«Алексей Константинович Толстой». Гость программы: Сергей Арутюнов

В гостях у Дмитрия Володихина был доцент Литературного института имени Горького Сергей Арутюнов.

Разговор шел о писателе Алексее Константиновиче Толстом, о том, как в его судьбе и творчестве отразилась история России XIX века и как вера в Бога повлияла на его жизнь.

---

Д. Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час», с Вами в студии я, Дмитрий Володихин. И сегодня мы поговорим об истории жизни и трудов одного замечательного православного писателя, который невыразимо странным образом оказался на периферии торного пути русской литературы — не только потому, что был крепко верующим христианином, в своем творчестве отражавшим свое мировидение в самой полной мере, но и, может быть, потому, что сам этот человек не стремился к славе никоим образом. Вот эти очень две важные вещи. Ну и, кроме того, наконец, когда в литературе существуют два писателя с одной и той же фамилией, третьему в их компании приходится тяжело. Одна память их его память выталкивает. Итак, мы сегодня говорим об Алексее Константиновиче Толстом — это замечательный писатель, поэт и человек, который оставил чрезвычайно серьезное и блистательное по литературным свойствам и качествам наследие, однако памятное в нашей странно устроенной литературе одним-единственным стихотворением. Это «История России от Гостомысла до Тимашева», которая была, в общем-то, для него шуткой, ерундой, чем-то, воспринимаемым несерьезно, и вот, тем не менее, осталось на слуху именно это. Поэтому, знаете что, сегодня мы вообще не будем об этом стихотворении говорить. Желающие могут найти эту шутку классика в сети, в одном из томов его собрания сочинений, да где угодно, в общем-то. А мы поговорим о том, что составляло смысл его творчества. Я представлю Вам нашего сегодняшнего гостя — это Сергей Сергеевич Арутюнов...

С. Арутюнов

— Здравствуйте. Здравствуйте, дорогие радиослушатели!

Д. Володихин

— ...доцент Литературного института, сотрудник Издательского совета Русской Православной церкви и человек, который нас сегодня будет просвещать по биографии и творчеству Алексея Константиновича Толстого. Традиционно, когда мы говорим о какой-то крупной исторической личности, сначала следует что-то вроде визитной карточки — то есть в нескольких фразах то, о чем надо помнить, о чем надо... даже, я бы сказал, о чем следует думать, когда всплывает в разговорах или в каких-то текстах имя этого человека. Что, прежде всего, должно всплыть в памяти из его творчества или черт характера, мировидения? Что есть его визитная карточка?

С. Арутюнов

— Алексей Константинович — это чистое серебро. Он, наверное, дрожал при одной только мысли о том, что есть в мире какое-то царедворство, какая-то слава. Все его прозаические, стихотворные произведения написаны о том, как губительна карьера, как следует от нее бежать. Понятно, что в его положении — родился он в аристократической семье — можно было бы позволить себе такую роскошь позиции.

Д. Володихин

— Итак, прежде всего, этот человек должен восприниматься как живое бескорыстие, воплощенное в личности, положение которой достаточно высоко?

С. Арутюнов

— Чистое благородство.

Д. Володихин

— Благородство, бескорыстие. Ну что же, а теперь — к истокам. Мы, с Вашего позволения, дорогие радиослушатели, потратим несколько минут на то, как рос Алексей Константинович Толстой, в какой семье он родился, и какова была его, как ни парадоксально, карьера. А карьера у него была очень, в общем-то, неплохой.

С. Арутюнов

— Давайте сначала представим себе этот 1817 год...

Д. Володихин

— ...когда он родился?

С. Арутюнов

— Да, когда он рождается в семье, которая разваливается сразу же. То есть от Толстого у него только фамилия в жизни. Его отец — это брат известного гравера, живописца Федора Толстого, которого сейчас мало кто из наших слушателей, наверное, вспомнит. Какие-нибудь действительно подробные такие генеалогические исследователи вспомнят его. А мать его...

Д. Володихин

— Гравер-то был блистательный. Его не помнят, медали его украшают огромное количество популярных изданий по истории России XIX века.

С. Арутюнов

— Вот именно. Но мать его — это внебрачная дочь графа Разумовского, который был министром просвещения при Александре Павловиче, и она воспитанница вот этой семьи. Урожденная ее фамилия Перовская. И вот что случается дальше, после рождения мальчика: она немедленно покидает мужа.

Д. Володихин

— За что, хочется спросить?

С. Арутюнов

— Никто не знает. Эта тема не муссировалась в обществе. О ней не написано, наверное, должных исследовательских работ, потому что женщина имеет право умолчать о причинах. Также о них имеет право умолчать и мужчина. Ребенка воспитывал дядя — Перовский, литературный псевдоним которого, я напомню, Антон Погорельский — это тот самый автор сказки «Черная курица», которую он, конечно, посвятил своему племяннику.

Д. Володихин

— Ну что же, у племянника в детстве был очень хороший наставник.

С. Арутюнов

— Мало того, когда мальчику исполняется пристойное количество лет — то есть 10-11, его вывозят в Европу и сажают на колени к живому классику — Гете. Он прямо в Веймаре садится к нему на колени, и старик, ласково поглаживая его, спрашивает его на безупречном немецком: «А сам-то ты пишешь?», и мальчик ему что-то такое даже читает. Дядя, Перовский, носит его стихи Жуковскому и Пушкину и получает устное одобрение, о чем есть свидетельства.

Д. Володихин

— Ну вот я прямо-таки представляю себе картину: сидит маленький мальчик на коленях у Гете, и из Гете вылетают такие творческие флюиды и впитываются в мальчика, да? (Смеется.)

С. Арутюнов

— Точно так, точно так. Каждого юного гения должен благословить классик — это закон нашей мифологии, которая у нас внутри, в общем, живет и развивается.

Д. Володихин

— Ну что ж, хорошо. Детские годы ушли в прошлое. Мальчик получает образование...

С. Арутюнов

— ...блестящее. Он идет по дипломатической линии, как многие аристократы. Дипломатической, военной. Эти вещи тогда не так уж и разделялись, несмотря на официальную разницу ведомств. Он служит в иностранных коллегиях и блестяще исполняет свои обязанности. А параллельно начинает писать художественную...

Д. Володихин

— То есть в Министерстве иностранных дел, по большому счету, он слуижт?

С. Арутюнов

— Да, да.

Д. Володихин

— А как высоко поднимается?

С. Арутюнов

— Вы знаете, этот путь прерывист. Тут в Европе же постоянно назревают какие-то события. Он то служит, то отправляется даже не в отставку, а на излечение, на отдых. И он часто бывает у себя. Вообще, у него два имения, которые у него есть — Красный Рог и Пустынька, — это постоянно навещаемые им места, без них он никак не может. То есть каждые несколько лет он там по нескольку месяцев проводит.

Д. Володихин

— Ну вот находясь время от времени, скажем так, в служебных отпусках, тем не менее, Алексей Константинович Толстой продвигается в чинах, и к концу жизни он занимает уже очень солидное служебное положение.

С. Арутюнов

— Да, ему доверяют очень щекотливые, я бы даже так сказал, дела, потому что помимо иностранных есть и внутренние. Например, он занимается расследованием каких-то раскольнических дел, ну, то есть исполняет обязанности...

Д. Володихин

— ...высокопоставленного чиновника.

С. Арутюнов

— Не просто чиновника, а судейского чиновника. Он разбирается в том, кто как вообще себя вел и что ему за это причитается.

Д. Володихин

— Если я правильно помню, дослужился он до действительного статского советника?

С. Арутюнов

— Да, вот в этом чине он и отправляется в отставку.

Д. Володихин

— Тогда сколько ему было?

С. Арутюнов

— Значит, то 1861 год, письмо государю, прямая цитата: «Служба, какова бы она ни была глубоко противна моей натуре», — не стесняясь, пишет он царю. Почему не стесняясь? Очень просто: он был его товарищем по детским играм и официально был назначен его товарищем по детским играм, специальным царским указом.

Д. Володихин

— Ну, а что касается оставшихся лет жизни, то он до кончины своей проведет в отставке 14 лет, лет, насколько я помню, да?

С. Арутюнов

— Да, его физическое состояние было не лучшим, и он пытался лечиться в Европе. Он выезжает, по крайней мере, в три страны на излечение — там южный климат, там благоприятный воздух, но особого успеха он не достигает.

Д. Володихин

— Насколько я помню, и кончина его произошла от того, что, лечась от мигрени сильным болеутоляющим, он в какой-то момент переборщил, лекарство его погубило?

С. Арутюнов

— К сожалению, видимо, не было аптекаря, который бы точно отмерил. Видимо, была просто ошибка — он слишком много набрал, может быть, в шприц из ампулы, и просто, как человек измученный, он сделал, видимо, инъекцию, и она привела к остановке сердца.

Д. Володихин

— Да, здоровье подвело. Он действительно много хворал, это так. Износился человек, хотя и ушел, в общем, отнюдь не в дряхлом возрасте. Ему было что-то 58, что ли, лет.

С. Арутюнов

— Ну вот 1875 год. Вычтем 1817 и получим истинную цифру.

Д. Володихин

— Ну понятно. Ну, а теперь, возвращаясь к его образованию, которое Вы назвали блестящим... Блестящее — это что? Это университет, это домашнее воспитание, это учеба за рубежом?

С. Арутюнов

— Домашнее. Домашнее. Приглашались учителя такого уровня, о которых нам — мне лично — только мечтать бы, наверное, и мечтать. И к ним в имение приезжали, и оставались, и жили. Кто-то был приходящим, кто-то был, соответственно, постоянным обитателем. Языки — не менее четырех-пяти. И прекрасное знание географии, то есть, будущему чиновнику Коллегии иностранных дел, конечно, требуется.

Д. Володихин

— Ну, готовили его к чиновнической карьере, а карьера-то у него вышла, скорее, литературная. То есть, есть карьера внешняя, есть карьера внутренняя. Первая пройдена им достойно, но не оставила у него самого, видимо, особенного удовлетворения. Что же касается карьеры внутренней, творческой, то здесь сделано так много, что мы сегодня будем выбирать лишь самые крупные вещи Алексея Константиновича Толстого. Между прочим, ему принадлежит несколько знаменитых романсов. И сейчас в эфире прозвучит один из них. Музыка Петра Ильича Чайковского на стихи Алексея Константиновича Толстого. Исполняет Сергей Лемешев.

(Звучит романс П.И. Чайковского на стихи А.К. Толстого «Средь шумного бала...».)

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». С Вами в студии я, Дмитрий Володихин, и мы обсуждаем биографию и творчество Алексея Константиновича Толстого с доцентом Литературного института Сергеем Сергеевичем Арутюновым. И я думаю, что правильным будет поговорить сейчас о вещи, которая прославила Алексея Константиновича в XIX веке и, в общем, сохранила свою популярность и в советское время. Это «Князь Серебряный», его историческое повествование об эпохе Ивана Грозного.

С. Арутюнов

— Да, вещь выдержала, кстати говоря, две экранизации.

Д. Володихин

— Любопытно, что эти экранизации пошли одна за другой. 1991 год — «Иван Грозный», а потом двухсерийный, по-моему, фильм знаменитый Алексея Салтыкова «Гроза над Русью». И второй действительно, мне кажется, вошел в кинематограф как нечто значительное.

С. Арутюнов

— Мне кажется, да.

Д. Володихин

— Ну что ж, давайте вернемся к литературному оригиналу от этих фильмов, поздравим их режиссеров и постановщиков и вернемся к истокам. Когда появилась эта вещь, и почему, собственно, Алексей Константинович решил избрать для себя историческую тематику?

С. Арутюнов

— «Князь Серебряный» — это, как Вы знаете, и у Иванова «Явление Христа народу», у автора занял не менее 20 лет. Потому что он начал эту вещь в 40-х годах XIX века, а в печати она появилась только в 1862 году.

Д. Володихин

— Хотя, казалось бы, она не очень большая по объему.

С. Арутюнов

— Она не очень велика, однако же каждая глава там выписана так, как будто составляет отдельную, Вы знаете, вот такую лаковую миниатюру. Это очень заметно при чтении. То есть каждая глава совершенно закончена, и там нет лишних слов, там нет вообще вот этого свойственного некоторым историческим писателям велеречия. Очень точные, очень какие-то выделенные детали. Вообще, работа филигранная.

Напомню сюжет. Князь Серебряный, возвращаясь из, в общем, пограничной службы в Литве, с изумлением замечает, что на Руси изменились порядки. Пока он служил, было введено деление земель на опричнину и земщину, и все поменялось, и губительнее всего — нравы. Конечно, свежему человеку видеть то, как нападают на деревни какие-то орды буквально и начинают грабить — не просто резать кур, как в первой сцене, скажем, фильма «Молодая гвардия» (помните, это огромные длинные планы?). Нет, они просто начинают даже убивать людей на глазах всех остальных, изумленных тем, как развязен может быть нрав своих же, в общем, людей. Они ведут себя как захватчики. Стычка, приезд в Москву, повинна перед царем и нежелание скрываться от его суда, первое помилование. Потом в ряде стычек, уже по другим поводам, с теми же опричниками — второе помилование. И наконец жизненная неудача. Чем-то эта вещь очень сродни «Горю от ума».

Д. Володихин

— Ну хорошо, жизненная неудача — это что такое? Там ведь, насколько я помню, была несчастная любовь?

С. Арутюнов

— Именно в ней-то и заключается эта жизненная неудача. Потому что воин, который возвращается из своего крестового похода на Родину... Как вот Чацкий, например, у Грибоедова — он тоже ведь был в каком-то своем крестовом походе, и он вернулся, и он рассчитывал на адекватную даже не награду — на продолжение себя, на семью.

Д. Володихин

— На достойное отношение к себе.

С. Арутюнов

— На достойное отношение к себе Родины. И вот эта Софья — кстати говоря, возлюбленную Алексея Константиновича тоже звали Софья, — она его не отвергла. А вот та Софья, как казалось бы, «мудрость», отвергает Чацкого. А князя Серебряного даже не отвергают. Он, замечательный воин, сталкивается с тем, что невеста его... Правда, здесь, конечно, осложнение — ну как, невеста? Она жена другого боярина, более старшего, чем князь Серебряный, влюбленная в него, уходит в монастырь.

Д. Володихин

— Но концовка-то очень русская. То есть в человеческом плане это действительно жизненная неудача. А вот с точки зрения Божьего суда это, может быть, идеальная развязка для тяжелой и страшной жизненной коллизии, когда несчастная женщина, измученная сердцем, находит покой в стенах обители. Кстати, действительно, очень русская концовка. Ну представим себе, в какой обстановке это писалось! Середина XIX века, люди читают запоем бульварные романы.

С. Арутюнов

—Рокамболя.

Д. Володихин

— Рокамболя, Эжена Сю читают. И что там, там закончиться так не может, потому что, в принципе, сама обстановка, в которой живут, борются друг с другом, гибнут герои, да и второстепенные персонажи, она чужда христианству. Там христианство иногда выполняет роль, ну, что ли, подмостков какой-то совершенно второстепенной для общей сцены груды антуража. А у Толстого выход из страшного, вроде бы, неразрешимого конфликта — трагический, но светлый. То есть выход к Богу есть. И это составляет очень важную часть, очень важный элемент «Князя Серебряного».

С. Арутюнов

— За это книгу, наверное, и полюбили — за то, что она говорила русскому сердцу такую правду, которую оно само знало и стремилось еще и подтвердить. Вот этот роман подтверждает, что в мире существуют пусть трагические концовки, но светлые. Ведь этот роман просто как-то необозримо человечен. Вот цитата, которую я хотел бы привести, это Серебряный встречается с Иоанном Васильевичем IV, прозванным потом только Грозным. Это первая встреча после долгой разлуки. И вот как он смотрит на него: «Страшную перемену увидел в Иоанне Никита Романович. Правильное лицо его еще было прекрасно, но черты обозначились резче, орлиный нос стал как-то круче, глаза горели мрачным огнем, и на челе появились морщины, которых не было прежде. Всего более поразили князя редкие волосы в бороде и усах. Иоанну было от роду тридцать пять лет, но ему, казалось, далеко за сорок. Выражение лица его совершенно изменилось. Так изменяется здание после пожара — еще стоят хоромы, но украшения упали, мрачные окна глядят зловещим взором, и в пустых покоях поселилось недоброе». Вот когда читаешь эти строки, мне, например, больно их читать, потому что это взгляд друга на того, кто испытал нравственное...

Д. Володихин

— ...потрясение.

С. Арутюнов

— ...потрясение. Вот особенно это... И особенно поэтическая деталь: «Так еще стоит здание после пожара». Только поэт мог точно, вот так, одним броском настичь всю эту цель. Никто так не говорил о Грозном.

Д. Володихин

— Ну что же, если говорить о том, насколько точен был Алексей Константинович Толстой в отборе исторических деталей быта, знакомстве с источниками, то тут надо отдать ему должное: за «Князем Серебряным» видна очень большая подготовительная работа. То есть видно, что человек, ну, не в пример большинству наших современных писателей, авторов исторических романов, действительно погрузился эпоху, действительно прочитал очень много, через себя это провел, и даже зная, что в тех местах, где роман идет мимо исторической действительности, это не ошибка — это творческий ход, который позволяет глубже уйти в истину, о которой пишет Алексей Константинович Толстой. Потому что, в сущности, русская жизнь вертится вокруг Христа. Ближе к Христу — правильно, дальше от Христа — тьма. И вот роман-то, в сущности, говорит о том, что истина эта — вневременная. Вот, господа, она сейчас жива, она тогда была жива, она всегда была жива. Очевидно, об этом он и хотел сказать образованной публике. Как роман был воспринят?

С. Арутюнов

— Конечно же, повествование, в котором сразу же уловили множество аллюзий... То есть нельзя при живом государе, вообще вот в монархических координатах не улавливать аллюзий. Потому что так же, как вот и в случае за Александром Сергеевичем Грибоедовым... То есть чуть выходит «Горе от ума», сразу же по всей России там... и по всей России, и обо всей России толки идут, на афоризмы раскладывают. Здесь вот что. Вот разговор, например, князя с одним из тоже, значит, героев романа, тоже высокопоставленных.

Д. Володихин

— Как его зовут?

С. Арутюнов

— Годунов.

Д. Володихин

— Ну что же, видимо, у Вас там заготовлена цитата? Принимается!

С. Арутюнов

— Да она коротенькая совсем: «Правду сказать недолго, да говорить-то надо умеючи», — говорит истинный царедворец тому, кто не царедворец вообще. То есть князю Серебряному, который говорит: «Ну что ж Вы все молчите? Ведь творится страшное! Посмотрите, что творится во дворах, везде! Они же грабят, они убивают!». Он говорит... И вот эта позиция, которая множество раз еще будет перверсирована в других литературных произведениях: «Умеючи надо правду царю говорить».

Д. Володихин

— А для Толстого «умеючи» — это уже фальшь.

С. Арутюнов

— Абсолютно. И сразу же эта позиция разоблачается самим сюжетом. Вот тот, кто пытался как-то вот говорить...

Д. Володихин

— ...подойти по-умному...

С. Арутюнов

— ...да, подойти по-умному, он... Мы знаем, что Годунов не был казнен хотя бы, да? Но он уходит из романа — как коллаборационист, как человек, который всего себя выказал, и больше о нем говорить не стоит. Вот такое наказание писателя своему герою.

Д. Володихин

— Ну что ж, мы здесь должны вспомнить о том, что Алексей Константинович Толстой, помимо того, что он был автором романов, пьес, был еще чудесным поэтом. Мы об этом поговорим позднее, а сейчас прозвучит еще один его романс — «То было раннею весною». Исполнит его Любовь Казарновская.

(Звучит романс на стихи А.К. Толстого «То было раннею весною».)

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, с восторгом напоминаю Вам, что это Светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час», с Вами в студии я, Дмитрий Володихин, и мы ненадолго прерываем нашу беседу, чтобы вновь встретиться в эфире буквально через минуту.

Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час», с Вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в студии в гостях сотрудник Издательского совета Русской Православной церкви, доцент Литературного института Сергей Сергеевич Арутюнов. Мы продолжаем с ним разговор о судьбе и трудах Алексея Константиновича Толстого. Ну что ж, вот мы забрели на поэтическую поляну, и, конечно, Алексеем Константиновичем создано немало прекрасных стихов. Но сейчас хочется вспомнить, прежде всего, о той жемчужине, которая для православного мистического поэтического творчества была одной из вершин всей дореволюционной литературы России, а потом была забыта по вполне понятным причинам. Но как, кому, когда читать вслух или издавать в советское время поэму, которая посвящена одному из больших христианских святых и названа его именем — «Иоанн Дамаскин»?

С. Арутюнов

— Да, в 1858 году пишется это произведение. Кстати говоря, задолго до вот этой синтетической формы, которой блестяще овладел Блок в «Двенадцати», поэма составлена из разноразмерных стихотворений, каждое из которых может совершенно самостоятельно быть стихотворением как таковым. Есть зачин, есть развитие, есть совершенно какой-то иррациональный, кажется, сначала уход, как будто бы даже от героя, как будто бы изложение сюжета — классическое, правильное, классицистское даже — вдруг уходит, ныряет в самого героя, и его словами движется дальнейший мир. Это пламенный монолог. Куда-то пропадает сюжет, потом он вновь возникает, и кончается поэма на высочайшей, одной из высочайших нот — то, что стало потом романсом «Благословляю Вас, леса!». Это вещь, которая не могла просто покинуть сознание и излиться на бумаге. Конечно же, это один из трудов, сумму усилий для которого трудно даже себе вообразить. «Иоанн Дамаскин» — это действительно жемчужина.

Д. Володихин

— Ну, понятно то, что Алексей Константинович и здесь тоже должен был не только прочитать «Жития Иоанна Дамаскина», не только ознакомиться с его творениями, но и погрузиться в эпоху, потому что там достаточно, в общем, сложная в историческом плане ситуация, когда несколько народов находятся в борении друг с другом, и гений большого литератора и при этом необыкновенно глубоко верующего христианина какое-то время перемалывается в этой борьбе как бы жерновами, наверное, сейчас бы сказали, большой политики. Но вот я не могу сейчас требовать напомнить сюжет. Я понимаю, что...

С. Арутюнов

— Ну отчего же? Я могу...

Д. Володихин

— Не в этом дело! Какой же тут сюжет? Это житие! Напомните житие Иоанна Дамаскина, которое проходит основной сюжетной нитью через поэму Алексея Константиновича Толстого.

С. Арутюнов

— Толстой начинает как раз в тот момент, когда герой находится на пике своей чиновничьей карьеры, можно так сказать, да? Ему доверяет калиф управлять Дамаском. То есть он — губернатор, фактически, так. Вот как начинается поэма, я напомню: «Любим калифом Иоанн. Ему что день — почет и ласка. К делам правления призван лишь он один из христиан порабощенного Дамаска». То есть представить себе это положение... Ну, где-то это и прекрасный Иосиф, которому дается фараоном право управления целым краем. С другой стороны, множество еще аллюзий возникает, но это вот пик славы. И в этот же самый миг герой, как... Кстати говоря, излюбленная позиция Алексея Константиновича — это герой, который умоляет отстранить его от должности, отправить в отставку. Насколько сладостную, неизвестно, но вот на этом пике власти нравственные сомнения начинают одолевать с утроенной, может быть даже, с усемеренной силой. Человека, у которого есть совесть. Потому что мучительно каждый раз сознавать, что твои усилия, может быть, приводят к слишком малому, скромному результату либо действуют вообще во вред. И вот постоянный...

Д. Володихин

— Грубо говоря, ты не можешь спасти, чего бы ты ни делал.

С. Арутюнов

— Что бы ты ни делал!

Д. Володихин

— Для тех людей, о которых ты должен заботиться.

С. Арутюнов

— Да хоть бы даже с машиной времени! Отправляйся каждый раз в позавчерашний день, и все равно ничего сделать нельзя для этих людей, которые гибнут и гибнут себе. И вот тогда вот та же самая фигура повторится в замечательном стихотворении Алексея Константиновича «Садко». Начинается разговор с калифом, долгий разговор, где калиф, кстати говоря, как человек достаточно рационального такого исламистского духа говорит: «А что тебе, собственно?..» Говорит: «Умоляю, отпусти ты меня куда глаза глядят». — «Ну как же так? Ну, может быть...» И, как морской царь Садко, он ему предлагает блага, пробует как-то, в общем, найти какой-то компромисс, но святой неприступен: «Отпусти, правда. Ну, нет больше сил». И отпускается. И над ним в монастыре, куда он в конце концов приходит, строгий очень наместник, который ориентирует его таким образом, что... «Ты пришел в монастырь зачем? Ты пришел затем, чтобы молиться. Следовательно, молись». Но, помимо всего прочего, Иоанн Дамаскин является еще и поэтом. То есть это, конечно, альтер эго Алексея Константиновича, который «не может не петь». «Певец» во многих случаях называется святой. И когда у одного инока случается расставание с жизнью, брат его безутешен. И, несмотря на строгий запрет, святой сочиняет песни, чтобы утешить брата вот этого погибшего инока. И вот этим противлением... Даже... Ну, это внешний сюжет, это житие, но разрешается все это совершенно какой-то вот космическим, совершенно надмирным монологом святого, который поясняет, почему он преступил запрет.

Д. Володихин

— Ну, ему, в конечном итоге, позволили заниматься творчеством.

С. Арутюнов

— Позволили.

Д. Володихин

— И получается так, что Алексей Константинович показывает: ты можешь быть человеком, преданным Богу каждой клеточкой своей, но при этом оставаться блистательным творцом литературных произведений. Одно другому не мешает, тут нет никакого противоречия. И очень важная вещь: сама тема Иоанна Дамаскина — она была бесконечно далека от образованной публики того времени. То есть Алексей Константинович, как и всякий поэт, хотел писать не впустую, хотел обращаться к тем, кто мог стать его аудиторией. Но для этого ему нужно было дать настолько отточенный, настолько совершенный стиль его поэзии, чтобы люди, в общем, совершенно не желающие погружаться в историю старинного христианского богослова и составителя молитвенных песнопений, погрузились бы, потому что Толстой так хорош, что нельзя его не читать. Когда там открываются картины монастыря, природы вокруг него, пещер, все это, в принципе, должно отпугивать. Но Толстой с таким величием, с такой красотой описывает то, что видит Иоанн Дамаскин, пришедший туда, что читатель, каким бы он ни был заскорузлым атеистом, да хоть бы Вольтером каким-нибудь был вторым, тем не менее, все равно, вбирая в себя все это, он погружается и не может оторваться. Это было настолько великолепно с точки зрения чисто художественной, что противу законов самого времени. Оно, в общем-то, обмирщалось, оно уходило дальше, дальше, дальше от христианства и от православия, в частности. Тем не менее, Толстой смог людей заинтересовать этой своей поэмой.

С. Арутюнов

— Были использованы и некоторые приемы, которые видит только, знаете, такой матерый литературовед. Мне с лету удалось уловить несколько центонов, которые в этой поэме есть. Например, когда первая строка читается: «Любим калифом Иоанн», у образованного читателя сразу, той поры — особенно, возникало: «Богат и славен Кочубей». Почему эта фигура, да? Но в той же позиции стоят слова. А ведь эта рифма — «нужен» и «дружен» — она же пушкинская. Вот Иоанн Дамаскин просит отпустить его. «К нему певец: «Твой щедрый дар, о государь, певцу не нужен. С иною силою он дружен». Это же из Пушкина — помните, да? «Волхвы не боятся могучих владык, и княжеский дар им не нужен. Правдив и свободен их вещий язык и с волей небесною дружен».

Д. Володихин

— То есть, иными словами, Алексей Константинович с образованным читателем играл в узнавание?

С. Арутюнов

— Конечно.

Д. Володихин

— Подставлял им Пушкина, говоря то, что «но я всего лишь немного сдвинул тему».

С. Арутюнов

— Да, да! И они прекрасно видели не только рифмы, не только вот эти ритмические центоны — они видели, что идет игра в намек. И им составляло, конечно, огромное интеллектуальное наслаждение разгадывать, а что будет дальше.

А вот дальше он готовил им самую большую ловушку. Это такой пейзаж — вот как Вы правильно отметили совершенно, — такой пейзаж, такая сочность вот этих Божьих даров, которые расстилаются где угодно, за стенами любых дворцов, что читатель уже не мог отстраниться, втянутый в вот эту игру в бисер — в мелкую, в общем, да? — ну, шарады, ребусы, придворная игра. Люди устали от карт и перешли к шарадам после долгого бала. Вот втянутые в это, они настолько вот — можно даже употребить такой, знаете, просто богослужебный глагол — пресуществлялись буквально вот этих прелестей несомненных и уходили, конечно...

Д. Володихин

— Ну, не то, чтобы они прелестей пресуществлялись — красоты Творения они пресуществлялись, может быть.

С. Арутюнов

— Да. Он давал ее в исчерпывающих каких-то масштабах, настолько, что человек не мог оторваться. Я сам испытал этот поразительный магнетизм.

Д. Володихин

— Ну что же, дадим нашим уважаемым радиослушателям возможность послушать фрагмент из поэмы, как раз из ее финальной части, который был превращен в романс «Благословляю Вас, леса!». Исполнитель — Дмитрий Хворостовский.

(Звучит романс на стихи А.К. Толстого «Благословляю Вас, леса!».)

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час», с Вами в студии я, Дмитрий Володихин, и мы с доцентом Литинститута Сергеем Сергеевичем Арутюновым продолжаем разговор о судьбе и творениях Алексея Константиновича Толстого. Ну что же, я думаю, настало время поговорить о Толстом как о драматурге. Ведь ему принадлежит несколько блистательных исторических пьес. И если, кстати говоря, в XIX веке они прозвучали блистательно, то какое-то время, первые десятилетия советской власти, конечно, они не воспринимались. Слишком христианские вещи, слишком они погружены в историю русского народа — даже не государства, а именно народа. А вот впоследствии, ближе к исходу советской эпохи, как бы это правильно сказать... над творческим наследием Алексея Константиновича «развиднелось», и появились постановки, и даже, насколько я помню, был телеспектакль самой, пожалуй, знаменитой вещи, а именно «Царь Федор Иоаннович». Вот о ней-то и поговорим.

С. Арутюнов

— Так получилось, что Алексей Константинович стал, в какой-то степени, уже после своей смерти крестником Московского Художественного театра, потому что первой вещью, которая в нем пошла, была вот эта трагедия — это «Царь Федор Иоаннович». Это 1898 год, я напомню, рождение МХАТа. И вообще у него, конечно, гораздо больше драматургии. А именно, это драматическая трилогия «Смерть Иоанна Грозного» 1866 года. Вот «Царь Федор Иоаннович», собственно, появился спустя еще два года, в 1868 году, и «Царь Борис» 1870 года. То есть вот с периодичностью в два года человек работает над своими драмами.

Д. Володихин

— Вот хотелось бы спросить: до МХТ кто-то ставил его вещи? То есть вот они появились в 60-е годы...

С. Арутюнов

— Да, был ряд постановок.

Д. Володихин

— То есть МХТ просто взял вещь, которая точно шла и привлекала публику?

С. Арутюнов

— Конечно же! Надо учитывать, что вообще основатели МХТ — это были не такие уж простачки. Они, конечно же, взяли пьесу, которая точно будет иметь успех. И, конечно, на открытии театра, плюс, пьеса, которая уже множество раз шла при аншлагах, — конечно, народ повалил. Это был такой, ну, как бы сейчас сказали, маркетинговый ход, мощный ход.

Д. Володихин

— Ну, когда говоришь об Алексее Константиновиче, хочется даже вот от всех этих свинцовых радостей нашей жизни отрешиться. Давайте-ка погрузимся в то, что им создано. В сущности, это вновь обращение к русской старине — к концу XVI века, к временам царя Федора Иоанновича, который правил между 1584 и 1598 годами, унаследовав трон от своего отца Иоанна Грозного. Так вот, смысл-то вещи состоит в том, что Федор Иоаннович, царь, которого половина современников Алексея Константиновича Толстого считала блаженным, а другая половина — блажным, скажем так, и разумная публика, в общем, не очень разбиралась в тонкостях, тем не менее, выведен на позицию центрального персонажа, главного героя. И какие истины он показывает этой самой публике?

С. Арутюнов

— Ну, во-первых, как во множестве вещей, у Алексея Константиновича идет реабилитация человеческая. То есть показывается, неопровержимо показывается мотивация вот этих поступков, мотивация... А мотивация, собственно, одна: верующий человек, человек, верный Христу, будет до последнего поступать по совести. Он, одолеваемый вот теми страстями... А я напомню, это же преддверие Смуты. Это вот его правление — это вот как раз преддверие Смуты, после которого стало на нашей земле разрешаться самое страшное, пожалуй. Не знали больше царя. То есть могли призвать поляка — сослепу, что ли? И вот перед этой Смутой человек столкнулся с такими проблемами, скажем так, перед которыми он — нет, не пасовал. И это показано.

Д. Володихин

— Но действительно показано то, что государь, будучи, прежде всего, христианином, а потом все остальное...

С. Арутюнов

— ...потом — все остальное, и это — позиция...

Д. Володихин

— ...поступал по совести, по вере и по любви.

С. Арутюнов

— ...и по любви. К каждому из своих подданных, потому что так завещано.ж

Д. Володихин

— А человек, который им был погублен, поскольку больше веры в споре он дал другому вельможе (я имею в виду князя Ивана Петровича Шуйского, против которого выступил шурин царский Годунов, оболгал его в глазах царя), и, тем не менее, Шуйский, слушая царя и зная, что конец его собственный близок, не может с ним спорить и кричит, что «я признаю, что ты святой, даже в ошибке твоей видна святость!». И, конечно же, когда Федор Иоаннович облечен огромной властью, и когда в воспоминаниях всех, кто рядом с ним находится, всплывает его отец, который крови пролил столько, сколько об этом сказано в «Князе Серебряном», они удивляются, можно ли быть таким царем, да не глупость ли это! Но, в конечном итоге, выясняется, что это не только не глупость — это, скорее, идеал, который почти недостижим не только в русской жизни, а вообще в мировой истории. А все-таки иногда избранные натуры, люди искренние, до конца преданные Богу его достигают.

С. Арутюнов

— Это совершенно волшебный эффект. Потому что, ну, казалось бы, если уже на тебе такие погоны, такой толщины и с такими звездами, просто ты автоматически отрешаешься от всего человеческого света. Потому что положение обязывает, и множество оправданий...

Д. Володихин

— Государственные интересы...

С. Арутюнов

— Ой, да. Ой, да!

Д. Володихин

— Корпоративные интересы... что там еще?

С. Арутюнов

— «Ничего личного, только бизнес». Вот все эти разговоры, все эти выражения — они преследуют только одну цель: отрешить человека от совести. Когда же он принимает решение, которого ну никто от него не ждет, ну никто, вот тогда: «Ну как же ты мог?». Так?

Д. Володихин

— Да, это так. И Федор Иоаннович, конечно, фигура, которой даже в ошибках, даже в слабостях, тем не менее, читатель сочувствует от начала до конца, потому что такого царя хочется иметь над своей головой, и потому что его очень человечное, очень доброе, милосердное, любовное поведение со всеми окружающими, без исключения, оно вызывает, прежде всего, сожаление о собственных грехах. «Но вот этот царь в такой сложной ситуации мог — чего ж мы не можем, чего нам не хватает?»

С. Арутюнов

— Ой, не говорите, это точно так. Вот желание этого человека не просто видеть перед собой, а жить при нем. Вот это вот то, чего Алексей Константинович достиг своим углубленным и любовным, кстати говоря, размышлением об этой фигуре.

Д. Володихин

— Но, насколько я понимаю, там совершенство было не только смысловое, но и художественное. Люди не зря ходили на «Царя Федора Иоанновича», да и на другие пьесы Толстого. Ну они наслаждались его слогом.

С. Арутюнов

— Они помнили еще, конечно, пушкинского «Бориса Годунова», которого не ставили, но читали. И вот это какая-то, знаете, даже монада вот в лейбницевском смысле, вот это как бы завершение пушкинского идеала. Ну, напомню, тому было 37, но вот «Борис Годунов» — да, это изумительной глубины размышление о самом, в общем, страшном периоде, когда все трещит...

Д. Володихин

— ...по швам, да, и рушится Россия.

С. Арутюнов

— Да, уже рушится. И вот Толстой, который его гениально дополнил. В русском сознании это уже составляло единство и гармонию.

Д. Володихин

— Но там еще, в какой-то степени, было и продолжение пушкинской традиции. Слог Алексея Константиновича как поэта — он по-пушкински прозрачен, ясен и, в то же время, эмоционально насыщен. То есть там чрезвычайно большая часть поэмы посвящена не развитию сюжета...

С. Арутюнов

— Да!

Д. Володихин

— ...а эмоциям героев, их переживаниям, тому, что раздирает их изнутри как клубок жестоких страстей, и тому, как главный герой эти страсти все-таки побеждает, перебарывает, даже не прикладывая каких-то внешне видимых усилий.

С. Арутюнов

— Любимыми местами у слушателей, у зрителей пьесы были как раз вот эти монологи — ну как, собственно, и у Пушкина в «Борисе Годунове», когда вот сам Борис говорит, когда сам Лжедмитрий говорит (будущий Лжедмитрий, тогда еще Гришка Отрепьев), вот когда они говорят. А когда говорит летописец! Вот когда они говорят, когда они исповедуются — это любимые места, это самые эмоциональные вот вершины всего. Ну конечно же, это потрясает. Потому что, собственно, вот модуль русского языка — он универсален, конечно же, но он хочет восходить к чему-то единообразному, наилучшему для восприятия. И вот когда это так, тогда, действительно, рождается великая пьеса. В стихах или в прозе, но это то самое... это тот самый национальный эффект, которого достигал для англичан и для всего мира потом Шекспир, это то самое, чего достигали Еврипид, Софокл и другие античные драматурги, это единение с аудиторией. Потому что единственный язык и единственная форма, которая избирается для общения с ней, идеальны.

Д. Володихин

— Да, действительно, этим инструментом Алексей Константинович владел совершенно, ну, я уж не знаю, как какой-нибудь великий скрипач, у которого в руках инструмент работы Гварнери или Амати. Он виртуозен. И, в общем-то, печально то, что самое развитие нашего русского общества, к сожалению, привело к тому, что творчество этого поистине великого человека, большого классика оказалось оттертым куда-то там на периферию. И на протяжении многих десятилетий, вообще в советское время не воспринималось как что-то серьезное.

С. Арутюнов

— Да его воспринимали как часть Козьмы Пруткова, одной трети — это примерно то же самое, что про Соколова, художника, сказать: «Ну, Соколов ведь — часть Кукрыниксов, ну, и все, он какая-то буква „С“ в конце. А эта вся эта литература, Алексей Константинович, это просто графские забавы». Вот это было все.

Д. Володихин

— Ну так вот, и лишь, наверное, на исходе советской эпохи, сейчас происходит возрождение этой фигуры, ей начинают отдавать должное — то, чего действительно достоин Алексей Константинович. В ряду из трех Толстых до недавнего времени он был третьим. Но, как минимум, для православного человека должен стоять на первом месте. А по совершенству его произведений должен быть, самое меньшее, равным двум другим Толстым.

С. Арутюнов

— Не будем забывать: те двое Толстых — прозаики, а он был поэт.

Д. Володихин

— Он был еще и поэт. Но и прозаик был дай Бог.

С. Арутюнов

— Да.

Д. Володихин

— Ну что же, время нашей передачи подходит к концу. Мне осталось от Вашего имени, дорогие радиослушатели, поблагодарить Сергея Сергеевича Арутюнова и сказать Вам финальные слова. Спасибо за внимание, до свидания!

С. Арутюнов

— До свидания!