Искушение или сложное обстоятельство жизни не связано с человеком, человека я люблю. Не просто так Господь говорит: «Молитесь за врагов ваших». Поэтому я стараюсь спокойно принимать обстоятельства жизни, не осуждая человека, и благодарю за это Бога, потому что так жить легче.
Мария Сушенцова
— Евгений, расскажите, пожалуйста, об одной из ваших инициатив — о проекте, связанном со строительством храма на Крестовском острове в Санкт-Петербурге.
Евгений Мазур
— Это дивная история, связанная с целым рядом событий и людей. В 2015 году мы с супругой поселились на Крестовском острове. У нас не было специального желания там поселиться. Я уже говорил, что, когда ты ни к чему особенно не стремишься, многое приходит как будто само. Я не хочу превращать это в штамп, говорю только о себе. У меня никогда не было установки: «Я непременно хочу вот это и вот это». Всё как-то приходило само по себе. Мы вообще смотрели квартиру в другом месте, и не одну, но ряд обстоятельств привёл нас на Крестовский остров. Он считается одним из самых престижных районов Санкт-Петербурга. Когда мы приобрели там квартиру, ремонта там ещё не было, я подошёл к окну (у нас шестой этаж, окна выходят на сквер) и увидел девушку, которая шла с коляской. И почему-то первая мысль была: интересно, где она будет крестить ребёнка? Начал узнавать и выяснил, что на Крестовском острове нет храма. Думаю: как это — нет храма? Этой девушке, чтобы покрестить ребёнка, нужно перейти через мост, поскольку мы живём на острове. И у меня сразу возникла мысль: нужно построить церковь, чтобы маленького ребёнка можно было покрестить здесь и не нужно было бы никуда выезжать на машине — пришёл, покрестил, здесь же Божественная литургия и так далее. Начал узнавать историю: оказалось, что на Крестовском острове раньше было два домовых храма, впоследствии упразднённых, а в 1915 году, по-моему, было положено начало строительству Крестовоздвиженского храма, но события 1917 года не позволили осуществить замысел. Я очень люблю всех родителей святых, уделяю им много внимания, благодарен им за их детей. Что касается формирования личности человека, думаю, одной из основных опор является благодарность. Когда человек благодарит за всё, когда понимает, что сам воздух, которым мы дышим, пропитан любовью, он благодарит за каждый вздох. Вот эта благодарность очень важна. Я стал узнавать, что можно сделать. Был знакомый, которому я сказал: «Есть мысль построить храм на Крестовском острове». Он ответил: «Давай я тебя познакомлю». И этот знакомый, отец Родион, привёл меня к епископу Назарию, а у епископа Назария тогда секретарём был отец Сергий Латушко, ещё не священник в то время. Меня привели к владыке, и он направил меня дальше, но не к Латушко, а к секретарю епархии, отцу Сергию Куксевичу. Я пришёл к нему, меня представили: «Вот человек хочет построить храм на Крестовском острове». Он посмотрел на меня — человек строгий, но добрый — и спрашивает: «А ты кто?» Я говорю: «Батюшка, простите, никто. Просто вот...» Он говорит: «Ну ладно, сейчас я тебе покажу». Достаёт большую толстую папку, кладёт на стол, открывает, там на первой странице — список людей. Я читаю: там много разных известных фамилий, нет смысла их называть. Люди из бизнеса, силовых структур, представители власти и так далее. Он говорит: «Вот мы хотели в 2007 году построить храм, но у нас не получилось. Ну, посмотрим». Милость Божия, что он благословил. Получив это благословение, я вышел, а дальше Господь начал соединять меня с теми людьми, которые были в этом списке. Они действительно присутствовали в этой истории, и Господь начал объединять нас. Благодаря этой группе людей храм и начал созидаться. Сам Крестовский остров имеет удивительную историю. До прихода императора Петра на эти земли здесь были небольшие финские поселения, и остров назывался Ristisaari. В переводе с финского «risti» — крест, «saari» — остров, то есть Крестовский остров. Интересно, что Пётр не изменил это название, сохранил его, хотя многие другие острова получили новые названия. Когда стали разбираться, почему финны назвали его Ристисаари, выяснилось, что по одной из версий на острове есть водоём в форме креста, который существует доныне. Это действительно крест. Если посмотреть на карту Крестовского острова, можно увидеть конкретный водоём в форме креста. В советское время его пытались превратить в пруд, даже выходила статья о том, что он якобы был выкопан тружениками, совместным трудом. Но название острова всё равно осталось. Вот такая краткая история возникновения этого храма.
Мария Сушенцова
— Насколько я понимаю, Евгений, задумка удалась и дошла до реализации?
Евгений Мазур
— Да, задумка удалась. Сейчас уже построен малый храм, посвящённый преподобному Сергию Радонежскому. С ним связана удивительная история — и с архитектором, и с самим настоятелем (протоиерей Сергий Латушко является настоятелем этого храма). В данный момент идёт воссоздание Крестовоздвиженского храма, который был заложен в 1915 году. Он и будет носить это название — Крестовоздвиженский. Но нам понравилась сама идея строительства храмового комплекса с учётом постройки малого храма. Сначала строим малый храм, используем его как своего рода штаб. Начинается литургическая жизнь, молитва, и уже вместе с этой молитвой строится основной храм. А этот малый храм останется и будет действовать. В нём будет совершаться, например, Таинство Крещения или ранняя литургия, а в большом соборе — поздняя. Изначально малый храм предполагалось посвятить праведным Иоакиму и Анне — я был инициатором этого посвящения, так как очень люблю родителей святых, о чём уже говорил выше. Так и должно было быть, но владыка благословил освятить храм в честь преподобного Сергия Радонежского. В какой-то момент я даже успел немного расстроиться, а потом подумал: значит, Господь определит для храма Иоакима и Анны другое место и время. А сейчас мы объединились группой людей в Петербург, это семьи, и мы хотим построить семейный храм. Несколько лет назад был написан образ, который я заказал, — работа известного иконописца Алексея Козлова. Это композиция из пяти икон, на которой изображены тридцать восемь семей — родители и их святые дети. Мы очень часто говорим, например, о преподобном Гаврииле (Ургебадзе), описываем его жизнь, какие-то истории. Но я вспоминаю папины наставления: «Сынок, запомни...», настолько во мне они отразились, папа заложил этот фундамент. Поэтому, когда я смотрю на любого святого, то сквозь него вижу не только его родителей и понимаю, что они повлияли на эту личность, но, конечно, вижу Христа. Это то, о чём я говорил: семья — как основание, а сквозь неё действует Промысл Божий. И вот мы, объединившись с некоторыми семьями в Петербурге, хотим построить семейный храм по такому же принципу. Сначала будет малый храм как штаб строительства, посвящённый святым праведным Иоакиму и Анне (вторая попытка), а большой храм будет посвящён святым Петру и Февронии. Для меня с этой темой тесно связан и преподобный Серафим Вырицкий, потому что первое, что я увидел в его часовне: схимонах покоится рядом со своей супругой-схимонахиней. Крайне необычная история. Он посвятил жизнь монашеству и скорее всего хотел быть похороненным между братией, но Промысл Божий распорядился так, что он лежит рядом со своей супругой. И у меня каждый раз возникал вопрос: когда люди вступают в Таинство Брака, оно же действует; а потом, если кто-то принимает монашество, каким образом преобразуются эти брачные узы, во что они переходят? Когда читаешь житие Петра и Февронии, видишь Серафима Вырицкого, который лежит рядом с супругой, вспоминаешь Гавриила (Ургебадзе) и его мать — монахиню Анну, отца Василия, и другие семьи святых, понимаешь, насколько важна эта связь. Так вот, на образе из пяти икон изображены тридцать семь таких семей, и он предназначен как раз для будущего храма. В какой-то период я также заказывал отдельные иконы святых с их родителями: святителя Николая с родителями, Георгия Победоносца с родителями, великомученика Пантелеимона. А затем, поскольку у меня, как у предпринимателя, есть привычка спрашивать себя: «А что дальше?», я начал размышлять: хорошо, вот написан образ родителей со святыми. Но на святого влияли не только родители — есть ещё духовный родитель, тот, кто родил его в духе. Поэтому сейчас есть мысль о написании второй иконы — святые с их духовными родителями. Например, мученик Пантелеимон: если бы он не встретил священномученика Ермолая, он бы, вероятно, остался Пантолеоном. Даже его святая мама Еввула никак не могла повлиять на отца — Евсторгия, который тогда не был христианином, хотя, по милости Божией, он покаялся. Но Пантелеимон встретил на своём пути Ермолая, и после этой встречи стал тем, кем стал. Подобная встреча есть у каждого из святых. В большинстве случаев есть несколько людей, которые повлияли на святого духовно, но всё равно есть первая встреча — та, которая задаёт фарватер движения. Поэтому есть смысл написать и вторую икону — святые с их духовными родителями. И хочется всё это объединить в храмовом комплексе Иоакима и Анны, Петра и Февронии. Сейчас мы как раз ищем место в Петербурге под строительство этого храма. Была мысль о новых намывных территориях Васильевского острова. Мы посмотрели: на уже существующей намывной территории живёт больше пятидесяти тысяч человек. Это тоже считается одним из престижных районов Санкт-Петербурга, но там живёт в основном молодёжь. Это район, куда редко переезжают пожилые люди, там много молодых семей. И где, как не там, строить семейный храм? Пока мы находимся в процессе переговоров о выделении места для его строительства. Семьи, которые объединились вокруг этой идеи, — люди из разных сфер. Некоторые из них весьма известны по всей России. Но пока мы стараемся не делать из этого публичный проект, держим в тайне.
Мария Сушенцова
— Уже не совсем в тайне, замечательно. Вы знаете, Евгений, сегодня красной линией через весь наш разговор проходит духовная связь между родителями и детьми. Вы очень много говорили о колоссальном влиянии семьи на человека, на его формирование. Но я бы хотела развернуть этот вопрос ещё в несколько ином ракурсе: поговорить не только о влиянии родительской семьи, но и о влиянии семьи, которую человек создаёт сам. Я имею в виду влияние супруга или супруги на человека, появление собственных детей. То есть не только сверху вниз, когда родители формируют детей, но и о том, как дети нас самих формируют, рихтуют, обтёсывают; может быть, меняют или даже, метафорически выражаясь, воспитывают (понятно, что не в самом прямом смысле этого слова). Хотелось бы поговорить об этом аспекте семейного влияния на человека, в том числе на человека-предпринимателя.
Евгений Мазур
— Да, я как раз говорил, что это является фундаментом. Именно в семье, когда ты — ребёнок, формируются какие-то отдельные «островки», а когда обретаешь уже свою семью, эти «островки» объединяются и становятся тем, на что можно реально опереться. Мы с супругой живём вместе уже тридцать два года, у нас двое детей. Старшему сыну Артемию тридцать лет, а младшей дочке Иларии — четырнадцать. Когда сын ещё был маленьким, я каялся одному священнику: «Прости, Господи, что я не умею воспитывать своих детей». И этот удивительный священник — как раз один из тех людей, которые формируют наши взгляды, маленькими крупицами складывают их, как пазл, — сказал мне слово, за которое я до сих пор ему благодарен. Он говорит: «Стой, брат! Это же гордость. Ты думаешь, ты воспитываешь детей? Господь их любит больше, чем ты. Попробуй за ними понаблюдать. Не лезь к ним, а просто понаблюдай». И с тех пор я стараюсь не вмешиваться в их жизнь без нужды. Конечно, могу сказать: «Сынок, это неправильно. Но ты сам смотри, как поступаешь». Конечно, когда видишь, что дети растут добрыми людьми, ты радуешься — слава Богу. Но вы спросили, как они нас формируют: конечно, формируют — хотя бы через наши переживания за них. Но материнское сердце, наверное, гораздо глубже и шире в этом смысле. Вопрос от вас прозвучал ещё и потому, что вы мама. Помню, как-то мы мерили Иларии ночью температуру электронным градусником, и он показал тридцать пять градусов. Я беру дочку, кладу её на себя, укутываю разными одеялами, пытаюсь отогреть, при этом она мирно, тихо спит. А потом оказалось, что градусник просто неверно показал температуру (смеётся). Но дело не в этом. Да, мы должны воспитывать своих детей, но каждая семья — это индивидуальная история. Мы настолько разные и обстоятельства жизни разные, что невозможно говорить о каком-то одном принципе, хотя, конечно, есть нравственная база. Каждый ребёнок прекрасен, что ты хочешь от него? Просто люби его, и всё. Люби и сквозь его поступки. Да, иногда нужно быть строгим, сказать что-то строго — это необходимый элемент, но говори со строгой любовью. И когда присутствует этот неотъемлемый аспект существования семьи — любовь, то она сообразует и всё остальное.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам, Евгений, за этот разговор. Сегодня мы говорили не столько об экономике, сколько о семье и о вашем внутреннем видении того, как события формируют вас как предпринимателя. Как-то получилось сразу обо всём.
Я напомню, что в этом часе с нами был Евгений Мазур — православный предприниматель, руководитель строительной организации, кандидат технических наук. В студии была Мария Сушенцова, и это цикл программ «Вера и дело», в рамках которого мы стараемся рассуждать о христианских смыслах экономики.
Евгений Мазур
— Благодарю вас, Мария. Христос Воскресе! — хочется добавить.
Мария Сушенцова
— Воистину Воскресе! Всего доброго.
Преподобный Ферапонт Можайский и Лужецкий Чудотворец
Поделиться
2026-й год в истории Русской Православной Церкви ознаменован большим юбилеем. Шестьсот лет назад на Можайской земле девяностолетним Старцем отошел в вечность великий русский святой — Преподобный Ферапонт Можайский Лужецкий Белоезерский Чудотворец. Об этом человеке знают не многие в наши дни, а вот о делах его многим известно по монастырям, в которых он подвизался и их основывал.
Он был духовным другом Преподобного Кирилла Белоезерского, и ушел с ним из Москвы на северные озера, став основателем двух монастырей — Кирилло-Белозерского и Ферапонтова Белозерского монастыря, прославленного дивными фресками Дионисия. Но Можайский Князь Андрей Дмитриевич призвал его в свой столичный город основать еще один монастырь. И теперь Лужецкий Можайский Рождества Богородицы Ферапонтов монастырь содержит великую святыню — святые мощи древнего русского подвижника, безмолвника, Чудотворца.
А о том, какие плоды он принес на этих рубежах, на границе Московского княжества, в самой западной точке наших пределов во времена Смуты и нашествия Наполеона и в Битве за Москву — наша программа.
Фотографии предоставлены Можайским Лужецким Рождества Богородицы Ферапонтовым мужским монастырем.
Все выпуски программы Места и люди
