Поделиться
У нас в гостях был настоятель храма Умиления Божией Матери в Санкт-Петербурге, руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами отдела по церковной благотворительности и социальному служению Санкт-Петербургской епархии священник Феодосий Амбарцумов.
Наш гость — правнук канонизированного в лике святых священномученика Владимира Амбарцумова — рассказал о своем пути к вере и священству, о том, как в его доме появилось 16 приемных детей, и как в его жизни сочетаются священническое и социальное служение.
Ведущие: Константин Мацан, Кира Лаврентьева
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова
- «Благотворительность и театр». Игумения Елисавета (Позднякова), Илья Ильин
- «Женские образы в повести Достоевского „Дядюшкин сон“». Ирина Мелентьева
К. Мацан
— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона моя коллега Кира Лаврентьева...
К. Лаврентьева
— Добрый вечер.
К. Мацан
— И я, Константин Мацан. А в гостях у нас сегодня иерей Феодосий Амбарцумов, настоятель храма «Умиление» Божией Матери на улице Гжатской в Санкт-Петербурге, руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами Отдела по церковной благотворительности и социальному служению Санкт-Петербургской епархии, правнук священномученика Владимира Амбарцумова, что немаловажно, об этом тоже сегодня поговорим. Добрый вечер.
Иерей Феодосий
— Добрый вечер.
К. Мацан
— Я вам расскажу и нашим слушателям напомню, что в этих беседах, которые мы с Кирой по вторникам на волнах радио «Вера» ведем, мы говорим со священником о его пути к вере, в вере и к священству — о том, чем этот путь сопровождался, как человек на этот путь встает, почему решает, ну если угодно, оставить все и посвятить себя вот такому, может быть, самому высокому для мужчины служению алтарю. Вот об этом сегодня хотел бы с вами поговорить, но я не могу не начать, собственно говоря, с того, что озвучил. Не так часто у нас в студии радио «Вера» в гостях бывают правнуки...
К. Лаврентьева
— Да, святых
К. Мацан
— Канонизированных святых.
К. Мацан
— Даже звучит ответственно. Вот как для вас это переживается внутренне?
Иерей Феодосий
— Знаете, я бы не сказал, что это как-то, каким-то особенным образом переживается как для родственника, да, как для потомка. Ну какое-то такое чувство особой ответственности, наверное, связанной с жизнью отца Владимира, прадедушки. И даже, знаете, какое-то, наверное, так вот если посмотреть в глубину сердца, какое-то чувство трепета, смешанного со страхом. Потому что тот путь, который он прошел, и та верность Богу, которую он явил, ну это то, что страшно вот думать об этом, да. И думаешь, что ты совершаешь служение в условиях гораздо более... ну то есть несопоставимых. И ну вот и все, и вот это ощущение такого какого-то разрыва между собственным служением и тем, что в его жизни было, оно как-то так заставляет, знаете, более глубоко подходить к своему священническому служению, с постоянным вот этим чувством.
К. Мацан
— Быть может, нужно напомнить радиослушателям, что священномученик Владимир Амбарцумов прошел репрессии за веру, и вот то что мы говорим фигурально — 37-й год — вот это было в его жизни. Бутырская тюрьма, он был одним из узником, и допросы, и кончина — вот полностью все, что на долю тех исповедников и мучеников пришлось, вот он на себе вынес. Поэтому вот, видимо, об этом вы говорите, когда говорите о тех условиях, в которых священномученик нес свое служение и тех мирных условиях, в которых мы сегодня живем.
Иерей Феодосий
— Да, безусловно. Потому что одно дело, когда мы читаем и знакомимся с житиями новомучеников и исповедников, очень близких достаточно к нам по времени. Другое дело, когда это близкий тебе человек, который все это прошел, в общем, будучи таким же священником, как и множество других, и при этом сохранил вот эту верность Христу до конца.
К. Мацан
— Я не могу еще один вопрос не задать на эту тему. А ваш прадед казнен на Бутовском полигоне. Когда вы оказываетесь на Бутовском полигоне, что вы чувствуете?
Иерей Феодосий
— Вы знаете, ну то же самое, что и на могиле своего отца-священника, дедушки, отца Евгения Амбарцумова. Такое какое-то чувство, может быть, где-то защищенности даже, какого-то особого благословения.
К. Мацан
— Вот как.
Иерей Феодосий
— Внутренней какой-то, как вот, знаете, когда пожимаешь руку близкому человеку — вот какое чувство испытываешь, что-то такое.
К. Мацан
— Потрясающе.
К. Лаврентьева
— Вы с детства знали, что станете священнослужителем?
Иерей Феодосий
— Да, с детства. Это выросло как-то изнутри, с раннего даже, можно сказать, детства. И это было чувство такое, приходилось иногда сталкиваться вот в течение жизни с таким восприятием, что ну конечно, сын священника, внук священника...
К. Мацан
— На роду написано.
Иерей Феодосий
— Ничего удивительного, да. А между тем мне было шесть лет, когда умер отец мой, и он недолго служил, всего три с половиной года. И вы знаете, как вот, может быть, какого-то такого влияния, чисто какого-то такого материально-физического он не оказал на меня в плане священства, это именно шло как-то из глубины души — я никогда не рассматривал никаких других вариантов, никогда не думал о каких-то других путях. И даже потом в конце, заканчивая школу, уже когда общался с разными сверстниками, которые — не хочу сказать, как-то себя этим возвеличить, но тем не менее были ребята, которые говорили, что надо подстраховаться и как-то постараться подать документы куда-то еще в другой вуз — мало ли, не получится с семинарией. Если не получалось с семинарией, я не знал, что мне делать, то есть это была только семинария, только этот путь и больше ничего.
К. Лаврентьева
— А первые годы в семинарии, они проходили легко?
Иерей Феодосий
— Первые годы в семинарии проходили не то что легко, это было счастье, радость. Но такая, предварительная радость, потому что дальше потом получилось, так сложились обстоятельства, что еще определенные вещи произошли в моей учебе уже...
К. Лаврентьева
— Просто есть ли что-то, что может удивить ребенка из церковной среды? Приятно удивить.
Иерей Феодосий
— Видите ли, в чем дело, тут такой был момент, что у меня детство было вот в свете смерти папы, отца моего, и вот с шести лет там и до 17, когда я поступил в семинарию, в общем, это были довольно такие непростые годы. Да, и все это время я, в общем, стремился попасть в семинарию. И когда я туда попал, я понял, что я обрел то, что искал. И много было, даже вот я помню, будучи в церковной среде, разные разговоры о том, что есть какие-то там минусы, может быть, в семинарском обучении, еще что-то, в самой жизни — я ничего этого не видел. Для меня все это было незначительно настолько, что можно было не обращать внимания. Мне это было очень по сердцу, по душе. И не было никогда какого-то такого, знаете, может быть, разочарования или даже намека на разочарование, что, может быть, стоило пойти там учиться или взять какую-то выбрать профессию — никогда такого не было. Я, вот если говорить таким простым. светским языком, получал огромное удовольствие от своего просто пребывания даже в семинарии, не говоря уже об учебе.
К. Мацан
— Вы сказали, что какие-то были еще события, которые, видимо, имели отношение к выбору дальнейшего пути и, может быть, к тому, чтобы утвердиться на этом пути или как-то...
Иерей Феодосий
— Это знаете, что было. У нас так получилось, что я поступил в семинарию — это был 98-й год, и семинария реформировалась в ту пору, и наш курс первым шел по новой пятилетней программе. Это было уже высшее учебное заведение стало, академия превращалась в аспирантуру трехлетнюю, потом еще там были ряд реформ. Но вот у нас было так. И на пятом курсе мы должны были писать дипломную работу. И вот написание этой дипломной работы, оно стало дорогой такой, знаете, более проторенной дорогой к священству. Я и без этого, так сказать, шел в этом направлении, можно сказать так, уверенно, но когда вот пришло вот это время дипломной работы, то это открыло сразу несколько, скажем, таких новых направлений. Потому что я познакомился с иеромонахами Мефодием и Кириллом (Зинковскими), которые в ту пору были молодыми преподавателями, которые оказали на меня, конечно, огромное влияние. Именно много можно говорить, это отдельное такое направление. И так получилось, что я обратился к отцу Мефодию с просьбой, чтобы он был моим научным руководителем по дипломной работе. И он открыл для меня наследие старца схиархимандрита Софрония (Сахарова), который, я когда вот начал читать, знакомиться — ну сказать, что я был в восторге, это ничего не сказать. То есть он собрал в себя все то церковное литературное творчество, которое было мне известно до того, и выразил его на современном, в общем, языке. Я год, пятый курс семинарии, изучал его жизнь, богословское наследие в общих чертах, потом поступил в академию, продолжил изучать. И все что, знаете, вот можно сказать, что богословское образование — это вот изучение его наследия. Много чего было, но это стержень, это самое главное, это то, что оказало влияние на все — на жизнь, на мировоззрение, на представления о Церкви, о Боге, о священстве, об отношении к людям. В общем, это дало мне фундамент, фундамент, который помогал и помогает до сих пор. Потому что даже вот в священническом служении, вообще в жизни, когда возникает какой-то вопрос, первое, что приходит на ум — это что говорил на эту тему старец Софроний (Сахаров), а его слово, оно такое афористичное.
К. Мацан
— А вот что конкретно вас так поразило, зацепило, когда вы читали, может быть, до сих пор когда перечитываете и обращаетесь к наследию старца Софрония? Вот если бы человек, наверняка среди наших слушателей такие есть, которые, может быть, что-то слышали о старце Софронии, но, например, не читали. Не читали его книгу «Видеть Бога как Он есть» и так далее. Вот что бы вы сказали, самое главное из того, чему он учит?
Иерей Феодосий
— Вы знаете, он многогранен, отец Софроний. И, скажем, книга «Видеть Бога как Он есть» и книга «Преподобный Силуан Афонский» — это все-таки разные вещи. Но я как-то вот открыл для себя старца Софрония через, может быть, знаете, как вот в Евангелии сказано, что как зерно горчичное — самое маленькое, самое незначительное может быть, самое такое произведение, которое можно даже и не перечислять, когда вспоминаешь старца Софрония — «Письма близким людям». Это переписка с семьей протоиерея Бориса Старка, с которыми он близко дружил. И потом многие годы, после того как он уехал... Вернее, не он уехал, а семья отца Бориса вернулась из Франции в Россию, вот у них была переписка. И я когда читал эти письма, это что-то потрясающее, для меня это было сравнимо с Евангелием. Вот такое влияние на душу, которое оказывали эти письма, только читая Евангелие ощущал. Потому что это такой любовью были наполнены, с одной стороны, а с другой стороны, кажется, вот простая переписка с друзьями, и вместе с тем каждое слово это такой сгусток богословия, выраженный простыми словами, который ты можешь понять и передать другим людям как, знаете, такое лекарство своего рода духовное. И это один момент. Второй момент — это то, что он, обладая огромным духовным опытом, тем не менее держался такого, если можно сказать, позитивного направления. Книга "Видеть Бог как Он есть«— это же свидетельство о нетварном свете, о том Божественном свете, который Бог давал созерцать отцу Софронию. По-разному к нему относились, к этому свидетельству. Но тем не менее он всегда подчеркивал о том, что все это наполнено вот этим светом. А то что касается демонических каких-то явлений, которые тоже были в его жизни, и которых буквально крупицы можно на страницах его книг найти, это минимально. Потому что он считал, что даже чтение о такого рода вещах может определенным образом на неподготовленную и неустойчивую душу оказать влияние, в том числе негативное. И поэтому, вот как бы находясь в потоках этого света, который льется со страниц книг старца Софрония, я встретил то, чего не встречал нигде. Это было вот удивительно. Да, ну и, конечно, «Старец Силуан» — книга, которая оказала колоссальное влияние на многие поколения, и молодых людей в том числе, которые и в Церковь пришли благодаря этой книге, и даже монашество многие приняли. Это был такой, знаете, гимн подвижничеству, который не оставляет в сердце такого ощущения недосягаемой высоты. При всем том, что все это есть, мы понимаем, читая книгу «Старец Силуан», что это может быть выше обычных человеческих возможностей, тем не менее нет какого-то вот ощущения разрыва между тобой и тем человеком, о котором ты читаешь.
К. Мацан
— Иерей Феодосий Амбарцумов, настоятель храма «Умиление» Божией Матери на улице Гжатской в Санкт-Петербурге, руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами Отдела по церковной благотворительности и социальному служению Санкт-Петербургской епархии, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер».
К. Лаврентьева
— Отец Феодосий, у вас очень интересная история знакомства с вашей матушкой, с вашей женой замечательной, подвижницей. И скоро наши дорогие друзья и радиослушатели поймут, почему именно так я ее назвала сегодня. Расскажите, пожалуйста.
Иерей Феодосий
— Ну да, это история такая, история волонтерства фактически. Мы, наша вот организация, «Детская миссия», работали, работаем уже много лет с детьми-сиротами, с воспитанниками детских домов. И даже так как-то получилось изначально, что мы не приглашали волонтеров, то есть люди узнавали сами о нашей работе — это были друзья, друзья друзей, какие-то знакомые, кому-то передавали, — и хотели присоединиться, то есть «ходить в детский дом» — это называлось вот так у нас. Ходить в детский дом. Потом уже появились программы. Но изначально люди приходили в Духовную академию, где мы, собственно, располагались, и мы рассказывали им о нашей работе, и предлагали посещать тот или иной детский дом. И была вот встреча такая, пришла будущая моя супруга, Надежда, и как-то так получилось у нас, что — ну я уже рассказывал несколько раз эти истории, — получилось так, что мы обычно старались людям предлагать детский дом поближе к дому. Ну а здесь как-то так вот упустили этот момент и, в общем, предложили Надежде детский дом, который находился там часа три с половиной, наверное, нужно было ехать до него — то есть это из одного конца Ленинградской области в другую. И она ничего не сказала про свое место жительства и стала ездить в этот детский дом. И спустя там, наверное, около года прошло, может быть, чуть меньше, я вдруг узнал, что она вот, оказывается, ночевала в городе у подруг, чтобы ездить в этот детский дом, и развила там очень бурную деятельность. Так что наше знакомство такое, оно на профессиональной почве, можно сказать, получилось. И это было таким каким-то потрясающим моментом для меня. А мы очень ценили людей, которые вкладывали душу вот в работу в детском доме. Потому что у всех по-разному получалось — кто-то больше, кто-то меньше, кто-то уходил. Но здесь это был такой расцвет деятельности. И я помню, когда мы общались там на совещаниях на разных, она всегда говорила: у меня столько идей, столько идей. И я думаю: надо же, как человек, даже без того, чтобы получать какие-то рекомендации, которые тоже мы давали, тем не менее и как-то сам старается эту работу проводить. И притом это не было, знаете, как бы вот, ну вот бывает такое, что: а как говорить с детьми? А может быть, они, я не знаю... Нет, это был именно такой творческий процесс, глубокий, и завлекающий детей. Это один момент был. Второй момент — потом мы начали устраивать крупные детские мероприятия для воспитанников детских домов. И вот буквально одно из первых мероприятий Надежда практически полностью организовала сама, работая при этом медсестрой в Александровской больнице, да, со всеми договорилась, все организовала — там были подарки и театральное представление, и посещение храма. И я когда все это увидел, я думаю: это драгоценная жемчужина.
К. Лаврентьева
— Да.
Иерей Феодосий
— Да. И плюс, конечно, какое-то чувство такое...
К. Лаврентьева
— Родства?
Иерей Феодосий
— Ну не знаю, знаете, вот здесь тоже можно сказать такую вещь, может быть, личного порядка, но тем не менее — это было вот как бы, как вот с семинарией. Я никогда не представлял себе там поиск матушки, еще чего-то. Вот она есть — и все. И слава Богу. И отец Иоанн Миронов — тоже вот отдельная, кстати говоря, страница и священнического нашего служения, который наш такой духовный покровитель, благословил нас, повенчал. Ну и, в общем, как-то так, как и с семинарией, вот еще раз повторю, у меня никогда не было чувства какого-то... То есть вот оно, вот это как дар Божий сошел с неба, и ты просто, как говорил старец Софроний: я не находил слов благодарности Богу.
К. Лаврентьева
— А у вас совершенно удивительная сейчас семья. Можете немножко рассказать об этом?
Иерей Феодосий
— Ну да, удивительная, конечно. Тут видите как...
К. Лаврентьева
— Шестнадцать приемных детей, дорогие радиослушатели, я не удержусь — шестнадцать приемных детей воспитывают отец Феодосий и его замечательная жена, матушка.
Иерей Феодосий
— Ну часть из них, половина уже достигла 18-летнего возраста, и даже больше им. Знаете, это вот как с «Детской миссией» с нашей, с работой с сиротами — мы не собирались, не было планов сделать там большую многодетную приемную семью, никогда такого не было. Это всегда было, опять же говоря светским языком, стечение обстоятельств: то есть мы сталкивались с такой ситуацией, когда понимали, что вот перед нами ребенок — но это специфика работы с детскими домами все-таки, да, то есть если бы мы занимались чем-то другим, может быть, так и не получилось бы. И мы, перед нами оказывался ребенок, мы понимали: либо мы его сейчас заберем, либо его скорее всего никто не заберет. И тут в этом не было ничего такого прозорливого что ли. Да, у нас были случаи, когда мы, попадался нам такой ребенок на пути и мы не могли его забрать, там по разным причинам. Проходили годы — и никто не забирал. Вот одну девочку недавно мы забрали, оформили — она шесть лет ждала, прежде чем мы ее заберем. Ну там долгая история. Сначала встретились, познакомились, захотели забрать, потом не сложилось. Там это долгая история, по независящим, можно сказать, от нас обстоятельствам. И в конечном итоге мы рассчитывали, что ее заберут там в другую семью — нет, нет, ничего не получилось. В результате, вот как она была в шесть лет, сейчас ей 12, вот мы ее забрали. Да, и прошло бы еще шесть лет, и да. Ну это вот дети с ограниченными возможностями здоровья, как официальным таким языком говорить, инвалиды. А особенно если это связано с психиатрией, с какими-то такими моментами — конечно, это непросто. Но у нас это вырастало, знаете, как вот цветок — медленно растет, не видишь, как изменения, а вот он вырос большой.
К. Мацан
— Отец Феодосий, ваш духовник, если я не ошибаюсь, был отец Иоанн Миронов, небезызвестный священник санкт-петербургский.
Иерей Феодосий
— Ну нет, у меня духовник отец Феодосий как раз, иеромонах Мефодий (Зинковский), который и научным руководителем моим был.
К. Лаврентьева
— Ага, просто, видимо, в интервью так вот у вас в одном спросили про отца Иоанна.
Иерей Феодосий
— А это все связано.
К. Лаврентьева
— Да. А вот скажите, пожалуйста, а сейчас вы пользуетесь возможностью общаться, вот как, знаете, в психологов супервизия — спрашивать совета у более старших наставников?
Иерей Феодосий
— Да.
К. Лаврентьева
— Вот как священник вы насколько часто исповедуетесь сами? Такой вопрос, личного порядка.
Иерей Феодосий
— Стараюсь почаще. По крайней мере там ну раз в месяц где-то, плюс-минус. С отцом Иоанном встречаемся... где-то даже бывает чаще, чем раз в месяц. И там, понимаете, такая история была: отец Мефодий открыл для меня отца Иоанна. И как-то это так было естественным образом. Отец Мефодий окормлялся у отца Иоанна, и брал меня там, моих товарищей к нему на богослужение, и мы задавали ему вопросы разные. Он сам иногда говорил что-то, не дожидаясь вопросов. Ну он, конечно, колоссальное влияние оказал духовное прежде всего на меня и вот на близких мне священнослужителей. Хотя при этом он не стал в том смысле духовником, как вот я всегда считал, что духовный отец — это один человек. И как вот мы встретились с отцом Мефодием еще в семинарии, для меня это было: ну отец, он и есть отец, не может быть другой. Даже более там, менее, не имеет значение. Знаете, как на Афоне, кажется, отец Софроний вспоминал или, может быть, кто-то из его учеников, что все старцы святы, а мой святее. И вот я ровно так и воспринимал всегда, что отец Иоанн, он как старец, как человек, безусловно, глубокой духовной жизни, святой жизни, который часто давал такие советы, которые и советами-то нельзя назвать, это были как такие, знаете, такие импульсы в жизни, которые жизнь направляли. А отец Мефодий — это отец.
К. Мацан
— А на что они повлияли, и отец Мефодий, и отец Иоанн, именно в плане вашего понимания, осознания в плане, кто такой священник, каким он должен быть, каковы главные, не знаю, вызовы, которые перед священником стоят, как с ними справляться?
К. Лаврентьева
— Знаете, здесь все было. Потому что я когда учился еще в семинарии, когда для меня стоял вопрос поиска духовного отца, прямо вот вопрос номер один, и в духовной семинарии разные были священнослужители, в том числе и такие вот, как мы говорим, маститые, да, в возрасте батюшки, с опытом и так далее. И был отец Мефодий с отцом Кириллом — молодые иеромонахи. И я смотрел на их служение. И смотрел, и видел, что сама их жизнь, она вот, как, знаете, святые отцы говорят, проповедует лучше слова. То есть они и проповедовали, конечно. Но часто бывало, что после вечернего богослужения идешь по коридору, храм академический — исповедует стоит. Девять часов — исповедует. Десять, одиннадцать, двенадцать ночи — уже идешь (а я там разные послушания нес, ночевал там, все), и вижу — опять он стоит, исповедует, с кем-то часами шла эта работа. И так было не раз, не два и не три, это было, была кропотливейшая духовнейшая работа над каждым человеком, который приходил, а приходили люди разные. И я помню, особенно я знал одного человека, который ходил вот к отцу Мелодию, в частности, на исповедь, ну и как-то так, знаете, издалека наблюдал за тем процессом. Мне не нравился этот человек, он мне казался каким-то, даже чисто внешне, то есть что-то это было такое невообразимое — и прическа, и как молодежь, знаете, современная, и одежда, и все. И я видел, с какой любовью его отец Мефодий всегда на прощание обнимает, благословляет, целует. Думаю: как же он этого... человека может так вот... Ну ждал, что он начнет, знаете, с внешнего как бы какого-то изменения. А он ходил так долго-долго, а потом стал меняться. И это не было командой: измени одежду, меняй прическу, меняй внешний вид — это было духовное окормление, которое проросло через сердце и привело к тому, что он уже не мог оставаться таким, каким был. И таких людей было много, которые, и молодежи было много. которые не только семинарии и академии, регентское отделение, люди, которые приходили с города и оставались. Там фактически создался приход из людей, для которых храм Духовной академии стал родным, благодаря вот двум иеромонахам. А они вкладывали все свое время, всю свою душу. И я не без какого-то, знаете, даже думаю, все-таки мне казалось, что ну молодые, слишком молодые, там немножко за 30 им было. И тем не менее первая вот исповедь, когда я пришел к отцу Мефодию, как-то он так просто и незамысловато обозначил все те вопросы сам, которые передо мной стояли. И я подумал, что это... ну то есть это был, не было какое-то такое...
К. Лаврентьева
— Не формальный разговор.
Иерей Феодосий
— Да, это был, знаете, потом, через какое-то время мне вообще пришла такая мысль, что как вот Христос говорит: не вы Меня избрали, а Я вас избрал. Что настолько глубока была их молитва, вот, в частности, отца Мефодия, отца Иоанна, что то, что мы оказались, вот я в частности, не только я, нас целая группа людей была, которые некоторые стали священниками уже, а это был результат их молитвы прежде всего.
К. Мацан
— Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Я напомню, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер» иерей Феодосий Амбарцумов, настоятель храма «Умиление» Божией Матери на улице Гжатской в Санкт-Петербурге, руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами Отдела по церковной благотворительности и социальному служению Санкт-Петербургской епархии.
К. Лаврентьева
— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается, дорогие друзья. У нас в гостях иерей Феодосий Амбарцумов, настоятель храма «Умиление» Божией Матери на улице Гжатской в Санкт-Петербурге и руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами Отдела по церковной благотворительности и социальному служению Санкт-Петербургской епархии. И еще немаловажно, что отец Феодосий правнук священномученика Владимира Амбарцумова, о чем мы сегодня уже говорили. У микрофона Константин Мацан и Кира Лаврентьева. Отец Феодосий, что для вас самое, ну самое, наверное, неподъемное в вашем священстве, есть такие моменты? Вот если придет к вам молодой человек, скажет: батюшка, а я вот хочу стать священником. О чем будете его предупреждать?
Иерей Феодосий
— Знаете, если придет молодой человек, то прежде всего будем говорить о том, как священник должен окормлять молодежь прежде всего.
К. Лаврентьева
— Как?
Иерей Феодосий
— Вот это, мне кажется, на сегодняшний день... Сейчас да, расскажу. Два слова на эту тему. На сегодняшний день это задача номер один для нашей Церкви, для священника. Именно молодежь. Потому что люди зрелые, там пожилого возраста, с ними разговор складывается все-таки на более таких как бы фундаментальных, таких человеческих основаниях и не требует, знаете, какого-то такого, кристальной честности, я бы сказал. Потому что молодой человек, он прежде всего ловит не то, что ты ему говоришь, а вообще вот комплексно воспринимает человека священника, его служение. И все это, конечно, с тем словом, и не только со словом священника, но и с образом вообще Церкви. Церковь часто воспринимается... Ну знаете, как Церковь воспринимается в среде молодежной — и как система запретов, когда жизнь твоя заканчивается с переходом через порог храма, и ты вынужден все менять, от всего отказываться: пища, питание, посты, молитвы, развлечения и так далее, то есть все то, что составляет жизнь молодого человека, и от этого всего часто в его сознании нужно отказываться. Да, и здесь это просто невероятно важная тема, невероятно, с которой постоянно приходится сталкиваться, насколько ювелирно тонким нужно быть в общении с молодежью, и честным, безусловно. Потому что вот мне только, знаете, одна фраза «не навреди» и приходит в голову.
К. Лаврентьева
— Как у хирурга.
Иерей Феодосий
— Потому что одно твое неловкое слово, жестковатое, какое-то вразумление, знаете...
К. Лаврентьева
— Перебарщивание может быть.
Иерей Феодосий
— А вразумлений-то может быть очень много. Потому что мы знаем, как многие из современной молодежи живут, и как это может воспринято быть таким традиционным церковным сознанием, да, — как шок, как грех, как то, что нужно немедленно исправлять. А как исправлять? И вот здесь вот начинается очень ответственная тема, когда ты можешь человека, незаметным для себя образом, благочестиво и с сознанием, что ты делаешь дело Божие, оттолкнуть от Церкви.
К. Мацан
— А у вас такое было?
К. Лаврентьева
— Такой вопрос прямой.
Иерей Феодосий
— У меня — нет.
К. Мацан
— Слава Богу.
Иерей Феодосий
— По крайней мере я, ну если только как вот невольным каким-то образом, вольного я такого не помню. И всегда стараюсь, может быть, наоборот, знаете, здесь как-то в более каком-то таком мягком что ли стиле.
К. Мацан
— Лучше согрешить в милости, чем согрешить в строгости.
Иерей Феодосий
— Ну что-то такое, да, в этом направлении. Но я видел молодых людей, которые, ну как сказать, пострадали что ли от священников. Даже не зная имен тех батюшек, с которыми они общались. Но мало того, что они не выполняли те предписания, которые им давали — это само собой. Это оставляло такую, знаете, не рану даже в сердце, а что-то другое, что ставило барьер между ними и Церковью, и отчасти укрепляло их вот в этих таких ложных представлениях о Церкви. Поэтому это, знаете, как вот на всех углах об этом надо трубить церковных. И здесь как раз хорошо бы, чтобы институт духовничества внутри самого священства был более развит, потому что нужно как-то контролировать то, что молодые священники, как воспитывают своих подопечных.
К. Мацан
— Мы сегодня говорим о вашем священническом служении и упомянули о вашей социальной деятельности, вашей работе с детьми- сиротами. А чему вас лично, по-человечески, как человека, священника и христианина научило общение с ребятишками из детских домов, с вашими детьми, которые в вашей семье живут? Вот мы же нередко говорим, что у ребенка детского дома, у него своя особенная психология, подход к жизни, и к нему нужно искать подход, это действительность. И, наверное, в процессе поиска этого подхода и о себе что-то узнаешь, и о своей вере, и вообще.
Иерей Феодосий
— Да, пожалуй. Но, знаете, это вот как говорят, что догматы Церкви нашей, они в Церкви всегда были — как сознание, как смысл, как жизнь. Пришло время — и они были сформулированы на Вселенских соборах. Вот также и здесь, в какой-то момент формулируешь для себя определенные вещи, которыми, в общем-то, изначально ты живешь. И самое главное, наверное, что вот лично я для себя сформулировал, вынес, научился — это такому, знаете, как сказать, невзиранию на лица, может быть. В том смысле, что мы никогда не выбирали детей в детском доме, кого забрать — мальчик, девочка, подросток или маленький ребенок, инвалид или здоровый. Некоторые вот тоже говорили: вот, такие молодцы, инвалидов берете. Это не было связано ни с каким изначально планом. Так получалось, что оказывались инвалиды, и надо было их забирать. И мы забирали, а потом уже как бы смотрели, кого забрали, понимаете. И это то, что для меня, вот как священника, является, может быть, где-то сердцевиной такой, что независимо от социального положения, образования...
К. Лаврентьева
— Состояния здоровья.
Иерей Феодосий
— Ничего. Человек. Даже уровня греховности — там большой это грешник или там более-менее праведник перед тобой стоит, ты его в первую очередь принимаешь...
К. Лаврентьева
— А потом разбираешься.
Иерей Феодосий
— В свое сердце как человека. А потом уже смотришь, да. И смотришь не для того, чтобы: ага, ну, может быть, и отбросить его обратно, да. А уже как, скажем, занимаешься его жизнью, деталями — и развитием, воспитанием там и так далее. Но вот это, наверное, самое главное, что это если говорить таким высоким языком, может быть, богословским — видеть в каждом человеке Христа, да, вот так. Независимо ни от чего. И это пришло именно через детей. Потому что в какой-то момент, когда уже было какое-то, у нас несколько детей в семье, я вот как-то посмотрел так вокруг, думаю: надо же, как. Ни один ребенок мы не... Не было такого что смотрели базу данных там или приезжали в детский дом там посмотреть, как вот бывает, что там люди хотят поволонтерствовать, чтобы присмотреться к детям, кого бы взять. Ничего в этом такого предосудительного нет, но у нас был другой путь. Мы как бы и черненьких, и беленьких, и разных, в общем, как Господь давал.
К. Мацан
— Когда сказали про больших грешников и не очень, я вспомнил, у писателя Андрея Кнышева был такой афоризм: «К сожалению, у меня всего лишь один маленький недостаток. Зато много больших».
К. Лаврентьева
— «Светлый вечер» на радио «Вера». У нас в гостях священник Феодосий Амбарцумов, настоятель храма «Умиление» Божией Матери на улице Гжатской в Санкт-Петербурге и, конечно, руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами Отдела по церковной благотворительности и социальному в Петербурге. У микрофона Константин Мацан и Кира Лаврентьева. Отец Феодосий, мы говорили уже о том, что вы правнук священномученика Владимира Амбарцумова, о том, что вы правнук святого человека, канонизированного святого человека, и вот что в этом свете хочется спросить. Есть ли у вас некая планка, которую вы внутренне хотели бы всегда держать или достигнуть ее? Звучали ли в вашем доме фразы: «ты что, не знаешь кто твой прадедушка?» или: ты что, забыл, кто твой прадедушка? или «ты должен быть как твой прадедушка». И есть ли у вас где-то на подкорке желание великой миссии какой-то? Вот понимаете, да?
Иерей Феодосий
— Да.
К. Лаврентьева
— Какой-то великой миссии, которая бы хотелось тоже привнести в этот мир, какое-то особое служение, может быть, какая-то особая идея.
Иерей Феодосий
— Нет, нет, здесь у меня, знаете, все совсем наоборот. Никогда никто не говорил, конечно, так.
К. Лаврентьева
— Не было. Интересно
Иерей Феодосий
— Нет. Слушайте, ну такими вещами, слишком это ну страшно что ли, да. Священномученик — понятно, что его подвиг, он должен, скажем так, давать человеку стремление избегать греха. Но достичь этого — это такая планка-то, которую сам человек не может себе ставить, я думаю, все-таки это от Бога приходит. Ну а вот что касается миссии какой-то — ну вот «Детская миссия» у нас есть, и мне ее хватает в большей мере, я всегда чувствую свою недостаточность, всегда ощущаю свою недоработку. Мне вот, знаете, как бы заниматься тем, чем я занимаюсь в полной мере — это и есть планка. Вот не отрывая, все внимание сосредотачивая. Потому что вижу, к сожалению, сколько надо сделать и сколько не сделано, да, и именно в отношении детей. Да, их много, и понимаешь, что здесь внимание не уделил, здесь как-то что-то прошло, а это системно все должно быть, системно. И вот это ощущение, что ты должен быть впереди далеко в отношении этих детей, чем находишься сейчас, оно преследует меня постоянно. Вот это та планка, которая есть. Если у меня получится в полной мере все свое время посвящать «Детской миссии», оно и будет, в общем, и смыслом, и счастьем.
К. Лаврентьева
— Просто, когда разговариваешь с потомками каких-то очень духовных людей или очень значимых в истории людей, это так или иначе ты видишь, что на них это отложилось, что в семье у них всегда, пусть не вслух, но было это имя, которое держало всю семью, что человек не мог позволить себе, ну говоря обыденным языком, забаловать, в подростковые какие-то пуститься приключения. Потому что на тебе, извините, особая какая-то, вот особый мундир некий, с тебя особый спрос — кому больше вверено, с того больше и взыщут, вот это играет вот этот закон. И я хотела спросить, так ли было у вас в семье?
Иерей Феодосий
— Знаете, я вам скажу так, что нет. Здесь это, может быть, на каком-то духовном уровне, да. Но мне где-то даже стыдно об этом говорить что ли. Даже вот вы так часто повторяете, что там правнук священномученика Владимира Амбарцумова, и мне как-то, чувствую неудобство такое.
К. Лаврентьева
— Не по себе.
Иерей Феодосий
— Потому что это не моя заслуга никакая, да, и вот и все. Все что я могу о себе сказать, что я грешный человек, который, ну дай Бог, как-то вот не сотворить каких-то таких поступков, которые бы опозорили светлое имя святого человека. Ну вот как-то так.
К. Лаврентьева
— У вас есть какие-то задачи, которые вы лично для себя ставите как священнослужитель? Отдельно, например, от детей-сирот?
Иерей Феодосий
— Нет, отдельно от детей сирот задач нет никаких. Да, то есть для меня это является таким, знаете, смыслом жизни и служения священнического. Все что мы делаем в отношении сирот, центром своим имеет храм и литургию. Всегда так было, начиналось с самого начала и до сего дня. Мы всегда их привозили в храм на исповедь и причастие. Все остальное — это было в довесок. Самое-то главное это было воцерковление, воспитание в церковной ограде. И сейчас тех детей, которые находятся в нашей семье, мы стараемся не просто чтобы они были в церковной ограде, но уже потихонечку заходили в алтарь, помогали на богослужении и так далее, то есть встраивались в Церковь уже как, так сказать, сотрудники такие малые.
К. Лаврентьева
— В родную для них систему.
К. Мацан
— А почему для ребенка, с вашей точки зрения, так важна воцерковленность именно, ну вот именно понятая как такое стремление к литургии, к евхаристичности жизни? Почему об этом спрашиваю, потому что часто, когда говорят: хорошо, что ребенок в храме, хорошо, что он из церковной семьи, —имеется в виду какая-то такая этическая рамка: ну вот, будет приличным, порядочным человеком. Хотя мы понимаем, что, в принципе, порядочным и приличным человеком можно быть и без Церкви. Может быть, это будет тяжелее или будут другие границы, но, в принципе, человек церковный, церковность не исчерпывается нравственностью. А вот что тогда еще, помимо этого, дает ребенку вот эта церковность, воцерковленность, что ему в жизни будет, не знаю, не хватать, чего не достанет, если не будет вот этой обращенности к алтарю?
Иерей Феодосий
— Знаете, может быть, немножко с другой стороны начну ответ. У нас ведь вот эта вот работа с сиротами — ну «работа» тоже слово такое, — дружба это была, общение, мы как работу это не воспринимали. А она начиналась с определенного надрыва именно в церковном плане, в плане Бога. Потому что одно дело, вот как вы говорите, ребенку из церковной семьи, посадить его изучать закон Божий в воскресной школе, очень хорошо: он поучился, пришел домой — мама, папа. Другое дело ребенок в детском доме. И когда ты ему говоришь там, что Бог есть любовь, то а где она, эта любовь? Если судьбы их это просто кошмар, знаете, это вот ну не тема сегодняшнего нашего эфира, но рассказывать о жизненном пути детей этих — ужас со всех сторон, беды, скорби, предательство. И ощущение, что любовь — это последнее слово, которое есть в их жизни. А уж Божия любовь так и подавно. Потому что да, если Бог есть любовь, то почему я в детском доме? Например. Вот мне такой вопрос был задан однажды. И что ответить на это? А ответить на это ничего не надо словами. Потому что и что бы ты словами ни говорил, это все будет такая замена недостаточная. И отсюда и родилось вот это желание забрать ребенка в семью и сказать: так вот же она, Божия любовь, да, то что давай мы тебя заберем из детского дома. Как, чем не ответ, понимаете? Ну что вообще еще мы можем сделать? Вот апостол Павел говорил: мы соработники у Бога. Да, чтобы показать, что Бог действительно есть любовь, ты эту любовь должен как-то проявить. А никак по-другому — просто даря подарки и там посвящая время от времени, возвращаясь в своей комфортный мир, в той или иной степени комфортный — это ну по крайней мере это так было для меня, да. И поэтому вот этот вот конфликт между тем, что Бог есть любовь, а сирота находится в детском доме — вот отсюда и родилось это стремление соединить Церковь, мир Церкви, как мы говорили, с миром детских домов.
К. Мацан
— В одном интервью отец Александр Ткаченко, ваш земляк из Санкт-Петербурга, создатель первого в России детского хосписа, сказал, что когда к нему, ну или к ним, в организацию, вот приходили люди, которые хотели быть волонтерами в хосписе, это все очень было здорово, и это есть здорово, когда у человека горящее сердце. Но для меня в этом интервью, которое он давал, парадоксальным была его мысль, что иногда приходилось людям отказывать, потому что одной любви недостаточно. Надо иметь еще какие-то навыки, знания, квалификации. А может быть, даже вот когда человек — это я уже от себя додумываю, — очень-очень сильно горит как-то, может быть, даже кого-то обжечь может, может быть, он не вполне трезв и адекватен. Вот вы видите по опыту общения с людьми, которые с вами работают, вот что нужно человеку, какие качества психологические, не знаю, чтобы начать, допустим, заниматься помощью детишкам детских домов? Вот если человек нас сейчас слушает и думает: а может, мне тоже вот, может, это тема, где я мог бы себя применить? Вот что бы вы такому человеку сказали?
Иерей Феодосий
— Знаете, ну очень-очень сильно гореть, чтобы кого-то обжечь — таких много не встречали людей.
К. Мацан
— Это, подчеркну, мое размышление, не отца Александра.
Иерей Феодосий
— Здесь первое что нужно — это все-таки какая-то надежность такая, последовательность и системность. Здесь, знаете, как в притче, то есть быстро вырастает растение, но если корня нет, то и быстренько увядает. К сожалению, это почти половина где-то, наверное, так вот людей, которые приходят и через какое-то время уходят. Есть люди, которые боятся: а вот если дети ко мне привяжутся? А вот если что-то такое... И так часто бывает, что те, которые нерешительные, которые, может быть, так не уверены в себе, они как раз становятся отличными волонтерами. Но у нас своя специфика, видите, у нас православная миссия: то есть мы все-таки говорим о том, что у нас задача номер один — это воспитание детей в традициях христианской православной культуры. Ну таким вот языком тоже, да, то есть воцерковление, другими словами, знакомство с Церковью. Не просто там в плане учебника, но и на практике, с церковной жизнью, получение такого духовно-нравственного фундамента. Самое главное — это быть настроенным на такую вот серьезную работу. Потому что одна из, может быть, проблем детских домов — это калейдоскоп. То есть приходят люди, дарят подарки, кто-то позанимался живописью, кто-то поиграл в какую-то игру, кто-то там поучил чему-то — и ушли, и ушли. И снова кто-то приходит, и опять дарят. И вот этот калейдоскоп, он... Ну это вредно для ребенка, для личности и для формирования личности. Почему, потому что должны быть как — ну тут мы уже перейдем к разговору о семье, да, мама папа — те люди, которые постоянно с тобой, и ты как вот в гавани находишься, можешь поплавать где-то и возвращаешься. А когда ты все время плаваешь где-то, из пункта в пункт, там от одного кружка к другому...
К. Лаврентьева
— И вернуться некуда.
Иерей Феодосий
— Да, тогда уже начинаются совсем другие процессы. И у нас многие волонтеры, они превратились из волонтеров в приемных родителей, усыновителей и в опекунов. И слава Богу. И это родилось именно из такого вот долгого, тщательного и последовательного подхода. То есть, в общем, человек должен быть готов, хотеть. Это не должно быть через силу, ни в коем случае. Если это надо заставлять себя, лучше этого не делать. Подождать там, помочь пожилым людям, еще, инвалидам — сейчас много кому можно помогать у нас в мире. А здесь стать надежным другом ребенка. Потому что если ты как волонтер приходишь, то эти отношения, они неизбежно сложатся.
К. Мацан
— Спасибо огромное за наш сегодняшний разговор. Я напомню, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер» был иерей Феодосий Амбарцумов, настоятель храма «Умиление» Божией Матери на улице Гжатской в Санкт-Петербурге, руководитель координационного центра по работе с детьми-сиротами Отдела по церковной благотворительности и социальному служению Санкт-Петербургской епархии, правнук священномученика Владимира Амбарцумова. В студии у микрофона была моя коллега Кира Лаврентьева и я, Константин Мацан. До свидания.
К. Лаврентьева
— Всего хорошего.
Послание к Колоссянам святого апостола Павла
Поделиться
Кол., 253 зач., II, 1-7
Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Тот, кто сажал деревья, знает: главное, чтобы саженец хорошо укоренился. Тогда процесс роста пойдёт быстро, а при хорошей погоде и достаточно питательной почве и плоды не заставят долго себя ждать.
Не просто так я вспомнил про саженцы — сегодня за богослужением в храмах звучат слова из 2-й главы послания апостола Павла к Колоссянам — давайте послушаем.
Глава 2.
1 Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти,
2 дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа,
3 в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения.
4 Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами;
5 ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твердость веры вашей во Христа.
6 Посему, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходи́те в Нем,
7 будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением.
Апостол говорит о важности «укоренения» и «утверждения» христиан во Христе — без чего не будет никакого «преуспевания». Главную опасность апостол видит во «вкрадчивых словах» — по-гречески — Πιθανολογία — следуя которым неизбежным будет уклонение от истины и последующая вечная погибель.
У дерева корни выполняют сразу две задачи: питают его и удерживают в земле. При этом корни скрыты от глаз — и на поверхности практически ничего не видно, что именно происходит с корнями! В моей садоводческой практике бывало, что посаженное дерево вроде как начинает активно расти, а потом — засыхает. Когда его уже удаляешь, только тогда и видишь, что корни-то не прижились, не стали расти и развиваться — и растение погибло.
Что же апостол имеет в виду под «вкрадчивыми словами»? И здесь мне хочется вспомнить один интересный эксперимент — а именно «Биосфера-2», который проводился в США в начале 90-х годов ХХ-го века. Это был эксперимент с замкнутой экосистемой под стеклом — с целью попробовать создать полностью самодостаточную среду, которую потом можно было бы воспроизводить в том числе и на других планетах. Всё было продумано очень тщательно: работали самые лучшие умы! Но через какое-то время исследователи заметили: некоторые деревья быстро росли, а затем падали задолго до достижения зрелости! Причина оказалась неожиданной: в идеальных условиях дерево быстро «наращивало» массу — но древесина оказывалась... пустой, рыхлой, очень слабой, неспособной вынести даже собственный вес! Чтобы быть крепким — дереву нужно не только хорошее питание, но и ветер, и ураган, и перепады температур, и разные другие кризисы — вот только тогда оно и будет стоять, «как вкопанное»!
Вот как можно было бы понять предостережение апостола: будьте очень осторожны с теми, кто по отношению к вам — ласков, предупредителен, заботливо окутывает видимостью уюта и комфорта и исключает любой дискомфорт и неприятность! Возможно, вы и правда пойдёте вперёд в религиозной жизни «семимильными шагами» — да только вопрос: не уподобитесь ли вы тому самому рыхлому дереву в оранжерее, которое однажды даже свой собственный вес выдержать не сможет?..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 143. Богослужебные чтения
Поделиться
Можно ли счастье... выдать со склада?
С такого странного вопроса мне хотелось бы начать комментарий к 143-му псалму, который сегодня читается в храмах за богослужением.
Псалом 143.
Давида. [Против Голиафа.]
1 Благословен Господь, твердыня моя, научающий ру́ки мои битве и персты́ мои брани,
2 милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избави́тель мой, щит мой, — и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.
3 Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?
4 Человек подобен дуновению; дни его — как уклоняющаяся тень.
5 Господи! Приклони́ небеса Твои и сойди́; коснись гор, и воздымя́тся;
6 блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;
7 простри́ с высоты ру́ку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки́ сыно́в иноплеме́нных,
8 которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
9 Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе,
10 дару́ющему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.
11 Избавь меня и спаси меня от руки́ сынов иноплеме́нных, которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
12 Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изва́янные столпы́ в черто́гах.
13 Да будут житницы наши полны́, оби́льны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на па́житях наших;
14 да будут волы́ наши тучны́; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.
15 Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.
Антуан де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» вспоминает, как его отец помогал беженцам. Ещё ребёнком будущий писатель заметил: действительно, можно помочь нуждающимся людям, тем, кто оказался лишённым крова, семьи, безопасности. Можно облегчить — причём существенно! — их боль и страдания. И дальше автор говорит: «Бессмысленно снабжать людей счастьем как заготовленным впрок припасом».
Сегодняшний псалом прекрасно объясняет, почему мысль Экзюпери очень точна. Действительно, счастье со склада не выдаётся — оно, словно тонкая ткань, ткётся из множества почти невидимых, невесомых нитей — каждая из которых — и здесь я вверну еврейское слово из псалма — сплошной Хавэ́ль — пар, дуновение, дыхание — как и сам человек. Удивительное дело: всё вокруг нас — мимолётно, скоропреходяще, неустойчиво — но из этой ненадёжности и созидается нечто бесконечно важное, что невозможно получить ни на каком «складе»!
Обратим внимание ещё вот на какую деталь. Тот, кто хотя бы раз стоял за ткацким станком, знает, насколько это муторная, однообразная, неинтересная работа, требующая постоянного внимания и не прощающая ошибки. Но только так может появиться хорошая ткань. Мне очень откликаются эти слова Экзюпери о счастье: «Оно представилось мне благодатным плодом жизненного уклада, который вытруживает в тебе день за днём душу, способную чувствовать себя счастливой, а вовсе не получением задаром множества бестолковых вещей».
Как же это точно — «вытруживать день за днём душу!» Из тонких, прозрачных нитей будничной суеты — того самого «Хавэ́ль» — только и можно научиться на самом деле стать счастливым и благодарным Богу за ту жизнь, которую мы жительствуем!..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
