«Журнал от 10.07.2026». Арсений Федоров, Алексей Соколов

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие Наталия Лангаммер и Анна Леонтьева, а также Исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов и заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров вынесли на обсуждение темы:

— «Царские дни» в Екатеринбурге, почитание Царственных страстотерпцев;

— Материал Академии журнала «Фома» о повести Андрея Платонова «Чевенгур»;

— Отношение к вещам и накопительству;

— Опыт, который накапливает человек — что дает душе?

Ведущие: Анна Леонтьева, Наталия Лангаммер

---

Н. Лангаммер

— Добрый вечер, дорогие радиослушатели. Еженедельный «Журнал» на волнах Светлого радио. У микрофонов я, Наталья Лангаммер, моя дорогая коллега Анна Леонтьева. Аня, привет.

А. Леонтьева

— Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— Заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров. Добрый вечер.

А. Федоров

— Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— И исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов. Добрый вечер.

А. Соколов

— Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— С кого мы начнем? Мы все пришли со своими новостями, по традиции, и с какими-то темами, которые предлагаем нам обсудить, а вам вместе с нами осмыслить. Арсений, давай с тебя.

А. Федоров

— Давайте. Я сегодня предлагаю начать нашу беседу с такой темы. Близятся дни памяти Царственных страстотерпцев и преподобномученицы Елизаветы Федоровны на следующей неделе — 17–18-е число, и в Екатеринбурге будут проходить так называемые Царские дни. Это там регулярно у них ежегодно проходят Царские дни, приуроченные вот к дням памяти святых Царственных страстотерпцев. И они проходят с 11 июля по 21 июля в этом году, и там очень много мероприятий — подробно можно посмотреть на сайте Екатеринбургской епархии. Прямо вот, если в поисковике зайти: «Екатеринбургская епархия, Царские дни», — и там прямо подробная, очень хорошо сделанная информация на сайте, такая афиша, все подробно расписано. Там много выставок, встреч, лекций, разных мероприятий, крестных ходов, богослужений, конечно. Вот, в частности, если именно про дни памяти говорить, то 16-го числа накануне у них будет крестный ход по пути прибытия Царской семьи — это днем, в 13:00. Потом ночью 17-го с 2:30 будет крестный ход ночной к Храму-Памятнику на Крови, потом литургия там. И на следующий день, ко дню памяти Елизаветы Федоровны, преподобномученицы, ночная литургия в Алапаевске, потом тоже ночной крестный ход к шахте, и там молебен и литургия. То есть такие молитвенно насыщенные дни и две ночи будут у них. Ну я так говорю «у них», потому что сейчас сам я нахожусь в Москве, но нас слушают и в Екатеринбурге люди, поэтому у вас обращаясь к вам, я говорю — у тех, кто, может быть, будет и имеет возможность оказаться в Екатеринбурге в эти дни тоже, — обратите внимание. И как бы почему я взял эту тему? Во-первых, поговорить вообще об отношении к Царственным мученикам. Потому что у меня было непростое к ним отношение в те года, когда вот шла только дискуссия об их канонизации. И как-то я вот, поскольку со всех сторон доносились совершенно разные мнения — ну, привычное вот это, пришедшее к нам из советской школы, такое и пренебрежительное отношение к императору Николаю II, и потом в 90-е годы резко возросший такой, очень активный интерес к нему и вот такое прямо, даже я бы сказал, нарочито сильное давление о том, что вот, внимание, как же мы раньше не знали и так далее. И это вот в том моменте моей юности, оно как-то у меня ударялось друг об друга, и я не понимал, какую сторону занять. Потому что вроде как-то такого мягкого, среднего ничего не предлагалось. И я даже помню, что, когда готовился к поступлению в Свято-Тихоновский, это где-то 98-й, наверное, год был, пришел на одну из лекций. А тогда у Свято-Тихоновского института не было достаточно своих аудиторий, и лекции проходили в разных-разных вузах Москвы, и в частности, в МГУ предоставляли аудитории. И вот я помню, приходим в большую аудиторию, в одну из аудиторий, в Первом гуманитарном корпусе МГУ — огромное вот это вот, сверху вниз идущее, много-много столов. И я даже не помню какой предмет, честно говоря, это вот подготовительный курс, мы готовились к поступлению. И лектор как-то вначале всех собрал и говорит: «А давайте споем «Боже, Царя храни». И все такие побежали туда к нему вниз, достали этот текст, вокруг него встали, поют: «Боже, Царя храни!» А я не пошел. У меня вот как-то еще тогда...

Н. Лангаммер

— Боренье внутреннее.

А. Федоров

— Боренье. Я думаю: вот почему, собственно, что происходит? Почему мы должны вот так вот, собравшись перед лекцией, спеть «Боже, Царя храни»? К чему это? Ну, тогда вот было такое ощущение, что Россия после Советского Союза должна возродиться именно в монархии. И сейчас это обсуждение в общем присутствует в обществе, и как-то оно особенно в православных кругах не потерялось, но к этому такое достаточно спокойное сейчас отношение. А тогда вот иногда было прямо, что, если ты не считаешь, что Россия должна быть монархией, ты неправославный. Вот прямо это...

Н. Лангаммер

— Зацеплено друг за друга.

А. Федоров

— Категорично было. И вот я для себя как-то тогда не мог выработать. А сейчас вот отношение к Царственным страстотерпцам, оно уже стало таким внутренне осознанным. То есть я понимаю для себя их подвиг. И у меня сын старший, ему сейчас 19 лет, и он тоже очень почитает Царскую семью, попросил икону, у него в комнате висит. И как-то вот для меня это интересно, как нам преподносили Николая II вот в наших советских школах, как потом резко перевернулось к нему отношение в православной среде в 90-е годы и сейчас как оно стало, может быть, таким более мягким и понятным. Вот как для вас отношение к Царской семье, оно вот проходило какие-то этапы?

А. Соколов

— Знаешь, я очень рад, что у тебя такой интересный есть опыт в этом плане. Потому что я наблюдаю, что, к сожалению, все равно фигура Николая Александровича Романова остается одной из самых пререкаемых в нашей стране и сравнима разве что с фигурой Владимира Ильича Ленина, пожалуй, в этом плане. Потому что все-таки, к сожалению, может быть, а может, и к счастью, вот есть у революции начало, нет у революции конца. Мы все равно находимся вот в этой точке кипения, связанного с тем, что произошло тогда. Вот такого твердого, спокойного воззрения на ситуацию, как ты сейчас рассказываешь, немногие могут себе позволить. Ну, банально постоянно приходится, буквально недавно я видел и абсолютную такую попытку защитить его, во всем показать гениальным политиком, и параллельно там попытку вернуться там к этим вот нарративам советским, там «Двадцать три ступени вниз», вот книга, оправдывавшая его расстрел. Кстати, интересное произведение, вышло в 70-е годы. И оно, помимо того, что отражает какие-то советский взгляд на фигуру Романова, еще интересно тем, что видно по ней, что вот сам факт убийства государя, он как-то нуждался в оправдании в глазах советского человека, и книга во многом-то написана, потому что надо было как-то объясниться, почему же при дедушке Ленине такое могло произойти, это несколько вызывало разрыв представлений у людей с моралью и с каким-то праведным поступком. Но, мне кажется, что вся проблема именно в том, что за вот большими такими глобальными движениями, произошедшими в русском обществе, произошедшими с Россией в начале XX века, за политическим процессом, за культурным процессом, за отношением к религии, которое тогда трагически менялось там в разные стороны, личность самого Николая и его детей, его супруги, его близких, которые оказались с ним расстреляны, вот тех людей, которые не просто слугами были, а последовали за ним в ссылку и, в общем-то, разделили с ним участь, понимая, что это уже не рабочий вопрос, а такой чисто человеческий — вот этой человечности, человеческого понимания его личности, очень мало кого интересует, к сожалению. Все воспринимают его как некоего, сейчас скажу так максимально грубо, политического актора: хороший был, эффективный руководитель, неэффективный руководитель — все к этому и сводится. А то, что это был в первую очередь человек с его собственной личной судьбой и с собственной дорогой к Богу, это, к сожалению... Понятно, когда люди неверующие, люди, стоящие тем более на антимонархических позициях, и не очень в это вдаются, для них это просто последний царь прекратившейся в начале XX века монархии. Но иногда и православные люди слишком увлекаются политическим аспектом тех событий и недостаточное внимание уделяют ему именно как личности с его борением. Вот я сейчас вспоминаю прекрасный фильм «Романовы. Венценосная семья», который вышел уже почти 26 лет назад — я сейчас могу ошибаться, простите, там точно по датам. Но какой поразительный образ там самого царя, его близких — абсолютно живой, с какими-то там даже вот ошибками, грехами, очень человечный. И его там и не превозносят, и не умаляют, там именно фокус на человеке, который, собственно говоря, там же не показано его правление, там показаны именно последние дни царствования и отречения, когда он наконец мог себе позволить быть не функцией, не лицом нации, а именно побыть максимально человеком. И как это, собственно говоря, становится для него определенным восхождением к святости. Такого взгляда, мне кажется, очень не хватает все-таки в нашем обществе.

Н. Лангаммер

— Мне кажется, Радио ВЕРА частично решает этот вопрос. Периодически слышишь в эфире письма императора и императрицы друг другу — это как раз вот про человеческий его образ. Это очень трогает. И для меня это в первую очередь эта семья раскрывается через вот эти письма, как-то так лично раскрывается, не информативно, это мы много чего уже знаем. А вот лично касается. Ань, как у тебя?

А. Леонтьева

— Ну, у нас приходит чета Кузьмичевых, священник отец Дмитрий Кузьмичев и матушка Ника, которые проводят по этим письмам супружеские встречи, то есть показывают, какие слова могли говорить друг другу, писать друг другу, как можно было думать друг о друге. Мне, кстати, тоже очень понравился фильм «Венценосная семья». Вот, в частности, мне очень понравился, извините, кастинг. Потому что, когда ты ходишь в нашем Токмаковом переулке, где находится тоже наша редакция, по музею Николая II, то тебя, конечно, абсолютно поражают эти лица. А письма я прямо всем рекомендую читать, чтобы понимать, что такое действительно вот высота супружеских отношений.

А. Соколов

— Я можно сейчас вот выступлю в роли такого критика как бы. Что говорят, когда, вот в подобной ситуации что возражают обычно? И я не то что хочу сказать: вот, они неправильно делают.

А. Леонтьева

— Так.

А. Соколов

— Ну, логично говорят: слушайте, ну хорошо, вы можете восторгаться им как человеком, но кто до революции, до катастрофы довел страну? При ком мы оказались в такой тяжелой ситуации на фронте там, при ком случились все эти ужасные события, связанные с первой русской революцией, с «кровавым воскресеньем»? Там да, мы там знаем, насколько много накручено персональной вины государя там и его родственников на это, и насколько там серьезная степень вымысла была, просто в силу борьбы информационной в преддверии революции, мы же тоже живем так немножко в рамках советского пропагандистского мифа. Но тем не менее, все равно вот очевидные вещи: человек нес ответственность за страну. Страна скатилась к такой катастрофе, к Гражданской войне там, ко всему остальному. А вы там про его личные письма. Мало ли что у него там в семье было. Посмотрите, он в первую очередь царь, во вторую очередь человек. Вот очень спорный вопрос, можно ли быть человеком во вторую очередь.

Н. Лангаммер

— Я согласна.

А. Леонтьева

— Мы продолжили, между прочим, твою линию про человека. Потому что мы, на самом деле, очень сложно вот сейчас, даже имея все материалы, очень сложно судить о государе как о политике. Потому что Максимилиан Волошин, например, написал в своих статьях, что российская революция как бы вырабатывалась там в немецких лабораториях и так далее. И он также написал, что царь не может быть добрым, вернее, власть не может быть доброй. При доброй власти вот как раз происходят вот эти вот штуки. Ну то есть очень сложно судить о том, что именно политически.

А. Соколов

— Это все спорные высказывания, и они все очень политические. И вот мне кажется, что чем дальше... Потому что, знаете, «власть не может быть доброй» — и я могу таким образом применить это и к Николаю Александровичу Романову, и к Иосифу Семеновичу Сталину как бы фразу, с разной степенью, так сказать, эффективности. А по факту-то мы о чем сейчас говорим? Мы говорим о судьбах конкретных людей, которые, несмотря ни на что, все-таки нашли свою дорогу в вечность, и нас-то, в общем-то, это волнует в первую очередь.

А. Леонтьева

— Да.

Н. Лангаммер

— «Журнал» на волнах Светлого радио. И мы продолжаем обсуждать интересующие нас темы. А мы — это моя дорогая коллега Анна Леонтьева, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров и исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов. Я Наталья Лангаммер. Арсений, ты что-то хотел сказать по теме.

А. Федоров

— Ну, я хотел немножко добавить. Потому что я не люблю, когда вот мы так уходим на перебивку на какой-то не совсем правильной ноте. То есть мы закончили на том, что Алексей сравнил в своей речи Николая II и Иосифа Виссарионовича Сталина — это может аудиторией быть неправильно понято, нам нужно как-то докрутить этот момент. То есть понятно, что мы говорили о том, что правитель, как вот Максимилиан Волошин писал, не может быть добрым. И Алексей привел пример, что этим можно и оправдать там 37-й год, например.

А. Соколов

— Этим, собственно, можно оправдать абсолютно все. Потому что слишком размытая формула.

А. Федоров

— Конечно.

А. Соколов

— Что значит, не может быть добрым.

А. Федоров

— Вот. Поэтому здесь так достаточно сложно. Аня, ты тоже упоминала наш дружественный музей в Токмаковом переулке, в Москве, Николая II. И Александр Васильевич Ренжин, который собирал этот музей, экспонаты, он проводит там экскурсии. И он как раз очень интересно тоже отвечает на вот эти все вопросы, которые так часто задают: «А как же вот это? А как же он довел страну?» и так далее. То есть, в принципе, на эту тему можно что-то ответить, но даже для меня вот понятно, что ни один человек не идеален. И к любому можно так или иначе на него посмотреть. Можно найти что-то хорошее и на этом сакцентироваться, можно найти что-то плохое и сакцентироваться на этом. Вот я тоже очень хорошо помню, у меня все время всплывает, когда мы говорим о Царской семье, перед глазами это, когда я перед телевизором еще совсем маленький, смотрю, еще до развала Советского Союза, какую-то передачу, где вот рассказывают про борьбу большевиков с царизмом и, значит, показывают, как вот народ трудится в изнеможении в каких-то там полях и заводах, и как им плохо. А в это время меняется кадр — Царская семья сидит, там пиршествует в креслах.

Н. Лангаммер

— «Рябчиков жуй», да?

А. Федоров

— Да, и так далее. И буквально через несколько лет после развала Советского Союза я смотрю передачу о Царской семье — и точно такой же прием применен, когда Царская семья, значит, где-то в ссылке или где-то на полях Первой мировой войны помогает, значит, военным, в госпиталях, а значит, советское правительство где-то там пирует и чем-то занимается. Ну, это, понимаете, вот как раз такое: как преподнести. И поэтому дальше вот нам нужно лично научиться вырабатывать свое отношение и понимание, и чувства к конкретному человеку. Вот все-таки, возможно, мне кажется, отделять человека от его статуса...

А. Леонтьева

— От его эффективности.

А. Федоров

— Да, и так далее. Вот, наверное, в данном случае вот ощущение святости Царской семьи, оно как-то вот у меня появилось.

Н. Лангаммер

— Да, соглашусь. У меня тоже.

А. Соколов

— Знаете, вот мне очень сложно с одной стороны, а с другой стороны легко личное отношение выразить к Царской семье. Вот так вот я сейчас поделюсь. Потому что одно дело — размышления там о причинах и последствиях революции, правления и так далее. Но, честно говоря, мне настолько жалко вот расстрелянных этих еще детей совсем. И мне кажется, что вот эта вот неспособность этого принять — я уже об этом говорил в эфире, я еще раз повторю, — понимание того, что это в любом случае зло. Я вот в свое время говорил, приводил пример, я еще раз его повторю, что в воспоминаниях Юровского он говорил об этом в конце 30-х годов на встрече с комсомольцами: что вот, говорят, что зря убили наследника, убили ребенка, да вот он бы там вырос там и так далее. Ну и вот сам факт того, что этот разговор произошел, понятно, что он перед поколением новым, родившимся уже в Советском Союзе, перед этими комсомольцами, молодыми ребятами, которые то не застали время, он оправдывается. Он чувствует, что что-то не так. И дальше вот это ощущение того, что какой бы ни был царь, какая бы ни была политическая сообразность там, обстановка, было совершено злодеяние. Не то, что вот есть злодеи, и давайте в них потыкаем пальцами. А просто вот понимание того, что так нельзя. Вот это очень важная вещь. Вот если бы в Советском Союзе идею вот эту расстрела Царской семьи общество бы приняло, как это, скажем, показано в одном из персонажей известного фильма тоже о революции «В огне брода нет», который там: «Я бы их всех там, этих буржуев с детьми, их пулеметом там». А ему комиссар говорит: «А ты когда-нибудь делал это вообще? Нет? Ну что тогда выступаешь на тему?» Вот если бы это было принято как: «Ну, нормально, ну застрелили царя, детей его» и так далее, — я думаю, у нас бы не было того будущего, которое все-таки у Советского Союза было, не было того Советского Союза, о котором мы сейчас с теплотой вспоминаем, о своем детстве, не было бы у нас будущего вообще. Вот даже безотносительно атеистического взгляда большинства людей в советском обществе то, что они понимали, что это грех, что нельзя, и просто выражали жалость к этому человеку, уже само по себе многого стоит.

А. Леонтьева

— А можно все-таки еще раз, еще одна мысль на эту тему. Просто вот у моего любимого богослова, педагога, Евгения Андреевича Авдеенко, которого я часто цитирую, потому что очень люблю, такая мысль, что нам не нужно, как обществу, каяться в сталинизме — вот ты упомянул Иосифа Виссарионовича, — потому что вот эта жертва, которая была принесена, просто жертва Царской семьи, как бы все, что... Ну, то есть Сталин выступал таким вот палачом, а народ выступал мучеником. Потому что это был вот эти вот 20-е, 30-е, 40-е годы этот народ-мученик. Но он приносил вот это вот мученическое, как бы подвиг...

Н. Лангаммер

— В искупление.

А. Леонтьева

— В искупление вот этой жертвы. Тоже такая интересная мысль.

А. Соколов

— Вы знаете, здесь тоже такой богословский вопрос. Как бы я, конечно, во многом виноват в своей жизни, но, честное слово, к 37-му году ни я, никто из вас не имеет, насколько я понимаю, допустим...

А. Леонтьева

— Но мы говорим о народе.

А. Соколов

— А понимаете, в чем дело? Коллективная вина, за которую надо каяться — это вообще очень сомнительное понятие.

А. Леонтьева

— Это вот он и призывает не каяться.

А. Соколов

— Я думаю, что, собственно, да, есть те, кто, есть вот этот призыв покаяния за убийство, за цареубийство опять же в ответ. И каждый раз это выходит в какие-то странные богословские манипуляции, к которым, я напомню, Церковь не очень так положительно относится. Потому что все-таки есть персональная вина, персональный грех человека, который терзает его душу, а есть некая такая коллективная память, ее переосмысление. И вот прямо переносить кальку опять же собственной духовной практики покаяния, метанойи, на коллектив — нацию там, не знаю, какую-то социальную группу, — это не совсем корректный подход. Здесь возникает такая подленькая игра слов.

А. Леонтьева

— Так ты меня не услышал...

А. Соколов

— Так я поддерживаю.

А. Леонтьева

— Я говорю о том, что коллективную вину, соответственно, в этом случае...

А. Соколов

— Коллективная вина — вообще очень сомнительный такой нарратив, ее все друг другу пытаются навесить, в основном, с каким-то дальнейшим получением материальной выгоды от коллектива. Тут надо быть очень аккуратным, мне кажется, в разговоре о таких вещах.

Н. Лангаммер

— Да, я думаю, что у каждого свое какое-то ощущение, тем не менее, остается от соприкосновения с Царской семьей. И мне кажется, что да, важная мысль здесь Лешина, что так нельзя было, в любом случае. Леша, ну коли ты уже эту тему так и микрофон взял, давай, твоя.

А. Соколов

— Знаете, вот интересно то, что мы сейчас вот так много времени уделили, начали с Царской семьи, а продолжили, в общем-то, так или иначе периодом начала XX века. Я, собственно, хотел рассказать, мне просто так на ум пришло, и я хотел этой темой поделиться. Мы тут как раз подводили итоги вышедшего у нас уже относительно давно, в июне, материала одного, который для меня показался очень знаковым. Особенно потому, что он появился именно у нас в православном журнале «Фома», в православных медиа. У нас вышла, она на видео доступна везде — в Rutube, в VK Видео, — «Академия «Фомы», наш замечательный проект это сделал. Можно найти: «Академия «Фомы», Андрей Платонов — лектор Литературного института, писатель Алексей Варламов рассказывает об Андрее Платонове. И даже не столько об Андрее Платонове, сколько о его конкретном произведении о романе «Чевенгур». И вот чем мне кажется важным это произведение? Во-первых, у нас, к сожалению, мне кажется, что — вот, Арсений, ты говорил по поводу того, как нас качало там от советского к антисоветскому, — возник какой-то момент исторический, когда литература русская 20–30-х годов, советская, оказалась практически забыта. Вот я еще помню времена, когда у нас делали вид, что никого, кроме Маяковского, в Серебряном веке не было. Потом начался период увлечения Серебряным веком и в науке, и в обществе, а Маяковский как-то оказался совсем забыт и, наверное, незаслуженно сброшен с корабля современности, как он там якобы Пушкина...

А. Леонтьева

— Сам хотел, да, сам предложил.

А. Соколов

— Отношение Маяковского к Пушкину — тоже там такая дискуссионная тема. Что касается литературы советской 20–30-х годов — вот это вот переживание революции, оно вообще забыто, а очень зря. Чем интересен Платонов? Платонов интересен тем, что это человек, который, безусловно, практически религиозную веру исповедовал в отношении перемен, которые принесла революция в России. То есть это человек, который искренне верил, что изменения, происходящие в обществе, — это не социальный процесс и даже не культурный, это такое мировое перерождение, которое в конечном счете отменит смерть. И как человек абсолютно рациональный — я напомню, что он учился на гуманитарном факультете, оставил его и специально выбрал инженерную специальность, потому что ему хотелось логикой и математикой поверить все, что происходит, он был с собой предельно честен и очень быстро разочаровался в этой своей вере. И, наверное, поэтому вот Варламов очень хорошо отмечает, у Платонова судьба в 20–30-е годы сложилась даже хуже, чем у Михаила Афанасьевича Булгакова — человека, откровенно сочувствовавшего Белому движению, не принимавшего советскую власть, и в то же время ему советская власть абсолютно чужда, то есть его «Белая гвардия» при этом выходила, и упомянутый здесь товарищ Сталин любил это произведение, как мы знаем. Платонова практически не издавали в 30-е годы уже. Почему? Потому что по сути своей это не какой-то внешний оппонент вот этой вере в некий рай на земле, это еретик этой веры. Человек, который прошел ее изнутри и по какой-то причине в ней абсолютно разочаровавшийся. Но вот что интересно еще в его творчестве, Варламов сравнивает у нас вот в этом разговоре героев Платонова и героев, скажем, Бунина того же самого, в «Окаянных днях». Там есть прямо похожие моменты. Вот эти вот такие слегка чудаковатые, простоватые мужички, которые верят в какой-то такой вот примитивный космизм, что вот при коммунизме все будет хорошо, и даже не надо будет умирать, и вот будет какой-то купол там, который закроет нас от плохой погоды, и его скоро построят и так далее. Это есть и у Бунина, и у Платонова. И ни в коем случае не принижая Бунина, которого Варламов очень любит, он говорит, посмотрите, насколько он презрительно и едко о них отзывается. И насколько Платонову их жалко. Насколько с чувством человеческого сострадания к этому простому человеку он пишет. Мне кажется, что эта вот вещь, в целом как бы вот «Чевенгур» — это очень интересный роман о поисках рая на земле, о вот этих попытках, о совершенном таком необычном осмыслении, которое было даже позже утеряно самим советским сознанием. Потому что это такая вера в коммунизм, который при Никите Сергеевиче Хрущеве, например, там в годы оттепели уже невозможно вообразить себе, там после войны, там во времена, когда Гагарин полетел и так далее. Это такая вера, действительно такая вот почвенная, почти народная, религиозная, ее больше нигде не увидеть. А это очень много говорит о том, что происходило с Россией тогда. Но еще более важно то, что в конечном счете Платонов приходит именно к человеческому взгляду на этих людей. То есть при всем том, что вот эти вот персонажи, которых он описывает, они совершенно разные — кто-то из них, возможно, совершил невероятные преступления вот в этом угаре вот непонятной революции, ему их все равно по-человечески жалко. И все равно он здесь, в конечном счете, выходит именно на человеческое измерение этой ситуации. Вот мне кажется, что этот разговор, он комплексно тоже очень важен. Потому что взглянуть на советскую культуру с такой стороны нам давно пора. Понять, что она была не так однозначна и не так примитивна, как ее переписали там в поздних застойных и раннеперестроечных учебниках, а тем более, как ее там потом представили уже после распада Советского Союза. Это тоже очень важная вещь, о которой нам всем стоит подумать. В контексте разговора в том числе.

Н. Лангаммер

— Переосмысление событий в религиозном контексте. У меня есть знакомая, которая ждет, что у нас скоро все будет хорошо, и что люди изменятся, у них изменится нравственность, и мы над этим будем работать, и так далее. Мне кажется, это какая-то вечная тема, что люди хотят создать рай на земле, ничего с этим не сделаешь.

А. Федоров

— Ну, мы как бы рай на земле, вот если к литературе возвращаться, все утопии, они заканчиваются антиутопиями, в любом случае. А если говорить вот как-то о том, что мы ждем, что на земле у нас все будет хорошо, это всегда какой-то вот, мне кажется, поворот в разговор — то, о чем мы тоже сегодня упомянули, о коллективной и личной ответственности. Вот нам кажется, что мы всем миром что-то там кто-то сделает, а мы как-то рядышком тоже это все застанем. И забываем о том, что на самом деле вот это пока мы не начнем лично за себя: вот лично я что должен сделать? — и вот это начать делать. Лично двигаться к нравственности, к святости в том числе, лично помогать самым близким тебе, чтобы им было хорошо. И тогда постепенно, может быть, вокруг тебя хотя бы вот этот рай на земле будет наступать.

А. Леонтьева

— Ну, я бы тебе, знаешь, оппонировала, что как раз в 1917 году каждый, кто хотел вот этот рай на земле лично, принял участие во всех этих, в общем, то, что мы сейчас понимаем, терроре...

Н. Лангаммер

— И сколько людей при этом погибли и сколько уехали. К сожалению, да, изменилась наша Россия демографически, увы. «Журнал» на волнах Светлого радио. В студии Анна Леонтьева, ведущая программ Радио ВЕРА, заместитель главного редактора Арсений Федоров и исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов. Меня зовут Наталья Лангаммер. Мы сейчас прервемся на небольшую паузу. Пожалуйста, оставайтесь с нами.

Н. Лангаммер

— И возвращаемся в эфир. «Журнал» на Радио ВЕРА. Листаем его страницы вместе с моей дорогой коллегой Анной Леонтьевой, заместителем главного редактора Радио ВЕРА Арсением Федоровым и исполнительным директором журнала «Фома» Алексеем Соколовым. Я Наталья Лангаммер. Мы сейчас подняли такие глубокие философские темы, наши уважаемые мужи в студии. Аня, смотрю на тебя, у тебя есть что-то, было еще добавить по теме?

А. Леонтьева

— Ну, добавить по теме, я просто хотела проиллюстрировать мысль, которая прозвучала в первой части программы, Алексея, о том, как мы упрощали нашу литературу. Мне на экзамене в МГУ... Просто недавно мне пришлось найти диплом. Первый раз за сколько? Двадцать четыре года существования моего диплома как бы МГУ, я должна была его найти. Самое смешное, что я его нашла. И я вспомнила свой экзамен по советской литературе. Ребята, мне достался роман, который назывался «Цемент», нет, это повесть — «Цемент», Карл! — я получила тройку, потому что я не читала роман «Цемент». Я даже не могу себе представить, что его можно прочесть.

Н. Лангаммер

— Я думала, «Как закалялась сталь».

А. Леонтьева

— Нет, «Цемент». «Как закалялась сталь» — это...

Н. Лангаммер

— Да, Анечка, твоя тема, уж коль ты у микрофона, продолжаем. С чем ты пришла сегодня?

А. Леонтьева

— Ну, закончилась мужская такая часть программы.

Н. Лангаммер

— Начинается женская.

А. Леонтьева

— Да, начинается женская. Я вот хотела поднять какую-то такую, знаете, общечеловеческую, бытовую простую тему, которая была бы всем близка. Вот, поскольку у нас идет лето, и я вот недаром вспомнила про свой диплом, который я нашла в недрах комодов, поскольку мы еще очень много часто переезжали за последние там 15 лет. И вот каждое лето я беру такую вещь, которую я описала в нашем замечательном «Частном мнении», в своем рассказе, который называется «Штука из кенгуру». Рассказ, если кто не слышал, просто о том, что когда-то я попросила у мужа там очень дорогую шубу из кенгуру, дубленку из кенгуру. И он сказал: «Ну ты наконец напишешь книжку?» Я сказала: «Я напишу две книжки». И не написала ни одной. И вот когда я...

Н. Лангаммер

— Но штуку из кенгуру тебе купили?

А. Леонтьева

— Да, штуку из кенгуру мне купили.

Н. Лангаммер

— Авансом.

А. Леонтьева

— И вот я зашла в замечательное помещение, которое у нас почему-то называется «гараж» в нашем загородном поселении. Это помещение, которое никогда не было гаражом, потому что там ничего не может поместиться, никакой машины. Там все сносят туда свои ненужные вещи. Ну, наверное, как бы это подумала я, это нужное помещение в конечном итоге. Но каждое лето, поскольку он еще при покойном муже сделан, и он такой очень основательный, с залитым фундаментом, и я все время смотрю и думаю: надо дом построить над этим гаражом. Ну хотя бы какую-то мастерскую небольшую, не знаю, кабинетик. И думаю: для этого нужно все это разобрать. И вот я захожу, и именно там нашла эту штуку из кенгуру. И вы знаете, она по-прежнему выглядит очень шикарно, только у нее такой воротник меховой, и от него уже начинают отрываться маленькие кусочки. Но я не могу с ней расстаться, естественно, потому что это такая вот память. И на разных этажах гаража обитают какие-то вещи, которые символизируют собой память о чем-то, о ком-то, какие-то лыжи детские. А на самом верхнем, на антресолях, куда я не могу добраться, потому что невозможно разобрать нижние, даже живет такая штука, называется «панда». Мы ее откуда-то, она огромная, и она когда-то символизировала мир и достаток в нашей семье. Такая керамическая пандочка. Но до нее добираться уже, я не знаю, когда буду. И я хотела, знаете, с одной стороны, конечно, это ужасно, что мы обрастаем вещами. А с другой стороны, когда я приехала в 2017 году — и снова про Осташков, в Тверскую область, город Осташков, и я поняла одну интересную вещь, что я оставила там просто свой шарфик, который хотела выбросить, у него петелька такая разорвалась. И я приехала и увидела, что муж отнес его к мастерам, и шарфик как новенький. А муж мой борется с таким понятием, которое он называет «консьюмеризм». Вы, наверное, знаете это слово, оно, в принципе, оно означает потребительство. И я понимаю, что я тоже во многом как бы была таким потребителем. Как только появлялась там дырочка на одежде, я ее выкидывала и покупала новую одежду. Сейчас я понимаю, что это экологически, наверное, неверно. Вот какое-то экологическое мышление у меня появляется, видимо, с годами. И вот это не столько у меня какой-то рассказ про события, сколько тема, которую я хотела тоже вам предложить. Потому что, с одной стороны, ты становишься таким экологистом и перестаешь выбрасывать, там начинаешь отдавать в мастерские там ботинки, пальто и так далее. С другой стороны, вот где кончается вот эта экологичность и начинается жадность?

А. Федоров

— Слушай, Ань, я вот позволь, продолжу твою мысль. Потому что, когда ты начала, у меня сразу в голове такое привычное: «Да что там, собрал, выкинул, что вот это все хранить надо?» Как ай-ай-ай. А потом, как вот ты начала дальше рассказывать, у меня возникло совершенно другое ощущение внутри. Потому что тоже у меня у тещи дача, там есть тоже какой-то сарайчик, в этом сарайчике висит детское кресло, еще в котором мои дети ездили в машине, висит какой-то самокат, на котором, естественно, уже никто не ездит. Ну, думаешь: сейчас вот внуки, может, Бог даст, когда-то будут, может, им это пригодится. Но на самом деле мне больше не это как бы греет душу, что это пригодится кому-нибудь. Понятно, что дети купят то кресло, которое им будет нужно...

А. Леонтьева

— Да-да, вот-вот.

А. Федоров

— И не возьмут мое старое. А у меня вот это внутреннее ощущение: я вижу это кресло — и я вижу своих маленьких детей. И когда ты вот это начала говорить, у меня просто это как-то вот внутри прямо поменялось мое ощущение к старым вещам. И, я помню, тоже как раз у тещи на чердаке стоят какие-то старые кресла, какой-то старый шкаф. Я говорю: «Давайте мы закажем этот контейнер, прямо все, я прямо все выкину, прямо все. И у нас будет большое свободное пространство».

А. Леонтьева

— Вот у меня такое же иногда.

Н. Лангаммер

— И что ты услышал?

А. Федоров

— И она говорит: «Ну да, наверное, надо...» Но я вижу, что ей не хочется. И я не могу понять, зачем вот эти старые кресла. А сейчас вот ты говоришь, и я понимаю, что для нее тоже же на этом кресле кто-то сидел...

А. Леонтьева

— Да.

А. Федоров

— Они как-то вместе с покойным мужем это все как-то покупали, что было достаточно трудно. И вот я понимаю, что, наверное, для человека не столько вот это... Ну, бывает, что ты действительно вот занимаешься вот этим вещизмом: а мне еще вот это, вот это, вот это... А бывает, что это просто вот какая-то такая память, о которой ты говоришь, и у меня она всплыла, которая дорога. Просто ты эту вещь увидел, тебе ее трудно выкинуть, потому что ты с ней как будто выкинешь кусок этой памяти, за который она цепляется. И, может быть, вот я почему сейчас об этой стороне твоей темы заговорил. Потому что иногда вот приходится слышать от пожилых людей, например: вот я умру, и все понятно, что все это выкинут, дети, как нехорошо, а для меня эта память. Но надо, наверное, и нам понять, что это наша память. И когда там мои дети придут в этот сарай, для них это автокресло ничего не будет значить, они его спокойно выкинут. И мне надо, наверное, спокойно к этому отнестись, что вот моя память, она уйдет со мной. А их память, она будет с ними. И как-то вот спокойно отнестись к тому, что они это выкинут. Не нужно переживать и копить со словами: «Вы обязательно это сохраните, потому что я три дня стоял в очереди, чтобы это все купить». Ну, как-то такое сложное у меня возникло сейчас ощущение.

А. Леонтьева

— А я сейчас еще усложню его, прости, я быстро скажу. Вот эти бабушкины сундуки раньше, в которых хранилась одежда. Ведь одежду не делали так, как делают сейчас. Простите, то, что я нахожу сейчас в гараже, это то, что было сделано там 30 лет назад, и то, что мы с мужем покупали, и оно в том же виде существует. То есть еще не было вот этого вот быстрой смены вещей, как бы вещи делают специально, чтобы их быстро выкидывали и покупали новые. И вот эти бабушкины сундуки — это же какая вообще ценность. Наташа, твоя дача.

Н. Лангаммер

— Моя, да, я сижу, посыпаю голову пеплом, потому что моя дача и моя вообще жизнь — это сплошное аккумулирование вот этих воспоминаний. Был период в моей жизни, когда насильно пытались выкинуть какие-то вещи. И я не знала, как объяснить, что с этим связана память. Я слышала в ответ аргумент, что ну и храни это в памяти. Почему это должно обязательно отождествляться с какими-то вещами? У тебя же память твою никто не отнимает. И тут опять же две стороны. История хранится в том числе в музеях, зацепленная за какие-то предметы старины. Я работала в аукционном доме непродолжительное время. И, честно сказать, меня очень давила атмосфера огромного количества старых-старых вещей с какой-то историей. Они были очень ценны для хозяина. И он все время меня просил, чтобы на Первом канале сделали сюжет о том, что принесли шкатулку из оникса, например: «Почему это не рассказывают по Первому каналу? Вот принесли шкатулку из оникса XVIII века». Но я говорю: «Это не новость для Первого канала». Он говорит: «Ну как? Это же шкатулка из оникса XVIII века». Ну то есть и дальше разговор не идет. Вот как-то мы цепляемся за эти вещи, но значимость их для всех разная. И я, наверное, столкнувшись с этим, понимаю, что отнимать у людей насильно эту память не надо.

А. Соколов

— Точно так же и не надо пытаться навязывать свою память в этой части. Вот Арсений очень правильно говорит...

А. Леонтьева

— Ну, вот Арсений, да, об этом сказал.

А. Соколов

— Надо понимать, что у тебя есть собственная шкатулка. Может быть, она не из оникса, может быть, она пластмассовая, и там какие-то пластиковые там пластмассовые солдатики...

Н. Лангаммер

— У меня пластиковая мыльница стоит, бегемот.

А. Соколов

— Игрушечные там из твоего детства. Но это лично твое. И опять же к вопросу о персональном. Это только вот зачастую даже самым близким людям ведь нельзя рассказать и поделиться. Вот ты говоришь: «Вот это вот для меня так важно, так близко». И они кивают, и ты понимаешь, что да, они, наверное, понимают, что для тебя вот эта игрушка из детства, которую ты внезапно нашел там, убираясь, это что-то очень ценное. И они тебе очень сопереживают эмоционально, но разделить с тобой вот это чувство они не могут, потому что вот эта вся гамма нахлынувших воспоминаний, она живет только в тебе.

А. Федоров

— Ну, я вот еще чуть-чуть добавлю, потому что все-таки хочется и другую сторону немножко затронуть, когда ты действительно вот собираешь что-то непонятно для чего. Вот у меня у хорошего друга родители, он прямо так смешно рассказывал эту историю. Он говорит: все мое детство, всю мою жизнь, вот сколько я себя помню — а ему 40 лет уже, больше даже, — у нас на антресоли лежали свернутые ковры. И родители говорили: «Их нельзя доставать, это на важный случай». Он говорит, наконец я их достал...

А. Леонтьева

— Моли было вкусно.

А. Федоров

— Он говорит, просто их разворачиваешь — и они в труху рассыпаются. Их даже невозможно было выкинуть, все было в пыли. То есть вот эти вещи лежали и ждали своего часа просто отправиться на помойку. Это, конечно, тоже нехорошо.

Н. Лангаммер

— У меня так лежат жвачки из «Диснейленда», которые мама привезла, когда мне было 10 лет, и сказала: «Это на будущее!» Вот это будущее настало, и куда теперь их девать. А когда однажды знакомые собрали вот эту всю кучу вещей, и кто-то из команды, которая должна была это утилизировать, посмотрел и сказал: «Предлагаю это все сжечь». Потому что еще утилизация всего этого — это тоже огромные усилия.

Н. Лангаммер

— «Журнал» на волнах Светлого радио. А у микрофонов я, Наталья Лангаммер, моя коллега Анна Леонтьева, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров и исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов. Анечка, мы с тобой, правда, сестры по разуму и по душе, не знаю, как еще. Потому что у меня сегодня тема, с которой я пришла — это ценность жизненного опыта. В общем, очень перекликается. В конце июня был экзамен, мои студенты третьего курса завершили обучение. И меня очень порадовало, что они очень многое впитали — это какое-то дивное, чудное какое-то ощущение, что новые умы, новые мозги, новые души что-то впитывают ценное из той теории и, собственно, практики нашей, которую мы можем дать. Наступает время делиться в жизни у каждого человека. Но я подумала о том, что сколько всего остается в твоей голове, что для них не имеет значения. Вот о чем сейчас Арсений и Алексей говорили. И вспоминается мне, Арсений, наверное, помнит, с нами работала на «Радости моей» в проекте «Со-Вы» Лиза Кондрашова, она была кандидатом математических наук, она про кибернетику рассказывала. Я понимала, что она умная, но эту кибернетику я не знала, и поэтому ценность ее знаний для меня отсутствовала. Я просто принимала как данность, что она очень умная, она очень много знает. И вот я подумала о том, что действительно то, что есть у одного человека и нет у другого, вот для этого другого оно отсутствует. Чужой опыт, он как бы отсутствует и, получается, не имеет ценности. Из-за этого, кстати, очень много конфликтов, когда там: «Ну, это же важно, я вот это умею», а другой это не ценит. И наш жизненный опыт — это какой-то такой багаж, который нам дал Господь, и мы его несем. И я вот подумала: а какой в этом духовный смысл? Вот я сейчас ехала, останавливаюсь на светофорах и смотрю. Вот здесь вот веточка у окна без рамы — мне это напоминает солнечную Одессу. А вот здесь вот кирпичные дома — я эту картинку как бы считываю, вспоминаю детство у моей бабушки. Или там что-то еще ты видишь. И вот эти все вот эти наши знания, которые только наши, сколько бы ты о них ни рассказывал, информационно ты можешь поделиться, эмоционально трудно передать другому, на уровне опыта вообще невозможно. Вот это все, с чем мы пойдем в будущую жизнь. Вот говорят: жизнь пролетела в один миг, да? И мы из этого из всего состоим. И это все, ну как вам кажется, имеет это какую-то духовную ценность, все, что мы имеем, вот все, что мы прожили, все, что мы накопили? Или мы только должны размышлять о наших добродетелях и грехах. Или все-таки вот эти эмоциональные картинки, впечатления, все, чем мы наполняемся за жизнь, составляет нашу личность? Ну, вот какая-то такая у меня мысль.

А. Федоров

— Ничего себе, Наташа, ты даешь, под конец.

А. Леонтьева

— Задвинула, взлетела.

А. Федоров

— Мы сейчас должны быстро все богословие как-то переработать в голове и выдать ответ, в чем смысл жизни.

Н. Лангаммер

— Это мне подумалось по пути на программу.

А. Федоров

— Ну, знаешь, в чем смысл жизни, как-то можно из учебника какого-нибудь достать, Катехизис или что-то еще, что вот нам нужно обожиться и идти к Богу. Но что такое обожиться? И что такое идти к Богу? Вот это большой вопрос. И то, о чем ты говоришь, вот, может быть, я об этом тоже размышляю, это как раз то, будет какая-то точка. Ты говоришь: жизнь пролетела как миг. У кого-то она будет осмысленной, у кого-то мгновенной, как Господь призывает к Себе, у всех по-разному. Но в какой-то точке мы можем себе вот что-то сказать, как-то взглянуть назад. И мне кажется, что если ты, взглянув в этот момент назад, спокоен, и ты понимаешь, что вот ты как-то все, что ты в себя вобрал, оно тебе сейчас помогает сделать вот этот твой последний шаг, то этот опыт, он важен и нужен. И, по большому счету, все, что мы проживаем, оно нам этот последний шаг, мне кажется, может помочь сделать. То, что ты вбирала в себя, то, что ты отдавала другим, то, что другие от тебя могли принять, то, как ты видишь вот реализацию своего присутствия в этом мире вокруг себя — это все очень важно. То есть то, что ты увидела, что ты могла чем-то поделиться с другим человеком и как этот другой человек теперь твой опыт, переосмыслив у себя, реализует — это очень видно, на мой взгляд, всегда. Ты вдруг видишь, что человек делает то, что он бы не делал и не сделал, не встретившись с тобой. И это очень влияет, мне кажется, и на душу, и на вообще вот состояние человека. Потому что ты можешь там вот думать: «Ой, вот он там это делает, он там это делает, он такой молодец». А ты не замечаешь, как ты меняешь мир вокруг себя, то, как ты влияешь на происходящее. И если ты это вдруг начинаешь замечать, то мне кажется, это вот придает какой-то духовной, именно даже не душевной, а духовной силы какой-то, что вот Господь тебя сюда привел, дал тебе какие-то таланты, дал тебе какие-то силы, дал тебе какие-то возможности. Ты, даже не замечая, сам двигался по этой жизни и, благодаря Богу и Его участию в твоей жизни в том числе, ты вот как-то все и сам развивался, и влиял на этот мир вокруг. Ну, вот я сейчас как-то так очень путанно все это говорю.

Н. Лангаммер

— Нет, очень понятно как раз.

А. Федоров

— Говорю и размышляю. Но это вот как-то попытаться перевести, что значит обожиться — быть творцом того, что вокруг тебя, и двигаться к этому какому-то, как опять же в Катехизисе сказано, что совершенство, оно недостижимо, потому что это бесконечность. Вот в этом бесконечном движении к лучшей версии себя ты внутренне как-то двигаешься и вот это, наверное, смысл жизни.

Н. Лангаммер

— Мне кажется, еще, знаешь, какой момент, вот ценности нашего архива внутреннего, наших событий. Я как-то беседовала с отцом Александром Березовским, и он сказал среди прочего: «Не ищи признания у людей. Потому что они же, ну, это тщетно все». Я помню, что это запустило процесс моего мышления: почему? Он говорит: «Они же не видят тебя настоящую». И вот это вот стало совсем страшно. Потому что действительно мы как-то свои недостатки замалчиваем, а вот в этом архиве внутреннем жизненного опыта не только картинки, как здесь красиво, как этот там ученик что-то смог, а ты повлиял на жизнь этого человека, а еще вылезают очень некрасивые картинки. Мне кажется, вот то, что нам дана память, это возможность еще и вот туда сходить, куда не хочется, и эти Авгиевы конюшни немножко подзачистить.

А. Леонтьева

— Ну, я тут вспомнила, недавно был день рождения у одной очень молодой девушки, ей исполнялось 26 лет. А у меня было какое-то такое вдохновение, взятое, наверное, отчасти у Виктора Франка, и я такой приготовила ей текст поздравительный о том, что у каждого человека есть только своя задача, и никто другой, ни один другой... «Представляешь, — я говорила ей, — ни один другой человек не может выполнить ту задачу, которая на тебя возложена Богом». И я, мне кажется, ее просто так как бы нагрузила.

Н. Лангаммер

— Прибила. Потому что это еще и ответственность, да, огромная.

А. Леонтьева

— Но мне вот так хотелось до нее донести, и вот свой опыт донести, как-то вот стронуть ее с какой-то, что вот она чуть-чуть изменит вот туда направление.

А. Федоров

— Вот, ты знаешь, вот я сейчас стал замечать, что мне тоже хочется поделиться опытом.

А. Леонтьева

— Да.

А. Федоров

— «Вот посмотри, я наконец достиг того, чем я могу поделиться». Там с сыном в том числе, с детьми как бы, чтобы они потом в каком-нибудь в своем дневнике написали: «Благодаря вот этим словам моего отца я стал тем, кем я являюсь». А потом думаю: «Какая странная мысль».

А. Соколов

— А знаешь, как еще будет? Потом они напишут: «Благодаря вот этим словам, вот этому поступку моего отца, я очень многого достиг», — и ты будешь не помнить, когда ты это сказал, почему и что это было. Потому что обычно опыт так и передается. Тебе кажется, что это что-то незначимое, а следующее поколение или просто близкие люди или даже просто вот на работе люди говорят: «Надо же, вот так меня подтолкнул вообще. Вот для этого была встреча наша, в принципе, в этом мире. Этот человек меня направил». И ты такой: «Когда?»

А. Федоров

— «Я вроде столько умного сказал, а на тебя это не повлияло». И вот я тоже думаю, что вот эти умные слова, они как-то как раз не воспринимаются. Потому что у человека нет еще вот этого, потребности услышать эти умные слова. А когда у него возникает какая-то потребность услышать что-то важное, то вот как раз Господь поможет незаметно тебе самому что-то...

Н. Лангаммер

— Быть проводником.

А. Федоров

— Да, произнести, что ты даже и не заметишь, что вот именно сейчас хотел это человек услышать.

Н. Лангаммер

— И кажется, у каждого человека должен быть свой опыт. Еще мне мама с детства говорила, что умные учатся на ошибках других, а дураки типа на своих. И я с этим лозунгом, с этим флагом шла по жизни. И потом я поняла, что какие-то вещи, которые я приняла на веру и я не прочувствовала, и их просто нет в моей жизни. То есть все-таки мы должны проживать этот опыт сами.

А. Соколов

— И чуть-чуть учиться на своих ошибках. Логичные выводы делать.

Н. Лангаммер

— И на чужих тоже, мне кажется, ошибках.

А. Федоров

— На чужих важно тоже уметь учиться, да. И если возвращаться к тому, что я планирую передать своему сыну, я как-то уже стал себя немножко останавливать. Потому что вот это желание сесть, поговорить: «Сейчас я тебе что-нибудь умное расскажу. Подожди, есть ли у тебя пять минут, не убегай, я еще не договорил», — вот это все, оно как-то вот уходит. И я думаю, что младшему моему сыну не достанется столько умностей от меня, нарочито сказанных. И, наверное, это хорошо. Потому что, может быть, даже восприятие информации, вот то, о чем я вспоминаю, вот эти дневники, когда кто-то писал, как его там воспитывал его отец, воспринимается информация иначе. Сейчас дети, уже подростки, они воспринимают иначе информацию. Вот сесть, какой-то умный разговор завести не всегда хочется. Но иногда бывает, что приходят и сами...

А. Леонтьева

— Бывают моменты, да.

Н. Лангаммер

— Запрашивают.

А. Федоров

— Сами вот спрашивают, что-то так, общаться. И когда ты видишь вот в глазах какой-то интерес, сразу так начинаешь: так, что у меня там было заготовлено?

А. Леонтьева

— Да-да-да-да.

А. Федоров

— Скорей, скорей туда накидать, пока топка открыта.

Н. Лангаммер

— Да, помолиться, чтобы Господь дал сказать то, что должен сказать. Еще, знаете, мне кажется, какой момент. Очень важно для меня было, когда мне исполнилось там, не знаю, 26 условно лет, и у меня какой-то свой жизненный опыт появился, я начала его очень ценить. И вот в этот момент меня стукнуло, что а у других-то людей жизненного опыта больше. И вот эти вот занудные взрослые, которые очень мешают в юности со своими рамками и там назиданиями, оказывается, у них есть тоже такое же, что и у меня, только у меня чуть-чуть, а у них много. И вот тогда у меня проснулось уважение к чужому опыту. Потому что чаще мы его нивелируем. Вот с чего я как бы начинала это размышление, что, если для меня этот опыт, условно там, не знаю, вот Леша знает историю великолепно, я ее там не знаю в таком объеме, и вот я с трепетом слушаю, что Леша сейчас говорит. А в какой-то степени можно в какой-то другой ситуации просто не оценить это. Ну, я этого не знаю. Для меня, если я не знаю, это не имеет ценности. Соответственно, что тогда я буду это слушать. Вот я про уважение к чужому опыту, к чужим знаниям в том числе. Мне кажется, это очень важно. Это я, наверно, в адрес своих студентов тоже сейчас что-то такое сказала, мои дорогие, простите.

А. Леонтьева

— Включился преподаватель.

Н. Лангаммер

— Включился преподаватель под конец программы, да. И на этом наш час закончился. Это был «Журнал» на волнах Светлого радио. Мы рассуждали о темах. И событиях, которые для нас показались важными, интересными, значимыми, делились этим с вами, дорогие радиослушатели. А в студии была Анна Леонтьева, ведущая программ Радио ВЕРА, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров и исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов. Меня зовут Наталья Лангаммер. «Журнал» выйдет снова в эфир через неделю, в пятницу в 18:00. А сегодня мы с вами прощаемся. Всего вам самого доброго. До свидания.

А. Соколов

— До свидания.

А. Леонтьева

— Всего доброго.

А. Федоров

— До свидания.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 21.08.2026». Арсений Федоров, Глафира Базурина
• «Журнал от 14.08.2026». Ольга Зайцева, Тамара Захарова
• «Журнал от 07.08.2026». Арсений Федоров, Глафира Базурина