Поделиться
У нас в гостях был епископ Выксунский и Павловский Варнава.
Мы говорили о словах Спасителя, что если иметь веру, то можно передвигать горы, какой смысл заключен в эти слова, а также как нужно молиться и почему Господь не всегда посылает просимое. Кроме того владыка Варнава рассказал о своем пути к епископству и о служении в Выксунской епархии.
____________________________________________________________
В. Емельянов
— Здравствуйте, Вы слушаете программу «Светлый вечер». В студии Владимир Емельянов и Алла Митрофанова.
А. Митрофанова
— Добрый светлый вечер!
В. Емельянов
— Мы приветствуем нашего сегодняшнего гостя, с которым проведем ближайший час. Это епископ Варнава Баранов, епископ Выксунский и Павловский, это Нижегородская митрополия.
А. Митрофанова
— Да, мы сразу должны проанонсировать вторую часть нашего эфира. Владыка, если Вы позволите, мы бы очень хотели Вас расспросить о Вашем служении епископа. Вы долгое время были священником. Потом Вас возвели в этот сан, и у Вас это. так сказать, уже новое служение для Вас, да? Вы — из тех, кто возведен в сан епископа в последние годы в связи с тем, что Вы были раздроблены, крупные епархии. Таких, как Вы, много. Мы многих из Вас, к сожалению, не имеем возможности лично пригласить и лично познакомиться. Поэтому Вам сегодня придется за всех отвечать.
Епископ В. Выксунский
— Да, отдуваться за всех!
А. Митрофанова
— Да, да, да. Ну, и там очень много вопросов в связи с этим возникает, потому что часто бывает так, что у людей возникают вопросы, зачем вообще множить сущности, зачем так много епископов. Потом вот так внезапно взяли и нашли огромное количество людей, которых можно в епископы возвести.
В. Емельянов
— «А кто эти люди? — спрашивают иногда миряне. — А кто они? Откуда они взялись?»
Кстати, между прочим, заглядывая в Википедию, прямо скажем, я был удивлен, если так можно выразиться, насколько к людям, обладающим саном, применимо такое слово «карьера» — от заведующего гаража Вы становитесь епископом. Ну, в общем, с одной стороны, фантастическая карьера, если можно так выразиться, а с другой стороны, ну, тоже такой вопрос: а как вот это все у Вас вот так в жизни произошло? Давайте, может быть, с этого начнем?
А. Митрофанова
— Ну, я предлагаю все-таки эту часть разговора... Владыка пока сидит, только смиренно кивает и улыбается. (Смеется.) Спасибо Вам, что Вы нас терпите. Да, это пусть будет во второй части программы.
В. Емельянов
— Хорошо.
А. Митрофанова
— А в первой части... Потому что у нас все-таки для нашего разговора есть инфоповод. И инфоповод — это Евангельское чтение, которое будет 10 февраля в храмах, то есть завтра, очень интересное, про ту самую гору, которую, оказывается, человек может взять и ввергнуть в море. Евангельские чтения звучат так: «Иисус, отвечая, говорит им: «Имейте веру Божию, ибо, истинно говорю Вам, если кто скажет горе сей: «Поднимись и ввергнись в море» и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, будет ему, что ни скажет.
В. Емельянов
— Ну, вот он говорит апостолам об этом, и часто этот отрывок трактуют так, что речь идет исключительно об апостолах. А может ли речь идти о простом смертном человеке, что по вере ему действительно такое вот дастся, вот такая мощь, такая сила?
А. Митрофанова
— Я, честно должна сказать, таких людей не знаю, которые горы двигают. Вот если буквально это понимать. Владыка, прокомментируйте, пожалуйста.
Епископ В. Выксунский
— Ну, конечно, то, о чем говорит Спаситель, имеет значение непреходящее, вечное, и это не метафора, это факт. Надо сказать, что в Евангелии не все нужно понимать буквально, и не каждую притчу Спасителя можно истолковать буквально, как, скажем, притча о домоуправителе...
А. Митрофанова
— Да, неверном управителе, например.
Епископ В. Выксунский
— Да, совершенно верно, тоже. Но, тем не менее, что касается гор, я сразу вспомнил слово с Марком Фраческим — был такой святой, который много лет провел в подвиге, всю жизнь, фактически, провел в подвиге, с юности в пустыне жил один. Я вот не помню, кто-то из святых у него спросил, есть ли вера у христиан, о которой говорил Христос, что верующий сможет гору передвигать. И как он только это сказал, гора начала двигаться с места. Представляете, какая была реакция человека, который с ним встретился?
(Смеются.)
Епископ В. Выксунский
— Но это действительно факт, то есть это даже буквально.
А. Митрофанова
— Это можно воспринять как предание — ну, мало ли, где там что написано.
Епископ В. Выксунский
— Ну, почему предание? Нет, ну, это все-таки свидетельство, которое Церковь знает уже достаточно давно — уже скоро почти 2 тысячи лет. Я не думаю, что это предание. Ну, потом, даже если это не так, даже если можно сказать, что это метафора какая-то, в любом случае, действительно, по вере. Святые воскрешали мертвых? Воскрешали. Мы знаем же такие случаи. Воскресить мертвого, наверное, больше, чем гору сдвинуть, согласны?
А. Митрофанова
— Ну, в общем, да.
В. Емельянов
— Если сравнивать, то конечно.
Епископ В. Выксунский
— Исцеляли больных, неизлечимо больных. Исцеляли и исцеляют. То есть вот это все происходит. Поэтому здесь, наверное, важно понять, что это такой верующий человек, да? Вот это очень важно. Потому что...
А. Митрофанова
— Почему у нас не получается?
Епископ В. Выксунский
— Потому что вообще вера — это такое обширное понятие, которое нужно тоже как-то охватить и умом, и сердцем. С одной стороны, вера — это то, что являет собой церковное предание, это догматическая часть, то, что мы исповедуем в Символе Веры как православные христиане, с другой стороны, это каноническая часть нашей жизни, то есть уставы, правила и так далее. А с третьей стороны, что, в общем-то, наверное, самое главное и самое важное, — это жизнь с Богом. Это постоянный труд над собой.
А. Митрофанова
— Почему это труд? Почему если мы живем с Богом, то это постоянный труд?
Епископ В. Выксунский
— А потому что человек — существо поврежденное. Человек со времени падения Адама и Евы стал существом больным, глубоко больным, поврежденная его природа: ум, сердце, воля — все расстроено. И поэтому для того. чтобы вернуть человеку это единение, эту связь с Богом, восстановить, нужно постоянно работать над собой. В человеке появились страсти, это искаженные добродетели, воля его повредилась, расслабилась, тяготение к злу появилось, к греху, к страстным стихиям — три «С»: сластолюбие, славолюбие, сребролюбие. И все вот это постоянно человеку мешает. Человек — он все время между двух миров, он постоянно выбирает. Он очень сильно подвержен влиянию демонического мира. В то же время, на него действует и мир Божий, мир ангелов. И мы знаем, как трудно подчас, каждый день в нашей жизни мы сталкиваемся вот с этой постоянной борьбой в себе. В нас два человека все время живет — падший наш человек, или, можно сказать, есть дух, есть плоть. «Дух желает противно плоти, полоть желает противно духу», — как говорит апостол Павел. Это все мы на себе чувствуем, если мы, конечно, хоть сколько-то внимательны к своей вообще жизни.
В. Емельянов
— Владыка, а вот так повредиться... Нету ли возможности... Вот все время, когда тебя швыряет из одной стихии в другую, от минуса к плюсу, и ты... Это действительно так, это каждый из нас, сидящих здесь, может...
А. Митрофанова
— Достоевщина на практике такая, да.
В. Емельянов
— ...да, сказать, что вот действительно, просто рвет на части, на две части. Действительно каждый день. Ну, и вот так это все идет, идет, идет всю твою жизнь земную, пока ты здесь находишься, ну, и так можно действительно немножко повредиться?
Епископ В. Выксунский
— Ну, так мы, собственно говоря, и повреждены. И говорят святые отцы, что мы все в прелести находимся, более того. То есть психически мы, вроде, нормальные люди...
В. Емельянов
— Вроде? (Смеется.)
Епископ В. Выксунский
— Вроде, да! (Смеется.) Но духовно мы действительно очень повреждены все. Это первое. Второе: если бы не благодать Божия, конечно, мы все бы давно сошли с ума, тут вообще даже и разговора нет. И вообще, собственно говоря, кто из нас мог бы вообще жить хоть как-то более-менее, это сложное... Нас Бог милует, любит и постоянно бережет, и постоянно охраняет, и мы даже просто себе представить не можем, насколько опасно мы ходим. Кто-то из святых сказал, что спасение наше тоньше волоса.
А. Митрофанова
— Почему? Объясните, пожалуйста.
Епископ В. Выксунский
— Потому что большой опасностью для нашего спасения являемся и мы сами — из-за тяготения своего к злу. Потому что зло, которое есть в нас и которое мы принимаем как образ мыслей, слов, поведения своего, разрушает нас. То есть страсти разрушают человека. В этом смысле они губительны для человека, вот. Один греховный помысел. Как святитель Игнатий Брянчанинов говорит, не так страшно беснование (даже, Вы знаете, такая болезнь есть — беснование), как какой-то один помысел, который может навеки погубить и душу, и тело. Вот такие слова.
А. Митрофанова
— Ужас-ужас! Владыка, вот то, что Вы говорите, это прямо...
Епископ В. Выксунский
— А надо быть поэтому очень внимательным к тому, что мы думаем.
А. Митрофанова
— Это правда. Это правда. Мысли материальны, еще говорят.
Епископ В. Выксунский
— Это называется «помыслы». Это наши мысли, да, совершенно верно.
А. Митрофанова
— Иногда они воплощаются в жизнь, и становится страшно.
Епископ В. Выксунский
— Да.
А. Митрофанова
— Вы знаете, да, если вернуться к этой евангельской цитате по поводу того, что если человек искренне и сильно верит, то может сказать горе: «Сдвинься и ввергнись в море», и она сдвинется и ввергнется в море, я могу из жизни такие примеры привести. Вы знаете, я думаю, что не только я знакома с людьми, которые живут в браке много лет, прекрасные, замечательные люди, очень глубокие христиане, сопоставляющие постоянно себя, вот именно мыслящие себя в контексте жизни с Богом, то есть очень осознанные верующие люди. Не обрядоверие, а осознано верующие люди. И они много лет, например, молятся о ребенке — и ничего, понимаете? И они и подвиги совершают какие-то, и пост на себя берут. Причем, все это очень как бы со смирением с вот таким... Ну, очень внутренне без бунта, очень как-то там смиренно и мудро — и все равно ничего, Вы понимаете? И как тогда это объяснить? Ведь они действительно просят, и глубина веры там колоссальная. И что это такое?
Епископ В. Выксунский
— Ну, есть еще такое понятие, как промысел Божий. И Бог, несомненно, дает человеку то, что полезно для его спасения, понимаете? Господь говорит: «Мои мысли — не Ваши мысли», да? И поэтому «Мои пути — не Ваши пути». Поэтому нам трудно вообще постигнуть промысел Божий. Когда-то что-то нам открывается, а когда-то — нет. Вот, например, почему нет... Казалось бы, муж и жена здоровы, а нет у них детей, не дал Бог детей. А у некоторых, наоборот, казалось бы, и условия такие, что сложно, один за одним рождаются дети, и им очень... Действительно, они подвиг несут, очень тяжелый подвиг, потому что...
А. Митрофанова
— И те, и другие.
Епископ В. Выксунский
— И те, и другие, конечно. Потому что сейчас все труды, связанные с деторождением, с их воспитанием, это огромные материальные и психологические проблемы, у мамы перенапряжение, работать надо много и так далее. Одним Господь дает одно, другим — другое. Что лучше? Ну, Господь — Вы знаете, наверное, как говорят святые отцы об этом, как они толкуют... Они говорят о том, что Бог ставит человека в наилучшие условия с точки зрения его спасения, с точки зрения его будущности, вечности. Понимаете?
А. Митрофанова
— Это такое доверие к Богу надо иметь. чтобы это признать.
Епископ В. Выксунский
— Да! Вот, собственно говоря, это самое главное и есть. А то, что непременно, если человек с верой просит и Бог ему дает, примеров этому очень много. Возьмите...
И еще очень важно: Бог еще дает все-таки за чистоту жизни. Ведь вера, в совокупности если ее взять, это все-таки еще и чистота жизни.
А. Митрофанова
— Чистота жизни — это...
Епископ В. Выксунский
— Почему я говорю, что это труд над собой, и результатом духовного труда над собой является чистота. Такая чистота... Это не значит, что это абсолютная, скажем, бесстрастность. Не все святые были бесстрастными. Иоанн Кронштадтский, если Вы знакомились с его житием, например, был подвержен страсти гнева и время от времени... В его дневниках даже есть, и я помню там, как он кается перед Богом сразу же. И он учил тех, кто к нему приходил за советом, чтобы сразу исповедовались — как только мы согрешили мыслью ли, словом ли, каким-то делом — сразу просили у Него прощения. Он горячо сразу молился Богу и просил прощения. Как в алтаре священник пытался ему помочь, как-то неуклюже получалось, и он раздражился на него. Потом сразу просил... Мир потерял — почувствовал, как он мир потерял, прямо на литургии. Ой, как страшно! — начал молиться и почувствовал... «И я почувствовал, что Бог простил меня». Вот такой был искренней веры человек. Это был такой горячей веры человек.
А. Митрофанова
— «Учил меня признавать свои ошибки».
Епископ В. Выксунский
— То же самое... Да, он... И, я хочу сказать, он был святой человек. По его молитве исцелялись люди. Вы знаете, что когда огромное количество всяких записок ему приносили, разные телеграммы, письма с просьбой об исцелении, о решении какой-то жизненной ситуации и так далее. Он не в состоянии был все прочитать — просто установил свой жертвенник и клал руки на эти все записки, молился, и люди во всех концах России получали духовную помощь. Представляете, это святой... какой вообще силы святой? Вот Вам и гору переставлять. Это уж... Так что все это видите как — за чистоту жизни Господь дает.
В. Емельянов
— Вы слушаете программу «Светлый вечер» на радио «Вера». У нас сегодня в гостях в программе «Светлый вечер» епископ Выксунский и Павловский владыка Варнава. Вы знаете, наверное, владыка, что сейчас очень модно... Да и не сейчас, это давно уже, по-моему, повелось — о чем-то просить высшие силы, Вселенную, Космос. И люди не всегда себе отдают отчет, что они конкретно хотят обратиться к Богу. И есть убеждение, что ты просишь, ты четко формулируешь, у тебя есть четкие планы, четкое желание, и вот чем горячее ты просишь, тем... И все, вроде, как бы получается у этих людей. Вот Алла не случайно привела в пример семейную пару, которая, как мы считаем, правильно живет. Они верующие люди, они ходят на литургию, они молятся о появлении ребенка. И у них не получается.
А. Митрофанова
— Они, главное, живут со Христом. Потому что все остальное уже вторично.
В. Емельянов
— И живут с Богом, да. И, казалось бы, уж кому, как не им. И Вы сказали, что это промысел Божий, возможно. А здесь люди обращаются в Космос, во Вселенную, к звездам: «Хочу вот так сделать», и все у них выходит. Вот парадокс! Как Вы можете это прокомментировать?
Епископ В. Выксунский
— Ну, комментировать сложно, потому что, скажем, надо знать хорошо людей, которые... и знать, о чем они вообще просят, и так далее. Потому что...
В. Емельянов
— Господь им дает по милости своей?
Епископ В. Выксунский
— Ну, во-первых, Господь всем дает по милости, даже когда мы и не просим, бывает, дает, да? А во-вторых, может дать и не Господь. И злые силы тоже могут помогать — смотря что человек просит. Есть же ведь и случаи...
А. Митрофанова
— Сурово!
Епископ В. Выксунский
— Да! Потому что есть случаи даже обращения к силам зла. То есть смотря чего человек просит. Если он добра просит, это одно. Если он просит зла, то это другое, тогда другие силы могут подключаться в этом смысле. Но, опять же, если Бог это попускает, это тоже очень важно.
А. Митрофанова
— А как разобраться, кто помог, какие силы?
Епископ В. Выксунский
— По плодам. По плодам.
А. Митрофанова
— По результатам, в смысле?
Епископ В. Выксунский
— Конечно, конечно, по результатам.
А. Митрофанова
— Ну вот, например, человек искренне просит о квартире. Сложная, допустим, у кого-нибудь жизненная ситуация. И, в общем, до конца не понимает, к каким силам обращается. Просит для хорошего — например, не знаю, рождается третий ребенок и нужно расширять жилплощадь.
В. Емельянов
— Да, а комната — 30 метров, и живут они там вшестером.
А. Митрофанова
— Для хорошего просят, потому что деткам нужно где-то как-то... Отцовский инстинкт или материнский инстинкт. И потом вдруг... И все получается, например, и квартира появляется. И как понять, кто тут помог? То есть, вроде бы, дело хорошее, Господь, конечно, помог. Потом, не дай Бог, что-нибудь случится. Тогда, получается, что это не Бог помог? Вот как с этим разобраться-то?
Епископ В. Выксунский
— Я знаю случаи такие, когда действительно помогал не Бог, но, скажем, «помощь» приходила очень быстро, но «помощь» в кавычках. Потому что враг нашего спасения со своими помощниками, клевретами может только вредить человеку.
Вот пример, пожалуйста, Вам: приходил исповедоваться ко мне один человек, когда я еще был священником, и говорил: «Не знаю, что делать». Прямо явные бесовские нападения на него. Он понял, он прозрел, он пришел на исповедь. Его просто мучают бесы. Мучают каким образом? Это и кошмарные сны, они ему являются, они его постоянно... Он находится постоянно в состоянии такого внутреннего постоянного раздрая, каких-то страхов или немотивированной агрессии. Например, он слышит какие-то сигналы, навязчивые мысли, приказы кого-нибудь ударить, убить. А он... Дело в том, что — что он попросил? Как получилось? Я говорю: «А что, с чего у тебя это все началось? Давай по порядочку, давай цепочку разматывать с самого начала». А когда-то он просто попросил у сатаны, чтобы ему быть чемпионом по восточным единоборствам.
В. Емельянов
— А почему у сатаны, почему не у Бога?
Епископ В. Выксунский
— Ну, вот почему, я сейчас уже сказать не могу.
В. Емельянов
— Нет, просто я так вслух размышляю, пытаюсь.
Епископ В. Выксунский
— Видимо, он попросил у него. Он попросил вот именно у него. Ну, и что? И он очень быстро стал овладевать техникой и стал побеждать, и так далее. А потом у него начались вот эти вещи. Он говорит: «Я иногда даже непроизвольно...» То есть такой вот вид беснования, когда он непроизвольно начинал вот эти всякие движения.
А. Митрофанова
— Ну, то есть Фауст такой, который договор заключил, да?
Епископ В. Выксунский
— Да. Получилось — да, получилось так. И, говорит, «я сейчас страдаю от этого страшно, потому что я чувствую, что меня — все — затягивает в эту воронку черную, инферно, туда. Так вот страшно». Ну, вот я ему, как смог, в общем-то, помог, объяснил там ему все. Ну, опять же, тоже промысел Божий, да?
В. Емельянов
— Владыка, а Вам жутко не становится в таких ситуациях, когда человек приходит и действительно рассказывает эту историю? У меня вообще мурашки по спине.
Епископ В. Выксунский
— У Вас — мурашки, а у нас — благодать Божия, которая помогает все это дело нести. Потому что на самом деле по-человечески это невозможно и трудно. А, знаете, благодать священства — она в этом смысле очень помогает и все покрывает. Иначе это невозможно, на самом деле.
В. Емельянов
— То есть помолились, засучили рукава — и давай работать, да?
Епископ В. Выксунский
— Да, да. Потому что, на самом деле, без благодати Божьей невозможно нести это бремя. Очень сложно.
А. Митрофанова
— Возвращаясь к нашему Евангельскому чтению, смотрите: к той фразе про горы, которые мы можем передвинуть, если будем иметь веру (ну, как мы уже выяснили, тут не всегда есть наше желание — еще и промысел Божий надо учитывать, он может быть иным, не совпадающим с нашим желанием, да?)...
Епископ В. Выксунский
— Конечно. Поэтому когда человек просит, нужно добавлять: «Не как я, Господи, хочу, а как Ты». Помните, как Спаситель? «Господи, да минует Меня чаша сия, если есть воля Твоя. Но не как Я хочу, как Ты». По-человечески умирать страшно. Страшно. Даже Богочеловеку — страшно по-человечески. Но он понимал, что он должен исполнить волю Божию — «не как Я хочу, а как Ты». Вот это очень важно.
А. Митрофанова
— Вот, опять же, тот самый момент доверия какого-то беспредельного к Богу, да?
Епископ В. Выксунский
— Да, да, совершенно верно.
А. Митрофанова
— Фактически, как к каким-то добрым хорошим родителям своим.
Епископ В. Выксунский
— Да. Поэтому, простите, вера — ведь она, понимаете, как у каждого... Просто вот тоже важно понять: как у каждого человека есть мама и папа, вот и вера тоже имеет, можно сказать, и отца, и мать. Стремление к Истине, Правде, и поиск этой Истины, любовь к Истине — это, можно сказать, путь разума в поисках вот этой Истины. Это можно назвать «отцом». А «матерью» можно назвать поиск смысла жизни, когда человек ищет то, что касается то, что касается жизни его души. Он понимает, что то, что он в своей жизни видит, то, что доставляет ему радость, в этом есть некий предел. И за этим пределом уже наступает или равнодушие, или горечь какая-то наступает, послевкусие вот это, потому что это все перемешано с грехом — ну, если взять вот эти страстные стихии. И человек, опять же, чувствует всегда пустоту. Потому что наполниться душа может только Богом. Если есть это у человека — такое вот рождение такой веры, когда он ищет, и разумом, и душой ищет смысл, и находит его, и старается потом не потерять... Важно еще ведь не потерять веру. Можно веру потерять. Почему я говорю, что важна жизнь по вере, труд постоянный над собой — тогда дар веры нашей будет возгреваться в нас, и пламя не погаснет, особенно в наше очень сложное время.
А. Митрофанова
— Возвращаясь к цитате... Просто здесь есть продолжение еще. После того, как речь идет о горе, которую мы можем передвинуть силой молитвы, здесь дальше еще говорится: «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы Отец Ваш Небесный простил Вам согрешения Ваши. Если же не прощаете, то и Отец Ваш Небесный не простит Вам согрешений Ваших». То есть получается, что момент прощения — он один из ключевых. Получается, что если я на кого-то в обиде, то у меня ничего не получится, что бы я там... каких бы прекрасных пожеланий для своих ближних, дальних, для разных людей я абсолютно бескорыстно у Бога не просила. То есть если я на кого-то в обиде, то ничего не получится, да? Это первый момент.
А второй момент: почему встык с вот этим высказыванием про гору, которая может двигаться по молитве человека, сразу идет эта история про прощение? Как это связано друг с другом?
Епископ В. Выксунский
— Ну, это то, о чем мы говорили. Я говорил о чистоте жизни. И необходимое условие чистоты души — это как раз прощение. Дело в том, что подобное притягивается подобным. Нельзя забывать, что человек — это образ и подобие Божие. Бог есть любовь и милость, так? И когда мы прощаем — мы что? — мы тем самым милуем человека. Даже если он очень сильно виноват, а мы правы — это вот самое трудное. Когда мы...
А. Митрофанова
— Но нам всегда кажется, что мы всегда правы, да.
Епископ В. Выксунский
— Да. А бывает даже, мы чувствуем, что не правы, а все равно прощения просить как-то вот бывает... Даже и это бывает. И мы должны понимать, что если мы просим милосердного Бога, мы должны быть Ему благодарны за то, что Он нам прощает, и должны сами прощать. Тем самым мы соединяемся с этой Божественной реальностью, с Богом, с Его любовью, с Его милосердием и получаем, открываем свое сердце, открываем свою душу и получаем от Бога благодать. Понимаете?
В. Емельянов
— Как Вы думаете, сложнее прощать или все-таки просить прощения?
Епископ В. Выксунский
— Да по-разному. Мне кажется, тут сложно сказать.
А. Митрофанова
— Хороший вус.
Епископ В. Выксунский
— Это, знаете, так вот сразу не скажешь, что легче — прощать или просить прощения. В каких-то случаях, я думаю, проще простить. В каких-то, наверное, сложнее прощения попросить. Особенно если это люди, которые облеченные властью, например. Им сложнее просить прощения, особенно у тех, кто является...
А. Митрофанова
— ...их подчиненными.
Епископ В. Выксунский
— ...их подчиненными. Это сложно, и даже с точки зрения... как бы это сказать-то правильно... даже, может быть, не с духовной точки зрения, а с психологической. Потому что все-таки это будет восприниматься как некое такое снисхождение, почти что равносильное какому-то унижению, понимаете?
В. Емельянов
— Вы слушаете программу «Светлый вечер». В студии Владимир Емельянов, Алла Митрофанова, и мы сегодня проводим «Светлый вечер» с епископом Выксунским и Павловским Нижегородской митрополии владыкой Варнавой. Вернемся через минуту.
А. Митрофанова
— Еще раз добрый вечер, дорогие слушатели! Владимир Емельянов, я — Алла Митрофанова, и в программе «Светлый вечер» у нас сегодня епископ Выксунский и Павловский Варнава из Нижегородской митрополии. Владыка, мы тут в первой части этой программы стали затрагивать очень интересную тему, касающуюся Вас лично. Это начальники — подчиненные, иерархия. И понятно, что в жизни Церкви, в церковной жизни, скажем так (точнее), так же, как и в светской жизни эта иерархия имеет место. И у Вас есть свои подчиненные. И Володя задал вопрос о том, легко ли просить прощения, если Вы чувствуете, что что-то было не так. Вы сказали, что это бывает по-разному. А вообще чем принципиально отличается мироощущение епископа от, скажем, жизни, мироощущения обычного человека? Вы же были сначала самым обычным человеком, потом стали священником, а теперь — епископом. Что меняется внутри?
Епископ В. Выксунский
— Вы знаете, человек не всегда замечает те перемены, которые с ним происходят. Обычно со стороны говорят: «Сделай человека начальником, и сразу становится понятным, хороший человек или не очень». Конечно, перемены есть, но мне кажется, что они больше все-таки внешние. Ответственности становится, естественно, больше. Конечно, эта ответственность сугубая, она накладывает отпечаток на всю жизнь человека, на его характер и так далее. Это все так.
С другой стороны, я как-то с самого начала, когда пришел в Церковь (я имею в виду, пришел в Церковь трудиться), я пришел по убеждению. Я работал в школе тогда, и, в принципе, мне работа моя нравилась. Я все-таки из династии педагогов, и поэтому мне как-то...
А. Митрофанова
— Наследственное!
Епископ В. Выксунский
— Да, наследственное. Мне, в принципе, это все нравилось, но когда меня пригласил тогда священник, который вел Закон Божий в гимназии, в которой я преподавал, он сказал: «Нас мало, нас всего 12 человек. Я сразу вспомнил Двенадцать апостолов. Я тогда только-только воцерковлялся. Я крестился в 25 лет, на последнем курсе института.
А. Митрофанова
— Это середина 80-х, то время, о котором Вы сейчас рассказываете?
Епископ В. Выксунский
— Нет, это 1990 год. Я крестился в 1990-м году. Уже после армии поступал в вуз, по окончании я был крещен. Я в гимназии преподавал, и там он мне говорит: «Нас всего двенадцать человек, мы восстанавливаем храм на Волге широкой, на стрелке далекой, храм Александра Невского». Теперь он кафедральный. Тогда он был в руинах. Это самый большой храм, посвященный Александру Невскому, огромный храм. Ну, может быть, не самый большой — не знаю, в Болгарии тоже очень большой храм Александра Невского.
В. Емельянов
— Ну, у нас.
Епископ В. Выксунский
— Но, по-моему, все-таки по высоте самый большой. И я вот, когда пришел, я воспринял, как вот нужно служить людям, нужно служить Богу, и какое дадут послушание, такое... Я уже тогда прочитал какие-то книги, понял, что послушание — это очень важно. Какое дают послушание, такое и надо. И я, собственно, поэтому был... Меня батюшка еще спросил тогда: «Ну, вот сейчас есть нужда в том, чтобы помогать старосте. Потом есть нужда куда-то ехать, везти пиломатериалы. Потом есть потребность, чтобы помогать торговлю развивать». Я ездил, так как права были только у меня... Нам подарили автомобиль тогда, такой большой ЗИЛ-133...
В. Емельянов
— Ух!
Епископ В. Выксунский
— ГЬЯ — это большой такой, «крокодил» его называли, такой длинный.
В. Емельянов
— С дизельным топливом, да? С дизельным двигателем.
Епископ В. Выксунский
— Да. Вот я на нем ездил по Москве...
А. Митрофанова
— На «крокодиле», да? (Смеется.)
Епископ В. Выксунский
— На «крокодиле» на этом, да.
В. Емельянов
— Глядя на Вас, я сейчас даже просто не могу себе представить эту картину визуально.
Епископ В. Выксунский
— Да. Но я, вообще-то, водитель профессиональный по своей первой специальности, а потом уже педагог. Я после армии уже поступал в институт. И так получилось, что я, в общем-то, до 1999 года, с 1992-го по 1999-й был завгаром и, в то же время, ездил постоянно в командировки. И вот я таким образом... Меня батюшка тогда спрашивал: «Ты все-таки... Высшее образование как-то тебя не?..» Я говорю: «Ну, есть потребность такая в Церкви, какая разница, какое у тебя образование?» И я до сих пор так воспринимаю, как послушание. Тем более, с тех пор, как я стал монахом (монахом я стал по благословению архимандрита, тогда еще здравствующего, Иоанна Крестьянкина)... С тех пор, как я стал монахом, я просто это воспринимаю как послушание — игуменство, архиерейство. Мы уже своей воли не ищем, живем по послушанию. Есть потребность у Церкви такая — ну что же, буди благословенна. Потому что вопрос о достоинстве — недостоинстве, наверное, для меня не стоит. Мы все абсолютно не достойные никаких даров Божий. Но желание послужить Богу, послужить людям мною как-то двигало и движет до сих пор. Поэтому я, сильно честно сказать, не различаю одно послушание и другое. Богу все нужны — и водители, и тот, кто хорошо убирается, и тот, кто за компьютерами следит, и тот, кто...
В. Емельянов
— ...в студии сидит.
Епископ В. Выксунский
— Да, в студии сидит. И кто управляет...
А. Митрофанова
— (Смеется.) Скромно надеемся так, да?
Епископ В. Выксунский
— ...и служит, да, и монашествующими...
А. Митрофанова
— Вот смотрите, Вы, когда отвечаете на вопрос о епископском служении, Вы говорите: «служение, послушание». А как же власть, например? Ну, власть же. Вам дано в подчинение много священников, много приходов, в приходах — прихожане. И это все — люди, которые Вам подчиняются. Почему Вы об этом не говорите?
Епископ В. Выксунский
— Они тоже находятся в послушании. (Смеется.)
А. Митрофанова
— А, они — в послушании Вам?
Епископ В. Выксунский
— (Смеется.) Да. Церкви, конечно, в моем лице.
А. Митрофанова
— Это же другое измерение?
Епископ В. Выксунский
— Церкви? Да. Ну, с одной стороны, другое, с другой стороны, не очень. Все равно это тоже послушание.
Вопрос-то, собственно, в чем? В чем вопрос-то?
А. Митрофанова
— Что у епископа есть власть, а власть — это бремя.
В. Емельянов
— Бремя власти — это тяжело?
Епископ В. Выксунский
— Ну, конечно, тяжело. Конечно, тяжело бремя власти. Бремя власти — это тяжело в плане ответственности. Потому что ошибка, твоя ошибка — если ты просто человек и отвечаешь, скажем, только за свою семью — может быть серьезной, но все-таки она распространяется только на ближайший круг людей. А здесь, конечно, серьезная ошибка — значит, серьезный урон будет нанесен многим-многим людям. И наоборот. Поэтому, конечно, ответственность — это самое, наверное, серьезное бремя, бремя ответственности. Надо очень хорошо... Надо очень много молиться, надо действительно жить духовной жизнью, иначе ничего не добьешься хорошего. Можно быть хорошим администратором, но нужна молитва. Можно, знаете как, по-человечески рассудить — ну, как вот, знаете, скажем, топ-менеджер какой-то там. Какой-то руководитель в миру какой-то корпорации, организации знает все, как это все расставить, людей и так далее, но все равно духовно управлять — это совершенно другое. Здесь нужна молитва. Нужно просить у Бога помощи, нужно понимать и церковную жизнь вообще, чем живет приход, чем живет каждый священник. Чем живет монастырь, современный монастырь. Потому что это, извините, не те монастыри, о которых мы читаем в патериках. Это совершенно другое.
В. Емельянов
— Ну вот хорошее сравнение с топ-менеджментом, потому что получается, что хороший, вменяемый топ-менеджер, который ценит и корпорацию, на которую он работает, и людей, которые работают на корпорацию, он же тоже должен быть в курсе работы каждого отдела.
Епископ В. Выксунский
— Конечно.
В. Емельянов
— Он должен быть в курсе жизни руководителя каждого отдела — может быть, ему там где-то помочь материально, может быть, детей куда-то там отправить. Нормальный руководитель, человек. То есть что тогда отличает-то? Ну вот кроме — вот Вы говорите, молитвы и?..
Епископ В. Выксунский
— Ну, Церковь — это же ведь организм-то...
А. Митрофанова
— ...не совсем земной.
Епископ В. Выксунский
— ...богочеловеческий, понимаете? И поэтому мы-то ведь решаем главный вопрос — вопрос спасения душ человеческих, вопрос спасения паствы. В этом смысле ответственность-то большая. В этом кардинальное различие.
А. Митрофанова
— То есть, иными словами, Вы можете повредить человеческой душе какими-то своими?..
Епископ В. Выксунский
— Да, в этом-то... Конечно, конечно!
А. Митрофанова
— Вот за это как раз очень переживаешь всегда, да.
Епископ В. Выксунский
— Конечно, конечно.
А. Митрофанова
— Это правда. Вы знаете, но если...
Епископ В. Выксунский
— Ошибка вот просто — ошибка хирурга или ошибка священника. Понимаете, да?
А. Митрофанова
— И то, и другое очень серьезно.
Епископ В. Выксунский
— И то, и другое серьезно.
В. Емельянов
— И то, и другое происходит в жизни.
Епископ В. Выксунский
— Да, и то, и другое происходит.
А. Митрофанова
— Действительно страшно.
Епископ В. Выксунский
— Да, да. Поэтому конечно. И ошибка архиерея. Поэтому, конечно, тут вопрос вот именно в этом.
А. Митрофанова
— Смотрите, даже самый лучший топ-менеджер, руководитель и прочее, прочее все равно имеет вокруг себя людей, которые им рано или поздно окажутся недовольны. Я знаю, что бывает такое — и священники недовольны архиереями. Вы имели большой опыт священнического служения. Я не задаю вопрос о том, как у Вас, каким было Ваше отношение к архиерею. Я задам вопрос, учитываете ли Вы тот опыт и те свои ощущения, когда сейчас уже возглавляете епархию? Как на Вас смотрят священники, как выстраивать с ними отношения с учетом Вашего священнического опыта? Помогает он вообще, этот опыт?
Епископ В. Выксунский
— Конечно, помогает. Он помогает понять как раз священника. И мне еще, как монаху, очень важно: помогать понять и монаха. Потому что у меня еще пять монастырей в епархии — один мужской и четыре женских. И вот недавно мы открыли еще один монастырь. Прямо вот новая община, новоиспеченная, новоиспеченная игуменья. И вот здесь-то, на мой взгляд, опять же, наиболее благоприятная в этом смысле духовная атмосфера. Потому что женские монастыри — это особая такая, так сказать, тема.
А. Митрофанова
— Это непростая тема, надо сказать, да, да.
Епископ В. Выксунский
— Да, непростая. Так что очень помогает, конечно, этот опыт. Ну, я, конечно, не скажу, что я уж очень такой опытный священник. Но в 1999 году был рукоположен — казалось бы, это уже было в прошлом веке, да? (Смеется.)
А. Митрофанова
— В прошлом веке.
Епископ В. Выксунский
— Но все-таки не так уж и давно. Все-таки есть люди, священники, которые по 30-40 лет служат.
В. Емельянов
— А почему вот Вы в два голоса сказали, что женский монастырь — это такая «особая тема»? Вот мне интересно просто.
А. Митрофанова
— (Смеется.) Решил докопаться!
Епископ В. Выксунский
— Ну, женский характер, знаете. Женский, так сказать, да... Это очень...
А. Митрофанова
— Женский темперамент, женские особенности. Мы же не логически мыслим часто.
В. Емельянов
— Часто! (Смеется.)
А. Митрофанова
— Мы часто поступаем по эмоциям. А когда сталкиваются эмоции двух разных людей, то иногда это бывает так. что тушите свет. И, к сожалению, поскольку мы все люди, это имеет место не только в нашей обыденной жизни, и в семьях, и так далее — это имеет место, в принципе, везде, где люди. В том числе, иногда бывает и в монастырях. Поэтому в женских монастырях с этим, как мне кажется... Простите, владыка, я за Вас ответила на вопрос. (Смеется.)
Епископ В. Выксунский
— Правильно, правильно. Да, так оно и есть.
В. Емельянов
— Нет, мне просто интересно было, поэтому... Спасибо большое Вам!
Епископ В. Выксунский
— Женское естество — это больше выразитель чувств, чувства, мужское все-таки — больше рационального начала. Поэтому в мужских монастырях немножко попроще — нет такой мелочности, нет такой вот... Хотя я не говорю, что все там безоблачно — тоже всякое бывает. Но все-таки в женских монастырях больше вот этой вот... Иногда разбираешь какие-то конфликтные ситуации — почему сестры никак, и понимаешь, что из-за мелочей. Вот что-то кто-то поставил, «это мой нож, а это мой нож». Две хозяйки на кухне — там все уже, проблемы. Ну, и так далее. Вот из-за какой-то такой...
В. Емельянов
— Угу. Все, я понял. Теперь я понял.
Епископ В. Выксунский
— Да.
А. Митрофанова
— Но я предлагаю в эту тему...
В. Емельянов
— Однако...
Епископ В. Выксунский
— Ну, как в семье, Вы знаете — муж не может понять, почему жена на него ругается. Ну подумаешь — штаны бросил, там, где-то не там. Ну, что-то какая-то...
А. Митрофанова
— (Смеется.)
В. Емельянов
— Но это же нормальное, обычное дело!
Епископ В. Выксунский
— Да, да! А для нее это катастрофа просто!
В. Емельянов
— Ужас.
Епископ В. Выксунский
— Устроение разное.
А. Митрофанова
— Да, она нудит и нудит: «Вынеси елку», да «Вынеси елку!». (Смеется.)
Епископ В. Выксунский
— (Смеется.) Да, «вынеси елку»!
В. Емельянов
— А знаете, почему? Я Вам могу сказать. Потому что для женщины дом — это поле боя, на самом деле. Потому что здесь у нее должно быть все идеально. Все по полочкам, значит, здесь все протерто. А для мужчины дом — это пещера, куда он приходит отдыхать просто.
А. Митрофанова
— (Смеется.) С добычей!
Епископ В. Выксунский
— Отдыхать! (Смеется.)
В. Емельянов
— Нет, сейчас, подожди. Отдыхать просто от навалившегося. Просто укрыться. Поэтому вот эти все «пиломатериалы» в виде жены: «Вот сюда положи, вот это елку вынеси, вот это, вот это, вот это...» — вот это вот...
(Смеются.)
А. Митрофанова
— Да, Володя...
В. Емельянов
— Что — «да, Володя»?
А. Митрофанова
— Нет-нет, ничего! (Смеется.)
В. Емельянов
— Я из собственного опыта, может быть! (Смеется.)
Епископ В. Выксунский
— (Смеется.) Он у всех мужчин одинаковый. Причем, у всех мужчин одинаковый.
А. Митрофанова
— Вы знаете, да, хотелось бы вернуться все-таки к теме Вашего епископского служения. Когда я читала Вашу биографию, обратила внимание, что в 2012-м году Вас отправили на курсы повышения квалификации для новопоставленных епископов. Вот я прямо, знаете, как сразу увидела...
В. Емельянов
— Очень интересно. «Курсы повышения квалификации». (Смеется.)
А. Митрофанова
— Да. Вы тогда как раз недавно были возведены в сан епископа, если я правильно понимаю, да?
Епископ В. Выксунский
— Помню, да, да.
А. Митрофанова
— А расскажите, пожалуйста, что это за курс? Это вот как раз для тех самых молодых епископов, которых только-только, да?..
Епископ В. Выксунский
— Да, да, совершенно верно. Потому что епископ сталкивается с неведомым для себя еще пока...
А. Митрофанова
— ...миром.
Епископ В. Выксунский
— ...миром и полем деятельности. И поэтому более опытные архиереи и специалисты в областях управления, еще каких-то, делятся своим опытом. Читают лекции какие-то установочные и так далее, чтобы, ну, хотя бы ввести в курс дела. Как по образованию, как взаимодействовать, например. Ведь Церковь расширяет свою миссию постоянно и взаимодействует с обществом, с государственными институтами и так далее.
А. Митрофанова
— С больницами, с домами престарелых, да...
Епископ В. Выксунский
— В сфере образования, в сфере социального служения, молодежного служения и так далее. Поэтому, чтобы нам быть информированными и чтобы понимать, как законодательство в этой области работает, чтобы понять, какие особенности, какая специфика работы там, например, в исправительных учреждениях, в армии и так далее... Так что вот это все...
А. Митрофанова
— Это все давалось Вам на курсах?
Епископ В. Выксунский
— Да, это все нам давалось, чтобы нас как-то вот... Все это и касается нашей внутренней жизни, церковной, и взаимодействия Церкви с обществом, с государством.
А. Митрофанова
— А интересно, не говорили ли Вам там, например, о том, как может измениться Ваша жизнь со Христом? Или это не имеет отношения, вот эта духовная часть, к тому, что меняется служение — там, был монахом, потом игуменом, епископом? Вот об этом не говорили Вам? Вот только административные?..
Епископ В. Выксунский
— Не знаю. А что значит — «изменятся отношения с Христом»?
А. Митрофанова
— Может быть, труднее станет жить.
Епископ В. Выксунский
— Со Христом отношения у нас всегда должны быть самые-самые тесные. Поэтому священник то, мирянин ли то или архиерей, он должен стараться непрестанно молиться, как призывает апостол Павел, всегда радоваться. Нужно стараться, если ты священнослужитель, чаще литургисать, потому что литургия дает силы — это я по себе знаю, дает силы для того, чтобы совершить то, что должен, в течение дня. И Господь вразумляет и просвещает. И, самое главное, можно вспомнить здесь слова известного подвижника Афонского Софрония Сахарова. Когда архимандрит Ефрем, игумен Ватопедского монастыря, беседовал с ним, он ему сказал, что современные люди имеют очень сильно ослабленную природу. И постоянной связи с Богом они не могут поддерживать. Ну, связь перед Богом и с Богом поддерживается при помощи молитвы. Поэтому очень важно служение Божественной литургии. Важно частое причащение Святых Христовых Тайн. Вот эта литургическая жизнь Церкви очень помогает православному христианину, тем более, епископу, конечно. Поэтому богослужение — это все само собой. То есть здесь каким-то особенным опытом делиться — тут, наверное, уже немножко другие нужны курсы. Для этого нужно ехать куда-то или на Афон, или в наши российские монастыри, где есть опытные архиереи и опытные священники, где можно действительно духовно как-то там получать какой-то духовный опыт. Я вот, например, езжу на Афон, раз в полгода где-то стараюсь посещать и русский Свято-Пантелеймонов монастырь, и монастырь Ватопед. Это, скажем так, заряжает подсевшие духовные «батарейки», и на какое-то время хватает — там действительно погружаешься в стихию молитвы, и это, так сказать, поддерживает очень. Вот таким образом.
В. Емельянов
— Вы слушаете программу «Светлый вечер». У нас сегодня в гостях епископ Выксунский и Павловский владыка Варнава Баранов. Владыка, скажите, пожалуйста, а вот когда стало понятно, что Вы, наверное, станете епископом, Вы желали этого, хотели этого?
Епископ В. Выксунский
— Нет.
В. Емельянов
— Не хотели?
А. Митрофанова
— А почему?
В. Емельянов
— А вот Вы знаете, я в связи с чем спросил? Просто Вы упомянули апостола Павла, который сказал, что кто желает стать епископом, доброго дела желает. И вот в связи с этим хотелось спросить: несмотря на все трудности, о которых Вы сказали, по поводу ответственности — ну, просто нет смысла заново перечислять и тратить на это время, — значит, на этом поприще, соответственно, какое-то особое от Господа утешение даруется?
Епископ В. Выксунский
— Ну да.
В. Емельянов
— А какое?
Епископ В. Выксунский
— Вы знаете, когда я был священником, я не очень понимал литургию архиерейским чином, например.
А. Митрофанова
— Не любили?
Епископ В. Выксунский
— Зачем это архиерей посреди храма, его одевают, понимаешь, тут, как-то все это долго, все это затягивается. И так вот слишком много этой пышности, помпезности.
А. Митрофанова
— Ну, кстати, многие это не понимают.
Епископ В. Выксунский
— А мне как-то казалось всегда, что молиться нужно где-то тихо, если храм, то должен быть небольшой. Лучше всего деревянный, чтобы было уютно так это, спокойно, лампадочки горят так, и ты молишься, и так, чтобы пение было, которое не отвлекает от молитвы. А здесь как-то много рассеяния, много народу и так далее. Да, я сам стал служить архиерейским чином — я понял, я почувствовал полноту, литургическую полноту именно архиерейского служения. Я ее действительно почувствовал. Вы знаете, благодать, которая дается в служении литургии, особенная благодать, и тот, кто ее пережил, переживает эту благодать, тот знает. Я не могу сказать, конечно, что я вот так уж очень опытен, и, тем не менее, Господь как бы дал почувствовать эту полноту именно в литургии. Поэтому я люблю служить архиерейским чином. Теперь идиша(?) как-то больше мне стала она понятна. Это, кстати, древний чин литургии. И то, что на середине храма начинает совершаться она, и вход тогда логичен. Потому что когда из алтаря выходишь, чтобы опять туда войти, не совсем логично, да?
В. Емельянов
— Угу.
Епископ В. Выксунский
— Так что в этом смысле Господь утешает как-то особенно.
В. Емельянов
— Я почему вот так дотошно спрашиваю...
Епископ В. Выксунский
— Да-да-да, я понимаю, да...
В. Емельянов
— Потому что мне-то, скорее всего, наверное, в жизни не удастся вот этого ни почувствовать, ни умом понять. А мне это очень интересно. Я поэтому вот так дотошно спрашиваю Вас.
А. Митрофанова
— Владыка, я слушаю Вас — Вы такой простой человек, вот судя по тому, как Вы отвечаете. А у Вас не возникает в связи с Вашим епископским саном чувство, может быть, неловкости, что вот люди... Ведь у нас же очень любят... Батюшек очень любит, а владык-то уж прямо совсем вот любят. Я просто знаю, как обычно женщины: «И владыка приедет», и начинается, там — пирожки-шанежки там какие-то, значит, вот все на свете. Потом, во время богослужения, тот пример, который Вы о литургии привели, когда Вам подносят облачение разные люди, сразу несколько человек Вас одевают и так далее, вот это все движение вокруг Вас и связанное с этим — как к этому Вы относитесь? Это спокойно воспринимается или, может быть, вызывает какое-то чувство неловкости, может быть, не знаю?
В. Емельянов
— Или, наоборот, удовольствие?
А. Митрофанова
— Или, наоборот, ощущение — да, да — «приятно»?
Епископ В. Выксунский
— Ну, удовольствия так особо нет.
В. Емельянов
— Даже пирожки?
Епископ В. Выксунский
— Это рабочий момент. Литургия — это такой духовный труд, поэтому я слежу за тем, чтобы все было правильно, чтобы все было четко, вовремя. Я люблю, чтобы было все, как сказать...
В. Емельянов
— Как положено.
Епископ В. Выксунский
— Да, как положено. И поэтому я чаще бываю в некоем таком немножко раздражении, потому что все время что-то не так дают, и так далее, и так далее. (Смеется.) Поэтому для меня главное — быть спокойным. Потому что я уже знаю, что враг обычно искушает в начале литургии, сильно используя наши немощи. И для того, чтобы, понятно, мы потеряли мирное духовное устроение, которое возможно только... служить литургию правильно, чтобы действительно эту благодать почувствовали люди и чтобы ты благодать почувствовал. Поэтому я больше борюсь с раздражением, когда начинается литургия, чтобы мне, так сказать, ни на кого не рявкнуть, как вот Вы говорите, чтобы все было нормально.
А. Митрофанова
— Интересно, да. Ну, а окружающие все-таки? Вот смотрите, Вы приехали в новую епархию. Люди Вас там не знают. Вы — только что возведенный в сан епископа монах. И как Вы выстраиваете отношения там, у себя на местах, в епархии? Как к Вам люди относятся? Как священники Вас восприняли? Это же очень интересно — в связи с огромным числом недавно рукоположенных, возведенных в сан епископов — узнать, а как вот это все выстраивалось на местах.
Епископ В. Выксунский
— Ну, вначале, скажем, многих священников я знал, то есть будучи еще священником. Со многими, с большим количеством познакомился, только когда стал архиереем. И отношение духовенства, конечно, было неоднозначное вообще к этой, скажем, реформе.
А. Митрофанова
— Реформе, да.
Епископ В. Выксунский
— Да. Это серьезная церковная реформа, понятно. Только я бы здесь, наверное, немножечко сделал бы поправочку: это не деление епархий, а, можно так назвать это, «разукрупнение».
А. Митрофанова
— Да, было это слово, фигурировало.
Епископ В. Выксунский
— Да, да. И «увеличением количества епархий» — было бы правильно. Потому что «разделение» — это как-то вот слово, которое немножечко так не совсем с церковным нашим лексиконом, да и вообще с пониманием того, что происходит в Церкви, вяжется.
Отношение было неоднозначное: «А зачем вот еще один архиерей? Вот это уж теперь...» Всегда же, знаете, подчиненные — когда подальше... Как говорится, «подальше от архиерея»...
А. Митрофанова
— (Смеется.) От начальства, да!
В. Емельянов
— Да, да.
Епископ В. Выксунский
— «Подальше от начальства — поближе к кухне».
В. Емельянов
— Поближе к приходу.
Епископ В. Выксунский
— Да, к приходу. А тут вот получается, что... Но со временем — не знаю уж... Ну, я беседовал со священниками, с которыми у меня доверительные отношения, они говорили, что «да, вот теперь мы понимаем, что это действительно важно — чтобы мы были ближе к архиерею, и архиерей был ближе к нам. И для меня очень дорого, когда священники говорят: «Мы почуяли, чувствуем в Вас отца». Понимаете? Это дорогого стоит.
В. Емельянов
— Да конечно!
Епископ В. Выксунский
— И когда ты сам, сам начинаешь чувствовать и понимаешь... Ну, это духовное отцовство, конечно, потому что я младше многих из них. Понимаешь, что действительно это нужно. Я сам чувствую и вижу, что эта реформа была необходима. Потому что у нас сильная митрополия Нижегородская, вообще епархия Нижегородская была сильная, потому что у нас очень сильный архиерей — владыка Георгий, прекрасный организатор. Его можно назвать «владыкой-строителем».
А. Митрофанова
— Строителем, да, да.
Епископ В. Выксунский
— А строителем — в большом смысле, скажем, в смысле широком. Потому что это не просто то, что он храмы восстанавливает и строит новые, а то, что он вообще строит церковную жизнь — и гимназии здесь, и образование, и взаимодействие с властью, и много-много таких интересных проектов там. И он очень поддерживает сейчас и журнал «Фома» — очень сильно поддержал в свое время, и создание нашей — знаете, есть «Эгогол» — это наше нижегородский, как бы это правильно сказать-то...
А. Митрофанова
— Нижегородское, да...
В. Емельянов
— Ресурс.
Епископ В. Выксунский
— Ресурс свой, да. У нас и радио, и телевидение, и так далее. Поэтому... Ну, много. Но, тем не менее, один человек — представляете, да? — когда 500 приходов и огромное количество районов, этим всем управить одному человеку просто невозможно...
В. Емельянов
— Нереально, да.
Епископ В. Выксунский
— ...и нереально. Даже если у тебя есть вертолет. Это просто нереально.
В. Емельянов
— И даже если у тебя в сутках 36 часов.
Епископ В. Выксунский
— Да. А он действительно работает — я просто знаю, как он работает. И он меня вызывал к одиннадцати, к нему я приходил на прием где-то уже к двенадцати...
В. Емельянов
— ...ночи?
Епископ В. Выксунский
— И заканчивали мы с ним в два часа. И так почти каждый день. Я удивлялся, сколько у человека вообще энергии. А утром он уже где-то служит или куда-то летит уже, куда-то передвигается. Но и то не в состоянии — сами понимаете. Поэтому когда все-таки теперь в составе митрополии четыре епархии, и у каждого епископа правящего теперь, грубо говоря, по 10, по 8 районов, по нескольку районов, то уже легче. Там, скажем, уже не 500 приходов, а вот у меня, например, их около 100 — там, 96, если точно. И священников все-таки не 500, а где-то 120, 127, по-моему, у меня вот так. То есть уже проще, уже легче.
А. Митрофанова
— То есть Вы, чисто теоретически...
В. Емельянов
— Ну все равно, целый актовый зал получается, да!
Епископ В. Выксунский
— Ну, все равно много.
А. Митрофанова
— Ну да...
Епископ В. Выксунский
— Все равно. да. Все равно. Я даже иногда шучу, что да, викарна(?) мне не хватает, не успеваю.
(Смеются.)
А. Митрофанова
— То есть, в смысле, секретаря, фактически, такого, да?
Епископ В. Выксунский
— Хотя... (Смеется.)
А. Митрофанова
— Получается, что Вы, теоретически, трижды в год можете каждый приход посещать?
Епископ В. Выксунский
— Да.
А. Митрофанова
— Общаться там с людьми, выяснять, что им нужно, чем они довольны, чем они недовольны. Вот эта коммуникация — она существует? Это не миф? Она действительно есть — что епископ близок к народу, и он вместе с народом заодно, и какие-то вопросы готов решать, приехать на место, разобраться?
Епископ В. Выксунский
— Конечно, конечно.
А. Митрофанова
— Да?
Епископ В. Выксунский
— Хотя все равно не хватает времени. Вот чтобы до каждого прихода... Вот я за эти четыре года прямо до каждого прихода еще не доехал. По основным, по самым многочисленным — да, и по нескольку раз в год, конечно, я бываю. А вот прямо до каждого прихода — конечно, нет. Просто не успеваешь.
А. Митрофанова
— Впереди еще много лет служения. Спасибо Вам за этот разговор!
В. Емельянов
— Да, действительно, спасибо большое! Вы знаете, я сейчас такую личную немножечко нотку привнесу. Я, когда шел сегодня на программу, а точнее, знал, что Вы придете к нам в гости, думал: «Боже мой, Боже мой, епископ придет на программу «Светлый вечер»!» У меня никогда не было подобного рода общения с таким чином, скажем. И я, честно говоря, немного нервничал. А заканчивая сегодняшний разговор, я тоже хочу Вас поблагодарить за абсолютно человеческое, простое и очень такое доступное и хорошее общение, которое оставило у меня прямо очень приятное впечатление. И как рукой сняло все мои тревоги по поводу того, что я сегодня буду говорить с самим епископом. Спасибо Вам большое! У нас сегодня в гостях был епископ Варнава, епископ Выксунский и Павловский Нижегородской митрополии.
А. Митрофанова
— Спасибо Вам большое! До свидания!
Епископ В. Выксунский
— До свидания!
Послание к Ефесянам святого апостола Павла
Поделиться
Еф., 221 зач., II, 14-22
Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Понимаем ли мы, для чего на самом деле нужно приходить в Церковь? Ответ на этот вопрос прикровенно звучит в отрывке из 2-й главы послания апостола Павла к Ефесянам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 2.
14 Ибо Он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду,
15 упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир,
16 и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем.
17 И, придя, благовествовал мир вам, дальним и близким,
18 потому что через Него и те и другие имеем доступ к Отцу, в одном Духе.
19 Итак вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу,
20 быв утверждены на основании Апостолов и пророков, имея Самого Иисуса Христа краеугольным камнем,
21 на котором все здание, слагаясь стройно, возрастает в святый храм в Господе,
22 на котором и вы устрояетесь в жилище Божие Духом.
Недавно, во время беседы со школьниками, меня спросили о смысле жизни. Отвечая, мне было важно показать, что ответ возможен на двух уровнях: относительном и абсолютном. На первом существуют разные ответы, потому что каждый может выбрать свой путь, свою профессию, любовь к которой позволит ему много лет просыпаться по утрам и приниматься за дело, которое считаешь своим, которое знаешь и любишь. Однако на другом уровне за всяким бытовым смыслом, который мы выбираем, должен существовать смысл абсолютный, который позволяет не отчаиваться во время трудностей и всегда находить опору. Попытка дать один единственный ответ на вопрос о цели прихода в храм может показаться такой же невозможной, как и попытка ответа на вопрос о единственном смысле жизни. В наши дни мы настолько привыкли к тому, что каждый человек имеет право на своё мнение, что единственный ответ, который сразу приходит на ум звучит так: каждый приходит для чего-то своего. И всё же, за всеми частными ответами, которые звучат, есть один, который сообщает нам сегодня апостол.
В сегодняшнем отрывке из послания к Ефесянам Павел пишет о Христе, который объединил в Себе иудеев и язычников, разрушив существовавшую между ними преграду. Чтобы нам лучше понять восторг апостола, стоит просто представить себе жизнь, в которой ни у кого нет врагов и даже людей, которые испытывают к кому бы то ни было неприязнь. Более того, дело не только в уничтожении вражды между людьми, но и в преображении отношений с Богом. После грехопадения люди восприняли Его как грозного и исполненного гневом, но в Воплощении Он пришёл к ним с милостью и прошёл через опыт смерти, чтобы объединить в себе всех: даже живых и мёртвых, всем открыв возможность воскресения к вечной жизни.
Но как же приобщиться этой жизни, которая закончится не смертью, а воскресением? И будет наполнена не враждой, но любовью? Апостол отвечает на этот вопрос так: надо поверить в Иисуса Христа как в краеугольный камень, на котором строится вся наша жизнь. В то же время саму жизнь надо увидеть не как что-то отдельное от жизней остальных людей, но как общую жизнь тех, кто стал согражданами святых и своими Богу. При этом местом, в котором оказывается возможно это примирение и приобщение этой божественной жизни и оказывается Церковь, не столько как здание, сколько как собрание верующих. Как и в вопросе смысла жизни, каждый волен выбирать свой путь, для христиан есть только одно дополнительное условие — этот путь не должен противоречить воле Божией. Подобным образом и в жизни Церкви. У каждого из нас есть свои нужды, которые приводят нас к Богу, каждый может прийти к Нему с какой-то своей целью. Главное при этом помнить, что истинная цель, ради которой Он собирает нас вместе под одни своды, вокруг одной Евхаристической чаши — это наше объединение в одно тело, в одно жилище Божие в Духе.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 15. Богослужебные чтения
Поделиться
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА священник Стефан Домусчи.
В наши дни довольно часто можно услышать совет прислушиваться к себе. Но действительно ли стоит это делать и если да, то как и при каких условиях? Ответить на этот вопрос помогает 15-й псалом, который, согласно уставу, может читаться сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Псалом 15.
Песнь Давида.
1 Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю.
2 Я сказал Господу: Ты — Господь мой; блага мои Тебе не нужны.
3 К святым, которые на земле, и к дивным Твоим — к ним всё желание моё.
4 Пусть умножаются скорби у тех, которые текут к богу чужому; я не возлию кровавых возлияний их и не помяну имён их устами моими.
5 Господь есть часть наследия моего и чаши моей. Ты держишь жребий мой.
6 Межи мои прошли по прекрасным местам, и наследие моё приятно для меня.
7 Благословлю Господа, вразумившего меня; даже и ночью учит меня внутренность моя.
8 Всегда видел я пред собою Господа, ибо Он одесную меня; не поколеблюсь.
9 Оттого возрадовалось сердце моё и возвеселился язык мой; даже и плоть моя успокоится в уповании,
10 ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление,
11 Ты укажешь мне путь жизни: полнота радостей пред лицом Твоим, блаженство в деснице Твоей вовек.
Если вы когда-нибудь интересовались происхождением алфавита, вы знаете, что в основе практически всех алфавитов мира лежит финикийский, буквы которого в подавляющем большинстве случаев изменились до неузнаваемости. Когда видишь первоначальный вариант и то, что из него вышло, не можешь поверить, что такие изменения возможны, настолько буквы или, как их ещё называют, графемы выглядят по-разному. Однако похожим образом изменялись до неузнаваемости не только буквы. Изменялись мифологические или сказочные сюжеты, музыкальные мотивы, формы традиционной одежды и, конечно, нравственные нормы. Например, изначально Бог сотворил мужчину и женщину как пару для общей жизни в одну плоть. После грехопадения Адама и Евы среди их потомков возникло многожёнство, которое одними было осмыслено как временное отступление от задуманного Богом единства двоих, в то время как другие восприняли его как вполне возможный вариант супружеской жизни. Подобных примеров, на самом деле, немало, и, если человек вырос в той или иной традиции, именно свой вариант жизни он воспринимает как единственно верный, к нему влечёт его совесть. По крайней мере, он так думает...
В псалме 15-м, который мы сейчас услышали, звучат удивительные слова: «Благословлю Господа, вразумившего меня; даже и ночью учит меня внутренность моя». Что же имеет в виду псалмопевец? Во-первых, как верующий человек он надеется на Бога, и Господь даёт ему разум, наставляет его в заповедях, указывает ему путь жизни. Во-вторых, он ощущает научение не только от Бога, но и от того, что можно было бы перевести как «утроба», или «внутренность», под чем, конечно, подразумевается нравственный закон, который псалмопевец воспринимает, как бы мы сегодня сказали, буквально вшитым в свою природу, в своё естество. И несмотря на редкое упоминание подобных ощущений в Священном Писании, думаю, каждый переживал нечто подобное на практике, когда ты буквально нутром чувствуешь, как должен поступить. Но всегда ли стоит доверять своему внутреннему голосу, если, как мы сказали, человек порой так привыкает к своей традиции, что уже не может отличить, что влечёт его к поступку: социальная привычка или природа в том виде, в каком её задумал Господь? Ведь от этого зависит ответ на вопрос: прислушиваться к себе или нет?
Способ обезопасить себя от ошибки косвенно открывается нам в словах псалмопевца, потому что научения от внутренности даже хронологически следуют за вразумлениями Божиими. Автор псалма не просто молится Богу, он уповает на Него, отрекается от следования всем ложным богам, не приносит им жертв, но, напротив, утверждает, что выбирает следовать за Господом. Подобная верность Творцу как будто бы объемлет собой внутреннее свидетельство человека, которое звучит в его совести. Оно оказывается очищено стремлением всегда видеть Бога и помогает псалмопевцу не сомневаться, что решения, которые он принимает, указаны ему Господом и ведут его по правильному пути.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Творчество Акима Волынского»
Поделиться
Гость программы — Олег Матвейчев, профессор Финансового университета при Правительстве Российской Федерации, кандидат философских наук.
Ведущий: Алексей Козырев
А. Козырев
— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи» и с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим об Акиме Волынском и его окружении. У нас в гостях профессор Финансового университета в Москве, кандидат философских наук Олег Анатольевич Матвейчев. Здравствуйте, Олег Анатольевич!
О. Матвейчев
— Здравствуйте!
А. Козырев
— Помимо того, что передо мной ваша новая книга, которая называется «Титаномахия: Аким Волынский в философских дискуссиях Серебряного века», я не могу не вспомнить о том, что вы играете важную роль в нашем философском сообществе как организатор Евразийской философской премии и Евразийской философской конференции, которая уже два года проходит в Москве, и которая собирает наши лучшие философские силы, в том числе, среди номинаций есть номинация «Исследование по русской философии». Я сейчас не предвосхищаю результаты следующей премии, но мне кажется, что книга очень интересная, потому что вам удалось затронуть судьбу, историю одного человека, который далеко не в первом ряду русских философов и сам даже не совсем философ, но тем не менее очень значителен для русской мысли, русской критики, потому что русская философская критика — это совершенно особый жанр, которым занимались русские философы: Розанов, Соловьев, Франк. Они были или одновременно, или после Акима Волынского, а Аким Волынский был таким связующим звеном между XIX веком, между эпохой Владимира Соловьева и Серебряным веком, даже немножко, мне кажется, захватил советскую эпоху, да?
О. Матвейчев
— Да, немножко захватил советскую эпоху, но буквально сразу же умер, это как раз одна из причин того, что его забыли: он не попал в эмиграцию, но и не попал в советскую философию, и получилась такая вот отрезанная часть биографии. Все его поздние работы оказались неизданными, только в последние годы совместными усилиями, моими и коллег из Питера, мы издали его последние работы, это — «Гиперборейский гимн» и «Рембрандт». Причём, если «Гиперборейский гимн» — это небольшая книга, то «Рембрандт» — это 900-страничный фолиант, посвящённый величайшему художнику. Такое исследование мощнейшее, которое изучает каждую картину, каждый афорт, каждый набросок, причём в мельчайших деталях. Это просто событие в области искусствоведения мирового масштаба, то есть сто лет это лежало где-то и сейчас появилось.
А. Козырев
— То есть это вообще не издано?
О. Матвейчев
— Вообще никак. Это просто лежало в рукописи, мы всё расшифровали и издали. Сейчас сразу три издательства одновременно выпустили эту книгу.
А. Козырев
— Учитывая, что у нас замечательное собрание Рембрандта в Эрмитаже, «Возвращение блудного сына» — великая картина, все идут в Эрмитаж посмотреть на «Возвращение блудного сына». Я думаю, что более известна, наверное, книга Волынского «Леонардо да Винчи».
О. Матвейчев
— Книга «Леонардо да Винчи» в своё время, конечно, сделала ему имя, и прежде всего в Европе, когда он её издал. Совет города Милана преподнёс ему памятную доску, чествующую его за этот труд и за то, что он ещё и передал большое количество своих материалов во Флоренскую библиотеку, оценку его трудов искусствоведы итальянские отразили. Но мы должны подчеркнуть такой важный факт, что Волынский — основоположник иного взгляда на эпоху Возрождения. Мы же все знаем, что к Возрождению относятся люди по-разному: кто-то с восторгом, собственно те, кто его открыл — Мишле и Буркхардт — это были люди-фанатики той эпохи. Это середина XIX века, потому что раньше никакого Возрождения не знали, ни у Дройзена, ни у других великих историков никакого Возрождения, собственно, нет, а Мишле и Буркхардт открыли Возрождение и стали его пропагандировать.
А. Козырев
— Когда мы спрашиваем: «Был ли Ренессанс в русской культуре в Древней Руси?», этот вопрос можно бумерангом вернуть Европе и спросить: «А был ли мальчик?», как писал Горький, «а был ли Ренессанс в Западной Европе?» Потому что в традиционной историографии после Средних веков шло сразу Новое время.
О. Матвейчев
— Да, конечно. Был такой восторг у Ницше и у большого количества просто интеллигенции перед Возрождением. У нас Мережковский был одним из ярых пропагандистов, и его роман соответствующий. А Волынский дал отрицательно оценку Возрождению в своей книге «Леонардо да Винчи», тоже, кстати, большая книга с большим исследованием мировоззрения Леонардо да Винчи, его картин, причём очень скрупулёзным. Стиль Волынского — описывать каждое пятнышко на картине и его интерпретировать, разъяснять, почему оно здесь появилось, а оно, естественно, не случайно. Волынский был спинозист, он видел во всём пространственном обязательно отражение духовной субстанции, и у него закон достаточного основания: если что-то появилось на картине, значит, это кому-то нужно.
А. Козырев
— Мне показались интересными слова Гиппиус, которые вы приводите, что «до путешествия по Италии с Мережковским и Гиппиус Волынский не умел отличать картину от статуи».
О. Матвейчев
— Ну, это, конечно, преувеличение большое. У них был между собой и роман, и скандал, соответственно, вовлечённые в этот треугольник любовный Волынский, Гиппиус и Мережковский, как много нежных о себе оставили воспоминаний, так и резко критических. Но факт остаётся фактом, что Волынский обозначает Ренессанс как период культурного упадка, деградации духовной, а вовсе не Возрождения. Это потом транслировал Флоренский, а позже и Лосев, у которого это очень полно развернулось, как мы знаем.
А. Козырев
— Знаменитая «Эстетика Возрождения» Лосева.
О. Матвейчев
— Да, здесь он уже дал волю, так сказать, но корнями это уходит к Волынскому. Как мы можем наблюдать мировые исследования — Волынский оказывается первым в мире, кто отрицательный взгляд на Возрождение позиционировал.
А. Козырев
— А что его не устраивало в Возрождении?
О. Матвейчев
— Его не устраивал, прежде всего, вот этот откат к язычеству, откат от монотеистического Бога, от Единого Бога, от идеализма, от символизма определённого. То есть уход в живописание плоти, разнузданной чувственности он считал деградацией, которая ни к чему хорошему не приведет. Он с этими же явлениями, кстати, боролся и в своей современной жизни, мы же знаем, что Серебряный век тоже любил эти вещи.
А. Козырев
— Но надо ещё заметить, что Волынский по происхождению — еврей, его настоящая фамилия Флексер, а пик антисемитизма, костров, инквизиции — это как раз эпоха Возрождения, это Испания конца XV века. Удивительный феномен, почему это совпадает — с одной стороны, вроде бы, гуманизм, представление о титанизме человека, а с другой — расистский подход с изгнанием евреев из Испании, когда тот же Барух Спиноза, его предки оказались в Амстердаме, в Голландии, потому что там горели костры. Я думаю, что в определённой ксенофобии эпохи Возрождения для него тоже была какая-то угроза, которая пятно определенное на это время накладывала, да?
О. Матвейчев
— Да, конечно, он в этом смысле был совершенно нетерпимый. Кстати говоря, даже будучи совсем молодым человеком, он осмелился заметку написать против Соловьёва, когда тот выступал за некий диалог между иудаизмом и христианством. Волынский сказал: «Посмотрите, что творится на улицах, вот это черносотенство препятствует всяческому диалогу, это утопия вообще».
А. Козырев
— Черносотенства ещё не было тогда.
О. Матвейчев
— Черной сотни как таковой не было, а погромы какие-то уже были.
А. Козырев
— Официальная политика рестрикции, уже были ограничения, черта оседлости, это 80-е годы.
О. Матвейчев
— Да, это всё было. Ну, а испанскую философию Волынский знает, цитирует, и, конечно, судьбу Спинозы он прекрасно изучил, потому что был первым спинозистом, я бы сказал, в России. До первого издания Спинозы в России Волынский успел опубликовать о нём научную работу и потом сам стал издавать Спинозу, а мы его, как первого спинозиста, не чтим.
А. Козырев
— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», у нас сегодня в гостях Олег Анатольевич Матвейчев, профессор Финансового университета. Мы говорим о герое его последней книги — Акиме Волынском, который был выдающимся критиком, я думаю, даже религиозным мыслителем. Вы вспомнили о Спинозе. У Соловьёва была статья «Понятие о Боге», где Соловьёв, отвечая Введенскому, доказывал, что Спиноза никакой не атеист и что Спиноза помог Владимиру Соловьёву очнуться от юношеского атеизма, от нигилизма и внедрил в его сознание понятие божества. Вот такой спинозистский тип религиозности, который был очень распространён в эпоху Волынского. Спинозу читал и восхищался им Пётр Ильич Чайковский, Спинозу конспектировал Сергей Иванович Танеев, ученик Чайковского. Что это? Почему такая любовь к Спинозе? Это что, альтернативная такая вот светская религиозность?
О. Матвейчев
— Здесь сказать за всех очень трудно. Волынскому Спиноза оказался созвучен в силу, во-первых, еврейского происхождения, он же воспитывался в синагоге, потом в гимназии, и когда он уже попал в Санкт-Петербургский университет и получил светское образование, Спиноза оказался той фигурой, которая помогла ему совместить, с одной стороны — полностью еврейское воспитание и учение талмудического, раввинистического характера, которое он очень плотно получил, а с другой — светскую европейскую мысль одновременно. Всё это у него концентрировалось в Спинозе и, конечно, для него Спиноза никакой не атеист, никакой не пантеист, а чистый, что называется, монотеист, какой только может быть. Спинозовский абсолют проявляется просто многомерно, есть атрибуты пространственные, есть атрибуты, так сказать, в разуме, и он всё время пытался эти вещи совмещать. То есть вот этот методологический аспект спинозизма Волынский взял для себя. Волынский же много о чем пишет: о картинах, о танце, он писал о Достоевском, о Лескове, о Толстом, то есть его обширная критика связана с культурой, с искусством, но везде один и тот же принцип — постраничные разборы каждой детали. Если он анализирует Достоевского, то, пожалуйста, — почему брови у Рогожина такого-то цвета, например.
А. Козырев
— Тут есть опасность, что за деталями можно не увидеть целого. То есть когда мы анализируем картину и начинаем вглядываться в каждый уголок этой картины, мы не видим целого, а целое захватывает нас некоей первой интуицией, почему импрессионисты так старались схватить первое впечатление в своих импровизациях красочных.
О. Матвейчев
— На мой взгляд, целое всё-таки Волынский захватывал, его нельзя назвать таким уж совсем деталистом, который описывает что-то ради самого процесса описания, он делает и обобщения серьёзные. Если говорить про его интуицию, то он довольно много таких вещей сделал, которые для сознания того времени были неочевидны, а его философская интуиция как раз опережала даже время. Вот я Лескова упомянул: ведь он был забыт и только на страницах «Северного вестника», который Волынский возглавил как главный редактор, он дал Лескову слово и переоткрыл его для публики, вернул его. Вообще сам канон, вот сейчас любого спросим: кто у нас самые великие писатели русские, и все сразу скажут: ну, конечно, Пушкин, конечно, Гоголь, Достоевский, Толстой, Лесков, Чехов...
А. Козырев
— Лескова не все называют.
О. Матвейчев
— Лесков там будет где-то в десятке, например. Это канон, устоявшийся для русского человека, а ведь в конце XIX века — начале XX все было иначе — Пушкин считался дворянским писателем, Гоголь был вообще ренегат, предатель и религиозный мракобес, Толстой, Достоевский — это что-то типа какого-то розового христианства и так далее. А прогрессивными были: Чернышевский, народники всевозможные, Глеб Успенский, Короленко, Помяловский — вот кто были в каноне, а эти все уже «отставшие».
А. Козырев
— Но даже если говорить о таком духовном направлении в литературе, то, например, такая фигура как Писемский, вот мы с Андреем Теслей беседовали в нашей передаче о нем — не Писемский, но Гончаров остался все-таки в пантеоне русской литературы, а Писемский был не менее известен и не менее читаем в свое время, но почему-то время как бы отбирает.
О. Матвейчев
— По-другому расставляет приоритеты. Вот те приоритеты, за которые бился Волынский, которые сейчас у нас, он их тогда стал переозвучивать и молотом сокрушать тех божков, которые были у русской интеллигенции в середине XIX века. Он ударил по Белинскому, по Чернышевскому, по Добролюбову, по Писареву, тогда считалось немыслимым, что можно на этих великих авторитетов вообще поднимать руку. Волынский стал нерукопожатным, как сейчас говорят. Когда он пришел на юбилей к Скабичевскому, где собрался весь литературный Петербург, чуть ли не 500 человек, его оттуда вытолкали взашей и сказали: как этот человек вообще может здесь появляться после того, что он сделал? Даже Соловьев, который отнюдь не разделял мировоззрение Чернышевского, и то высказал подруге Волынского Гуревич, что не всякий должен знать Гегеля (а Волынский упрекал Чернышевского в незнании Гегеля), но мы обязаны уважать подвижничество этого человека, то есть он не смел поднимать руку на Чернышевского, все считали, что он мученик, святой.
А. Козырев
— Я узнал из вашей книги, что, оказывается, Волынский стал источником четвертой главы «Дара» Набокова.
О. Матвейчев
— Да, Набоков очень оценил Волынского.
А. Козырев
— Там герой Годунов-Чердынцев в «Даре» пишет «Жизнь Чернышевского» и пользуется критикой Волынского. Это очень интересно.
О. Матвейчев
— Да. А через 15 лет выходят «Вехи», которые, по сути дела, говорят то же самое про русскую интеллигенцию, понятно, что более философски глубоко, чем это сделал Волынский. И если Волынский критиковал больше эстетические теории, то в «Вехах», естественно, в 3D и философия, и социальная роль русской интеллигенции, но тем не менее, запал тот же самый. Люди — участники «Вех», проснулись знаменитыми, их переиздавали, десятки чтений в Мережковском кружке состоялись, посвящённые «Вехам». Волынский пришёл немножко раньше и получил все оплеухи, не получил этой славы, хотя он был пионером своего рода. Вот мы говорили уже, что Возрождение он по-своему оценил, спинозистом был первым, но он был и одним из первых неокантианцев тоже.
А. Козырев
— Вот, смотрите, «Вехи» критикуют русскую интеллигенцию с позиции, скажем так, православной церковности, то есть и Булгаков, и Бердяев, и Франк, который позднее крестится, они такие неофиты. Они критикуют Чернышевского, Белинского с точки зрения христианского идеала, а Волынский с точки зрения чего критикует? Он ведь не был человеком воцерковлённым и, по-моему, даже не был крещён.
О. Матвейчев
— С позиции идеализма. Он все свои статьи собрал в сборник, который назвал «Борьба за идеализм» (кстати, это название взял потом Бердяев себе) и, по большому счёту, религии ветхозаветной, иудейской, монотеизма такого, широко понимаемого, потому что, если для официального иудаизма Спиноза — это еретик всё-таки, то для Волынского Спиноза — чистый иудей и в нём голимый иудаизм, он это всем и доказывал, так что зря ему херем объявили.
А. Козырев
— А у Волынского не было херема?
О. Матвейчев
— У Волынского тоже был херем своего рода, как раз за увлечение христианством. Он, когда вошёл в любовный треугольник с Мережковским и Гиппиус, очень много с ними времени проводил, то увлёкся христианством не на шутку и даже провёл несколько месяцев на Афоне, посетил все монастыри, выстаивал многочасовые службы, вникал в иконопись, в догматику и собрался креститься.
А. Козырев
— А как он попал на Афон?
О. Матвейчев
— Ну, добился диамотириона.
А. Козырев
— Не будучи крещёным?
О. Матвейчев
— Не будучи крещёным, вот каким-то образом ему составили протекцию.
А. Козырев
— У нас православному человеку попасть на Афон безумно сложно, человек 150 пускают паломников, а тут...
О. Матвейчев
— Да, ну где-то добился, какую-то протекцию ему составили, может быть, как раз видя в нём духовный большой потенциал.
А. Козырев
— Как же афонские монахи его не крестили?
О. Матвейчев
— Он уже почти готов был. Когда вернулся, он написал Иоанну Кронштадтскому письмо. Письмо где-то, видимо, затерялось, потому что Иоанн Кронштадтский на письма отвечал, но в данном случае не было ответа. Дальше он митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Антонию написал, тот ему ответил и пригласил на беседы. Они три часа спорили о крещении, Волынский настаивал на той точке зрения, что иудеи должны в христианство приниматься автоматически, если они хотят, то есть допускаться к Чаше, они и так как бы внутри традиции. А у нас было сказано: нет, если хочешь быть членом Церкви, пожалуйста, водой крестись тоже.
А. Козырев
— Не только Духом, но и водой.
О. Матвейчев
— Да. И он думал, думал, думал, но крещение водой не принял. Он оставался близок к христианству, но через некоторое время, особенно под влиянием книг Розанова, постепенно стал отходить от христианства. И уже после революции даже написал ряд антихристианских статей, утверждал себя уже в рамках более широкого идеализма и того же самого иудаизма. Есть такая фраза даже: «Я был иудеем, им и останусь».
А. Козырев
— Ну, тут нет ничего зазорного по происхождению, по рождению, по семейному происхождению, он же из Житомира, по-моему, был, да?
О. Матвейчев
— Да, половина людей в Житомире были евреями на тот момент, когда он там воспитывался.
А. Козырев
— Но интересны вот эти искания, они ведь не только Волынскому свойственны. Вот Гершензон, Шестов, люди этой эпохи, которые стоят, казалось бы, у порога Церкви, и которые внесли огромный вклад в русскую философию не просто потому, что они — создатели каких-то оригинальных концепций, они написали прекрасные работы. Шестов написал о Паскале гениальную работу «Гефсиманская ночь», Гершензон написал о славянофилах, о Чаадаеве, о Грибоедовской Москве, но при этом они как бы замерли на пороге Церкви.
О. Матвейчев
— Да, тут целый ряд факторов, в том числе это было связано и с политическими моментами. Если говорить про Шестова, я много книг его прочитал, и вижу очень серьёзную антитезу Волынскому, мы, может быть, об этом поговорим, потому что Шестов очень чётко разделял иудейское мировоззрение — Иерусалим и Афины, то есть всю европейскую традицию.
А. Козырев
— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», с вами ее ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость, профессор Финансового университета в Москве, кандидат философских наук Олег Анатольевич Матвейчев. Мы говорим сегодня об Акиме Львовиче Волынском (Флексере), литературном критике, религиозном мыслителе, ярком представителе философского идеализма и русского Серебряного века. В первой части нашей программы мы вспомнили очень много имен, и современников его, и предшественников, вспомнили, как Волынский безжалостно расправлялся с русской революционной демократией с традицией политического радикализма. Вы пообещали рассказать, какая же разница между Волынским и Шестовым. Шестова, кстати, сейчас много переиздают, много читают, Шестова очень хорошо знают во Франции, он переведен на французский язык, а Волынский немножко как бы позабыт как мыслитель. Один француз мне сказал: «Шестов нашел свой трюк», а Волынскому не удалось «найти свой трюк»?
О. Матвейчев
— Волынский в то время как раз хорошо был известен. Когда вышли его книги, например, про Достоевского, его статьи, это моментально все переводилось в немецких журналах, а работы о Леонардо да Винчи появились в итальянской прессе. Кстати говоря, немцы в значительной степени о Достоевском узнали через Волынского, он был таким серьезным пропагандистом, так сказать, культуртрегером, и русскую литературу пропагандировал в Европе очень успешно. Он путешествовал, с ним встречался Виламовиц-Мёллендорф, классик филологии немецкой, который бросал перчатку Ницше. Они, кстати, учились в одной школе и соперничество у них давнее и принципиальное по вопросу о том, как Грецию нужно понимать. Волынский занимал позицию Мёллендорфа, и Мёллендорф этому был очень рад. Дальше он встречался с Лу Андреас-Саломе, возлюбленной Ницше, у нее жил в Баварии. То есть он и лично, и в качестве литературном был большим серьезным культуртрегером.
А. Козырев
— По-моему, он был одним из первых трансляторов Ницше в России — «Северные цветы».
О. Матвейчев
— Можно сказать, что он транслятор Ницше в России, но в негативном плане. Он с самого начала противостоял публично этому увлечению, которому был подвержен Мережковский, позже Блок, естественно, Иванов и так далее. Он всех их клеймил ницшеанцами, пытался объяснить, чем пагубен Ницше и не стоит им увлекаться. Он вообще считал, что мода на Ницше скоро пройдет, хотя сам определенным образом ницшеанством был заражен. Вот здесь как раз возвращаемся к вопросу о Шестове, который был младше Волынского, но здесь принципиальное расхождение у них в понимании исторического процесса. Для Шестова, как и для Данилевского, Европа и, например, авраамические религии — это были разные культуры и разные цивилизации, они вместе не сойдутся, поэтому книга «Афины и Иерусалим», хоть она более поздняя, как раз это и говорит, что слишком разные ценностные и прочие основания.
А. Козырев
— Ну, это ещё Тертуллиан сказал во II веке, что «Афины Иерусалиму, что язычники христианам», да?
О. Матвейчев
— Да, и вообще там много такого рода вещей о том: «что греку — мудрость, то еврею — искушение» и так далее. Понятно, что не Шестов это придумал. Но позиция Волынского была несколько иной, и он, скорее, ставит точку в известном споре Ясперса и Вебера по поводу странного первого тысячелетия до нашей эры — «Осевого времени». Ясперс, концепция «Осевого времени».
А. Козырев
— То есть известного нам спора, ему он был неизвестен.
О. Матвейчев
— Ему этот спор был неизвестен, но его философская интуиция была в том, что он сумел на него ответить. Как получилось, что в первое тысячелетие до нашей эры огромное количество мировых философий, религий и так далее на пространстве от Китая, Индии, Ирана, Балкан (опять же, берём Ближний Восток), Европу, Германию и так далее, всё вот это — почему? Что это за боженька поцеловал землю вдруг в этот момент, что такой всплеск этих всех религий, всего? Ответ, который давал Вебер — что, наверное, нужно найти какой-то общий корень, откуда всё это происходит. И вот такой общий корень как раз Волынский и постулирует в Гиперборее, термин «Гиперборея» он берёт, как и многие тогда, в начале века, от Ницше и многих историософов, которые тогда были в моде в кружках. Но он говорит о том, что совершенно реально было некое протоисторическое государство или цивилизация, скорее можно говорить о цивилизации, которая находилась на севере и которая стала луковицей, из которой потом выросли остальные цивилизации и культуры. Почему именно на севере он её постулирует, и почему для него это принципиально? Он даёт странный эстетический ответ, который мы, как учёные, наверное, как аргумент научный не приняли бы, но это вот такая интуиция. Как человек, который был и на севере, и в Италии, в южных странах, везде, он говорит, что монизм мог родиться только на севере, а изначальная религия любого человечества — это монизм, единобожие. Он говорит: «Никогда, ни в коем случае нельзя рассматривать ситуацию так, что сначала было многобожие, какой-то анимизм, и потом, на десятом каком-то этапе мы пришли к единобожию как некий поздний такой эффект. Нет, единобожие как раз изначально должно быть, а потом в качестве деградации происходит язычество». И монизм мог возникнуть только в монолитной, как он говорит, северной природе, а на юге, где буйство красок, где такое разнообразие, такая гетерогенность, гетерономность всего, только язычество возникнуть может, и вообще, там изнеженность, никакого аскетизма и религиозного духа настоящего никогда не будет. То есть юг он вот так презирал и считал, что на севере всё возникло. Он считал, что тогда народы были едины: арийцы, семиты и так далее, это всё было одно, и семиты, пришедшие с севера и поселившиеся в Палестине, сохранили вот этот монизм, они-то и стали позже евреями. Не видел он различия между Афинами и Иерусалимом, более того, говорил, что религия греческая, религия Аполлона и религия иудейская, монистическая, идут из одного корня полностью.
А. Козырев
— У этого могут быть какие-то научные подтверждения, гипотезы или такая вот эстетическая гипотеза, что люди севера цельные, а люди юга очень чувственные, страстные?
О. Матвейчев
— Я к Волынскому пришёл, изучая как раз научные современные подтверждения о Гиперборее, потому что арктическая гипотеза о том, что с севера пришли цивилизации, была сформулирована в начале XX века рядом учёных, даже в конце XIX века. То есть и в Америке, и во Франции, был такой Мейе, потом в Америке — Уоллен, по-моему, потом Бал Тилак в Индии, такое движение было, но они же все на основании фольклора, каких-то археологических данных и прочее. Потом, о Дюмезиле можно говорить — общность религии европейских народов. Но все науки гуманитарные не впечатляют учёных, которые хотят строгих аргументов. Только в XXI веке появились исследования генетические и палеогенетические, которые конкретно доказали, что индоевропейцы пришли в Индию, основали там ведическую культуру, принесли туда религию и индоевропейские языки, это произошло во II тысячелетии до нашей эры. Точно также они пришли и в Иран, и в Китай, и добрались даже до Египта и Палестины, генетические следы теперь найдены, что они туда пришли. То есть получилось, что сто лет назад то, что говорил Волынский, что евреи пришли с севера, выглядело как бред и абсурд, а теперь это получает генетические подтверждения и журналы «Human Genetics» и «Nature» публикуют статьи об этих генетических следах, о том, как с севера в Иудею приходили люди.
А. Козырев
— И в то же время Господь с Моисеем на Синае встречался, а не где-то там в Карелии, на каких-нибудь горнолыжных курортах.
О. Матвейчев
— Не в Карелии, конечно, встречались. Опять же, где заповеди давались, даже сейчас существует несколько «претендентов», скажем. Синай — это одна из гипотез, а есть еще несколько других гор, которые там были. Сейчас вообще очень сильно потрошат Ветхий Завет, разбираются, там каждая глава написана была в разное время, пытаются найти вот эти эпохи, потому что в синагогах преподавалась единая традиция, что изначально все это дано в качестве священной книги и так далее, сейчас это все рассыпается очень сильно. Но нас даже не это интересует, а то, что вот это влияние северное, северной культуры, северных народов было очень большое. Есть книги, вот недавно Петров Сергей Анатольевич, кандидат наук из Питера, написал книгу о влиянии ахеменидской Персии на религию, на становление иудаизма в Израиле. Вот сейчас Израиль с персами воюет, закидывают друг друга бомбами, мы на это смотрим. А в то время это была единая культура, которая обменивалась различными импульсами. Большое влияние, кстати, греки оказали.
А. Козырев
— Почему-то вспоминается Вячеслав Иванов, поэма «Человек»: «Когда противники увидят с двух берегов одной реки, что так друг друга ненавидят, как ненавидят двойники», иногда действительно сын восстаёт на отца и близкие люди: брат на брата, как Авель и Каин.
О. Матвейчев
— Такая вот внутривидовая конкуренция. И с греками та же история была, ведь после основания Александрии Александром Македонским перемешивание еврейских и греческих учёных было очень большим, и до этого были контакты. Есть исследования, которые говорят, что концепция создания Бога из ничего принадлежала вообще Филолаю греческому, а потом была занесена в те круги, которые тогда создавали еврейский канон, и эта идея там нашла всеобщее отражение. То есть интуиции Волынского были довольно пророческими по отношению к современным научным исследованиям.
А. Козырев
— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», с вами её ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость, профессор Финансового университета Олег Анатольевич Матвейчев. Мы говорим об Акиме Волынском, авторе книги «Русские критики». Начали с критиков, с литературного идеализма, с увлечения Спинозой и Кантом, ещё про Канта не сказали, а вдруг оказалось, что Волынский — автор какой-то совершенно фантастической историософской концепции, что была Гиперборея, древнейшая цивилизация. Были, правда, ещё сторонники Атлантиды, вот к Атлантиде он никак не относился?
О. Матвейчев
— Нет, к Атлантиде он никак не относился, эта тема его абсолютно не волновала, но учтем, что он много был в Греции, прекрасно знал греческий язык, изучал греческий танец, греческую эстетику, аполлоновскую религию.
А. Козырев
— В конце жизни танцами занимался, был директором техникума хореографического?
О. Матвейчев
— Мало того, что был директором техникума, он написал «Книгу ликований», это учебник по классическому балету, он вступал в спор с Баланчиным, с Фокиным о том, как надо танцевать. Более того, поклонниками теории Волынского о танце были, кстати, и Кшесинская, и Спесивцева, Рубинштейн, Павлова, а Рубинштейн вообще долгое время была его гражданской женой.
А. Козырев
— «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
О. Матвейчев
— Вот знаете, фильм Алексея Учителя «Мания Жизели», там Волынский присутствует в качестве любовника и наставника Спесивцевой. Зная древнегреческую культуру очень глубоко, он, конечно, у греков читал много о том, что они сами производили себя от Гипербореи, они этого не скрывали, там у них этого много, что из Гипербореи идет вся мудрость, приходят учителя и прочее-прочее. А Атлантида — это только у Платона, там буквально в паре диалогов он упоминает, что это легенда, которую рассказывают некие мудрецы. То есть его атлантическая гипотеза никогда сильно не волновала, он был поклонником Русского Севера, если так можно выразиться, и, конечно, поклонником того, что должен быть диалог религиозный, диалог между традициями различными.
А. Козырев
— Вы занимались же много и издавали Мартина Хайдеггера, вот эти грёзы о пространстве, такая философская топология, наверное, очень многое значит. Если мы вспомним роман Чернышевского «Что делать?», «Четвертый сон Веры Павловны», там снится какая-то удивительная земля, где всё хорошо, где уже осуществлена утопия —это район Тигра и Ефрата, то есть Чернышевский смотрит туда, в Палестину. А Волынский, который по происхождению еврей, и должен был бы туда смотреть, смотрит на север, и там ему видится вот эта мекка человечества, Олимп человечества, центр, средоточие. Это удивительно.
О. Матвейчев
— Удивительно, и ещё раз говорю, это базируется на его эстетических представлениях о монотеизме, о монизме, как таковом.
А. Козырев
— А эта гиперборейская идея была известна современникам, с кем он общался: Толстому, Мережковскому, Розанову?
О. Матвейчев
— Нет, она пришла к нему в конце жизни, это уже послереволюционная идея. По сути дела, он был одержим тремя вещами: Гипербореей, о чём он написал, Рембрандтом, по которому он в течение десятилетий писал книгу, и поздняя любовь у него — Фёдоров, он прочитал его и полностью согласился с неким возрождением, воскресением всех мёртвых, но, конечно, не в таком натуралистическо-физиологическом виде, как это было у Фёдорова.
А. Козырев
— То есть, не Соловьёв, а Фёдоров. С Соловьёвым он разругался, причём я так и не понял до конца, почему. Видимо, это какой-то психологический был момент.
О. Матвейчев
— Личные отношения, постоянные взаимные нападки, как-то это пошло у них. Одно время он пытался заманить Соловьёва к себе в журнал.
А. Козырев
— И Соловьёв печатался, стихи печатал.
О. Матвейчев
— Очень короткий период, да. Но потом они разошлись и дальше уже друг друга не любили. А Фёдорова он прочитал довольно поздно. Бердяев, по-моему, принёс какую-то заметку о Фёдорове в «Биржевых ведомостях», прочитал её Волынскому, и Волынский погрузился в него очень плотно. Конечно, не без критики, показав с богословских позиций наивность Фёдорова и материализм определённый, но согласился с общей идеей того, что мы должны служить роду, что будет всеобщее воскресение. То есть в данном случае, если он и иудей, то точно не саддукей, которые воскресение отрицали, он как раз за всеобщее воскресение выступил и посчитал, что его этика, на которой всё время Волынский настаивал, что любая литература должна быть этичной, любое произведение искусства, любая картина должна быть этичной, это от Канта он взял, потому что крупнейшую, огромную работу по Канту размером с диссертацию он написал одним из первых, до Введенского ещё, кстати. Он школу не создал, в отличие от Введенского, а кантианец мощнейший был, один из первых.
А. Козырев
— Она вышла?
О. Матвейчев
— Она вышла в «Северном вестнике», несколько номеров занимает большой трактат о Канте. И вот этот примат этики он везде пропагандировал. В этом смысле для него Фёдоров был эталоном этической философии, и он сказал, что, если Россия исчезнет когда-то и явится к Богу на суд, единственное, чем Россия оправдается за всё своё существование — это «Философия общего дела» Фёдорова. Скажет, «это создано было у нас» — абсолютно этическая концепция всеобщего братства, всеобщей жертвы. Это, конечно, ему было очень близко.
А. Козырев
— Но интересно, что среди русских мыслителей были очень церковные люди, как, например, Константин Леонтьев, который в конце жизни стал оптинским монахом. Это явный крен в сторону эстетики, то есть эстетики жизни, такого эстетического мирочувствования. А Волынский, конечно, религиозный мыслитель, но отнюдь не церковный и даже не христианский. Вот такой примат этики, как это объяснить? Может быть, этика в чём-то компенсирует такое отсутствие веры?
О. Матвейчев
— Ну, вера была для него такой традиционно иудейской. Мне кажется, здесь из Канта это легко всё объясняется, потому что Кант разрушил у молодого Волынского, на тот момент ему 25 лет было, веру в иллюзию разума и прогресса. То есть, прочитав «Критику чистого разума», он просто понял, что разум — это обманщик, который докажет всё, что угодно, и всё. И вот эти люди, русская интеллигенция, которые верят в прогресс, в материализм, в науку и так далее — это все люди, которые не прочитали Канта. И он бегал с этой книжкой и пропагандировал: «Люди, у нас в России плохо знают Канта. Вы что, всерьёз верите в разум? Вы что, всерьёз верите в науку? После Канта можно верить в науку?» Вот с таким рвением он бегал. А что остаётся тогда, если нет прогресса, нет науки, нет разума? Или ты уходишь в иррационализм чистый какого-нибудь Гартмановского или Ницшеанского типа, или ты уходишь в этику. Тем более у Канта как раз этика-то и обосновывается, то есть «Критика практического разума», этические основания. Он говорит, что Кант пытался человеческую этику создать. А зачем? У нас есть, собственно говоря, Бог, который этические заповеди дал, мы должны Ему верить, вера выше разума. И он это уже продвигал. Кстати, Флоренский сходным образом аргументировал примат веры над знанием. У священномученика Илариона (Троицкого) тоже есть про веру и знание. Я думаю, что много кто в русской философии высказывали, что вера — это не от недостатка знания.
А. Козырев
— Несмелов ещё.
О. Матвейчев
— Несмелов, да. Вера обладает бо́льшим приматом. У Волынского абсолютная аксиома, что вера гораздо выше знания и вытекающими из нее заповедями, этическим поведением. Другое дело, что он невоцерковленный был человек с христианской точки зрения и от синагоги был отлучен, поэтому оставалась у него светская вот эта религиозность.
А. Козырев
— А его личная судьба? Он так и остался одиноким мыслителем, кораблем, плавающим в открытом море и ни к чему не пристающим? Или все-таки он для себя нашел в конце жизни тихий приют?
О. Матвейчев
— У него была в молодости жена, сын родился и умер, а потом дочка, которая прожила всю жизнь и была у его смертного одра.
А. Козырев
— То есть дети были?
О. Матвейчев
— Да, вот дочка осталась в конечном итоге. Потом, кстати, у дочки родились выдающиеся довольно для нашей советской истории люди, занявшие в науке определенное место, в микробиологии, в космонавтике и так далее. Но сам он остался одиноким. Да, был роман с Гиппиус, был роман с Идой Рубинштейн, танцовщицей, какие-то еще женщины были, но он остался один. Он всю свою жизнь посвятил искусству, философии, был аскетом и, когда он умирал, даже Мариэтта Шагинян, по-моему, назвала его истинным коммунистом, потому что у него ничего не было. Единственный пиджак, в котором он всегда ходил на все приемы, банкеты, в нем он лежал и в гробу, у него не было никакого имущества, квартиры не было, он вечно снимал квартиры. А свою библиотеку, пять, кажется, тысяч томов, по тем временам огромную, он всю подарил государству. То есть человек в этом смысле беззаветно был преданный, монахом, наверное, нельзя его назвать, но аскетом точно можно назвать.
А. Козырев
— Рыцарем, я бы сказал, такой идеи. Когда мы говорим о философском идеализме, надо понимать, что это не только мировоззрение, не только философская концепция, но это и путь жизни определенный, когда человек верит в идею, во что-то возвышенное, духовное, которое проявляет себя в творчестве. Книга о Рембрандте, которую вы упомянули, — это выдающееся совершенно явление, неизвестное в русской культуре, потому что наша культура настолько богатая, что вот такие титанические произведения могут веками, по крайней мере, десятилетиями оставаться под спудом, и хорошо еще, если в каких-то архивах они сохранились и дошли до нас. Я думаю, что сегодня это будет темой для исследований, для диссертаций, для изучения. Вообще возможно достать ее, купить?
О. Матвейчев
— Да, одновременно сразу три издательства в прошлом году выпустили, хоть и ограниченным тиражом, но можно везде найти. Она большая, можно с удовольствием читать, особенно искусствоведы и любители Рембрандта найдут там очень много всего интересного. Я, например, когда читал, понятно, что навязчивая такая у него идея показать, что Рембрандт был иудеем, хотя это нигде никак не засвидетельствовано документально, но он находит везде черты иудейского быта в его картинах. Но даже дело не в этом, вот когда я читал описания его известных работ типа «Ночного дозора» и других, то просто поражался свежему совершенно взгляду, необычному, а не тому, который нам присущ в традиционном искусствоведении, он совершенно иначе смотрит на все работы. Я думаю, в мировую искусствоведческую сокровищницу эта работа войдет просто потому, что она оригинальна.
А. Козырев
— Я думаю, что наш сегодняшний разговор пойдет на пользу нашим слушателям. Для тех, кто знал это имя, кто занимался историей русского Серебряного века, откроются новые факты, а для тех, кто никогда не слышал об Акиме Волынском, будет действительно открытие, потому что это не второстепенный автор, писатель, а очень яркая звезда на небосклоне нашей отечественной мысли, словесности, критики, философии, религиоведения. Я благодарю нашего сегодняшнего гостя Олега Матвейчева, профессора финансового университета, за то, что он согласился прийти в студию и рассказать нам о герое своей новой книги «Титаномахия. Аким Волынский в философских дискуссиях Серебряного века». До новых встреч в эфире Светлого радио, Радио ВЕРА в программе «Философские ночи».
Все выпуски программы Философские ночи
