«Запомнившееся торжество»

В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Константин Мацан, Наталия Лангаммер, Анна Леонтьева, а также наш гость — председатель епархиальной комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства, руководитель отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Иваново-Вознесенской епархии иеромонах Макарий (Маркиш) — поделились светлыми историями о церковном празднике или торжестве, которые произвели особенное впечатление.

Ведущие: Константин Мацан, Наталия Лангаммер, Анна Леонтьева

---

К. Мацан

— Это «Светлые истории» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья! Как всегда, в этом часе на волнах нашей радиостанции мы собираемся вместе в студии, чтобы поделиться самым дорогим, самым светлым — историями о радости, о жизни, о сомнениях, о вере, о любви. Я напоминаю, что «Светлые истории» — это программа, которую можно не только слушать, но и смотреть на сайте radiovera.ru или в аккаунтах Радио ВЕРА в социальных сетях, например, во «ВКонтакте». Здравствуйте ещё раз. В студии мои дорогие коллеги, ведущие Радио ВЕРА: Анна Леонтьева — привет.

А. Леонтьева

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Наталия Лангаммер — привет.

Н. Лангаммер

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Я — Константин Мацан. И гость нашей сегодняшней программы, наших сегодняшних «Светлых историй» — иеромонах Макарий (Маркиш), председатель Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Иваново-Вознесенской епархии. Добрый вечер. Иером. Макарий (Маркиш)

— Добрый вечер всем.

К. Мацан

— И тема наша сегодняшняя интригующая: про запомнившееся торжество — служба церковная или что-то в этом роде, что осталось в памяти, как важное событие. Вот об этом сегодня поговорим. И это такая тема, которую, пока историю про неё не расскажешь, непонятно до конца, о чём же речь. Только смутно чувствуешь, что должно быть в этой истории какое-то торжество, которое как-то по-особенному в сердце отозвалось. Отец Макарий, вот в чём ваша история сегодня?

Иером. Макарий (Маркиш)

— Я с удовольствием поделюсь этой историей, даже некоторой, я бы сказал, серией историй, связанной с одним и тем же событием, конкретно с праздником Пасхи. Это было давно, как поётся в каком-то романсе, действительно, двадцать, даже с чем-то, лет тому назад. Это примерно 2005 год, пятый или шестой, но скорее пятый. В те годы — как время быстро бежит, больше 20 лет прошло — мне приходилось регулярно участвовать в так называемых православных ярмарках, они же православные выставки. Сейчас этот вид деятельности, если не совсем сошёл на нет, то просто, так сказать, принял другую форму. А в те годы — знаете, как говорится, у нас не принято говорить о плохом, — но, тем не менее, Святейший Патриарх Алексий II в одном из своих официальных выступлений сделал такое заявление, что пора прекратить это безобразие. Ну, не сами эти выставки, а те безобразия, которые там происходили. Я не буду говорить о безобразии, я буду говорить о чём-то хорошем, что там было. Но оно происходило на фоне разных неприятностей.
Итак, первый эпизод: мы приезжаем туда — сёстры-монахини, которые в этом деле участвовали, двое или трое, там несколько стендов у нас было. И я с ними, в качестве священнослужителя. Мы там расставляем всё, развешиваем, что необходимо для этой ярмарки, и большущий плакат с ценами на требы. Цены на такое поминовение, другое, третье. Я говорю: «Сёстры, снимайте это дело». — «А как это снимайте, если нас благословили?» Это вот волшебное словечко, что «у нас благословение». А я отвечаю: «Знаете, я в аду гореть не буду за ваше благословение. Поэтому либо вы снимете, либо я сейчас сяду и уеду восвояси». Ну, подчинились, сняли. И дальше пошла работа, православная ярмарка. Там кое-какие изделия продавались, реализовывались — какие-то там стаканчики, ещё чего-то, какие-то пакетики с какими-то травами. Очень много всего там продавалось. И, конечно, люди подходили и просили поминовения вот в таком-то монастыре. А я спиной стою к этим девушкам нашим и слышу. «А сколько стоит сорокоуст?» Они отвечают: «А нисколько не стоит». — «А как это нисколько не стоит?» — «А по вашему усердию», — строго по-евангельски. Если кто не очень в курсе, пожалуйста, открывайте Второе Послание апостола Павла к Коринфянам — там вот буквально так и есть. Апостол просил, просил — надо просить. И он просит по усердию, значит, помогать, содействовать братьям в Палестине, или в Иерусалиме.
И так, в общем, процесс у нас и пошёл, и все были довольны. И происходило это в последнюю седмицу Великого Поста, то есть седмица Марии Египетской, накануне праздника Входа Господня в Иерусалим, перед ним суббота — Лазарева суббота. И, как помните, наверное, немножко странная манера православного питания: в Лазареву субботу надо есть икру. И разные гости нашего стенда всякие угощения... и баночку маленькую икры принесли этим девушкам. Вдруг какой-то человек несёт большую такую банку, где-то примерно полулитровую, если не больше, и там какая-то оранжевая масса. Я говорю: «Смотрите, девушки, кажется, это тоже икра». — «Да кто тебе даст такое количество икры?! Да ты сошёл с ума!» Ну, ладно — я сошёл с ума. 20 лет продержался — ещё не сошёл, но был близок. В общем, всё: они всё это закрыли, взяли. И мы, значит, сюжет этот закончили. Закончилась наша ярмарка накануне Лазаревой субботы. Мы собрали все эти наши принадлежности, подаренные всякие подарки, включая эту баночку, и поехали в Иваново. А там дальше Вход Господень в Иерусалим, дальше Страстная Седмица начинается. Оказывается, это была полная банка красной икры.

Н. Лангаммер

— И выяснилось это уже на Страстной?

Иером. Макарий (Маркиш)

— Совершенно верно, выяснилось на Страстной, когда благочестивые монахи и духовенство икру уже... Ну, к счастью, там был холодильник...

К. Мацан

— До Пасхи дожила?

Иером. Макарий (Маркиш)

— Я старался никого не укорять, тем более полкило мы всё равно бы не съели. Она, значит, лежала там, где нужно было лежать. Потом в самое торжество, в праздник Пасхи светлый, все были очень довольны. И это довольство немножко опиралось на память о том, что где-то хранится этот большой сосуд. Я сказал полкило — знаете, ведёрочки такие пластмассовые?
Н. Лангаммер

— Они бывают и килограммовые.

Иером. Макарий (Маркиш)

— В общем, я не взвешивал, но икры было много, элементарно говоря. И потом Пасху мы отпраздновали, началась уже Светлая Седмица — ну а холодильник-то работает. В какой-то момент... я думаю, что уже Светлая Седмица кончилась, потому что в Светлую Седмицу духовенство тоже очень нагружено — это практически каждодневные службы в монастыре, и народу много.

Н. Лангаммер

— А икра так и стоит.

Иером. Макарий (Маркиш)

— А чего? Холодильник — это, так сказать, результат технического прогресса.

Н. Лангаммер

— Если б в морозильнике, то ещё ладно, но две недели в холодильнике...

Иером. Макарий (Маркиш)

— Но икра сама же солёненькая — ничего ей не сделается. Не знаю, я тут не готов с вами согласиться, чтобы две недели... Можно немножко отступление в сторону? Но это полезное отступление. Совсем в сторону, но, по-моему, даже когда-то в эфире об этом рассказывал. Уже через существенное количество лет после описанных событий я был настоятелем в небольшом храме. И бабушки несли пасхальные яйца, а обратно не брали. Говорили, что «нет, батюшка, нам нельзя — почки, печень...» В результате у меня накопилась основательная гора яиц. Но я был настоятель, и в храме тоже был холодильник, там, внизу стоял. Я аккуратнейшим образом их рассортировал, где трещинки минимальные, миниатюрные, положил сразу сверху.

Н. Лангаммер

— В салат?

Иером. Макарий (Маркиш)

— Салат я не делал, я просто ел. Короче говоря, последнее яйцо я уел в канун Успенского поста, в августе. И они были, благодаря этой температуре стандартной, как в других местах, где поддерживается температура, и тщательной сортировке, вот до Успенского поста — эти яйца, куриные яйца. А рыбьи яйца, сиречь икра, а ещё тем более малосольного копчения, или как она там называется, ничего им не делается за пару недель. Она же едет сюда, эта икра, тоже не на месте этих...

Н. Лангаммер

— Рассказывайте, когда же вы до неё добрались?

Иером. Макарий (Маркиш)

— Когда мы добрались? Была дана команда ехать куда-то за город за первоцветом. Первоцвет — это мать-и-мачеха, она имеет какое-то значение лечебное, её засушивают и из неё что-то там... В общем, за первоцветом мы поехали. Каким-то образом взяли «Газель», кто-то нам дал.

В общем, всех девушек мы посадили в машину. Ещё там были разные люди. Не помню, сколько мы первоцвета там набрали, но мы делали очень хорошее угощение там, безалкогольное, разумеется. Тем более, если в машине ты едешь. Какие тут могут быть плохие угощения? Но эту икру подобрали всю до зёрнышка. И все были страшно довольны, может быть, кроме только тех, кто отвечал за первоцвет. Про первоцвет я вот не помню. Про икру помню. И погода прекрасная была. И так это празднество завершилось — началось до Лазаревой субботы, а закончилось уже где-то после Фоминой недели. Вот таким образом Господь оказал такую нам помощь. И я это связываю с правильным, с каноническим подходом к делу — к отказу от поборов за требы, чтобы никто не дерзал назначать цены за требы. Потому что Патриарх Алексий то же самое сказал, что тех, кто будет назначать цены за требы, будем изгонять из храма. Как Спаситель вот хлыстом своим действовал. И кто не понял, пусть пеняет на себя — это близко к тексту я цитирую слова первосвятителя Алексия II. Вот примерно так это всё и происходило.

Н. Лангаммер

— Интересная история. Я почему-то вспомнила, когда вы про яйца заговорили, как у нас на трапезе собиралась община. И мы, женщины, все списались и договорились, что куличи везём, пасхи везём — всё-всё продумали. Приезжаем, накрываем на стол. Батюшка говорит: «А яйца-то где?» Мы такие: «Я не стала брать, потому что все привезут — зачем яйца брать?» Другая говорит: «Я тоже не стала — все же привезут яйца». И, в общем, все хозяйки приняли одно и то же решение. У нас была Пасха без яиц, потому что их изобилие вот как раз пугало.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Наверное, вы помните эту историю классическую? Там, правда, речь шла не о яйцах, а об алкогольном напитке. Ну, можем упомянуть — это же не в православной церкви дело было. В одном местечке еврейском раввин сказал: «Друзья, надо нам устанавливать хорошие отношения с нашим населением окружающим. Для этой цели каждый пускай принесёт бутыль самогона и нальёт её в большую бочку, и будем всех угощать». И так они и сделали. И принесли каждый бутыль, налили в большую бочку. Раввин взял рюмочку, отхлебнул и говорит: «Вот теперь вы видите, почему нас недолюбливают».

К. Мацан

— Это «Светлые истории» на Радио ВЕРА. Рассказываем их сегодня мы, ведущие Радио ВЕРА, мои дорогие коллеги, Наталия Лангаммер, Анна Леонтьева, я, Константин Мацан, и гость нашей сегодняшней программы — иеромонах Макарий (Маркиш), председатель Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Иваново-Вознесенской епархии. Мы сегодня рассказываем истории про запомнившееся торжество. Дамы, кто начнёт?

Н. Лангаммер

— Ты так выглядываешь из-за стойки микрофонной на нас. Анечка?

А. Леонтьева

— Слушайте, это не моя история, но просто у всех есть, наверное, история про пасхальные яйца. Просто я упомяну такой эпизод. Это была одна из первых Пасх для нас, неофитов, в храме Живоначальной Троицы в Останкино. И мой друг под видом... Ну, мы голодали строго на Страстной неделе, кушали мало — горстку там кашки. И друг мой решил всё-таки разговеться, так разговеться. И в пасхальную ночь его увезли по скорой, потому что он говорит: «Яйца-то освящённые — вреда-то не будет», — все ему дают там.

Н. Лангаммер

— Сколько он съел?

А. Леонтьева

— Да я даже не могу точное количество назвать. Но не отказывался, так скажем.

К. Мацан

— Как-то мы так легко тему о запомнившемся торжестве перевели в тему о запомнившейся трапезе.

А. Леонтьева

— Очень взаимосвязано.

Н. Лангаммер

— Я могу тоже рассказать эту историю. Давайте я расскажу? Потому что у меня тоже про трапезу. Я вспоминала три своих первых праздника самых больших: Пасху. Потому что воцерковилась я в январе, в конце, на святую Нину, 27 января. И у меня была первым праздником Пасха, потом у меня была первая Троица, потом у меня было первое Рождество — в таком порядке. И вот первую Пасху я, значит, праздновала с семьёй моей подруги, которая меня, собственно, за ручку привела в храм — они были воцерковлённые. Сварили мясо они, собрались мы в храм. Я ночевала не дома, чего я никогда не делаю. Для меня это вообще было потрясение. Но я вот шла во всё это с широко распахнутыми глазами, готовая к любым переменам в жизни, потому что всё не так, как ты привык. Надо перестраивать мировоззрение, когда ты принимаешь христианскую систему координат. Настолько она разительно отличалась для меня от привычного чёрного-белого. Совершенно непонятно, почему гороскопы зло, почему нельзя ходить ко всяким гадалкам — вот это всё. Ну, нельзя, ну, не надо, то есть мне особо там не пришлось себя форматировать.

Ну, короче, Пасха, и вот мы едем в храм. И подруга моя говорит: «Я хочу надеть каблуки, чтобы всё видеть». Она тоже была относительным неофитом. И она надевает красные туфли на высоком каблуке. И мы приезжаем в храм, это Николо-Угрешский монастырь, кафедральный собор, служит владыка, епископ там местный. И вот мы, значит, стоим, радуемся. Час радуемся — он кричит: «Христос Воскресе!» И для меня тоже это всё неожиданно. А там наверху хор из семинаристов. Они такие: «Воистину Воскресе!» — как в армии. Я думала, что сейчас собор просто рухнет. Потому что всё это так вошло в какой-то резонанс. И вот эта вся такая безумная радость. И рядом со мной постепенно вянущая Оля, потому что она говорит: «Я себе устроила праздник столпничества — подвиг». И она стоит на этих каблуках огромных, и ей настолько уже под конец было плохо. Я делала вид, что мне хорошо, когда уже к пяти утра приближалось время.

А. Леонтьева

— Такие длинные службы?

Н. Лангаммер

— Да, была очень длинная служба. И в конце владыка сказал: «Ну, а теперь, дети, подходите ко мне». И откуда-то взялись дети там в полпятого утра, побежали к нему. Он там им подарил шоколадные какие-то, по-моему, яйца. И вот назад мы, значит, отвезли бедную Олю. И я помню, как она из последних сил говорит: «Внимание, я ем мясо». Это всё так для меня было диковинно. Но самое главное, что мы привезли благодатный огонь, который успел доехать до Угреши к тому моменту. И на следующее утро я маме везла, значит, домой благодатный огонь в каких-то безумных баночках, как-то привязанных в машине. Они были прикреплены там скотчем, чем-то, чтобы это всё не упало. По-моему, даже я везла в трёх стаканчиках. И если одна потухнет, я, значит, останавливалась, поджигала от другой. Но я-таки привезла домой благодатный огонь. А на Троицу я вообще не знала, что такой праздник есть. Мы переехали на дачу, и я поехала в наш храм в Троице-Сельцы — это поселение, самая высокая точка на Дмитровском шоссе.

Я приезжаю в этот храм, люди радуются. Я захожу туда и ничего не понимаю: трава на полу, по траве, как сейчас помню, на меня прыгает лягушка из храма. Я думаю: что происходит? Берёзы стоят. Я думаю: это что за Новый год наоборот? Но не ёлки, а берёзы стоят в храме. Я думаю: что, так делают? Да, прикольно. Потом была служба, был крестный ход. И снова мы заходим в храм под икону. А там же Троице-Сельцо — это их престол. Икону держит мужчина, ты под неё вот так ныряешь, заходя в храм. И батюшка, отец Дмитрий, с иссопом так тебе — хоп в лицо святой воды. Я чуть не захлебнулась. Это вот такая какая-то у меня была потрясающая совершенно Троица. И с тех пор я её очень-очень люблю. А на Рождество — снова про трапезу — со мной поехала девочка, которую не я привела, а я привезла буквально в храм её на первый разговор со священником. И она там осталась, стала ходить.
И вот к Рождеству мы подошли вместе, хотя я по церковной жизни была старше — она на два месяца младше меня была в этом смысле, но Рождество у нас у обеих было первое. И как-то так получилось, что мы с ней уехали со службы ночью и оказались вдвоём в машине. И вот оно Рождество. Я говорю: «Куда?» Она говорит: «Есть хочется». И мы поехали в ту самую круглосуточную сеть кафе, где дают гамбургеры, чизбургеры, молочные коктейли, мороженое. И вот это было моё первое Рождество, когда мы ели мороженое, чизбургеры, гамбургеры, сидя в машине, по-моему, даже. Замечательное такое было рождественское разговление. А ещё один праздник — вот я не помню, Кость, может быть, ты вспомнишь. По-моему, это было что-то около Преображения Господня, или это было Успение, когда мы вот с коллективом «СОВ» собрались у меня на даче, и как раз поспели яблоки. Мы эти яблоки с яблони рвали, и вот все вместе за столом сидели. Это было, знаете: хорошо друзьям вместе быть. Хорошо нам, братья, вместе. И вот вы тогда, по-моему... Нет, вы приехали уже...

А. Леонтьева

— Мне кажется, тебе нужно пояснить, что такое коллектив «СОВ».

Н. Лангаммер

— Коллектив «СОВ» — это программа «СО-ВЫ», в которой... мы вместе делали молодёжное ток-шоу с Костей, с Леночкой Мацан, с Кирой Лаврентьевой, вот с Андреем Афанасьевым. С нашими звёздами. И вот мы собрались на даче. И мне так было тогда тепло. По-моему, вы, Кость, приехали уже с маленьким Мишенькой, а Кира приехала с маленьким Андрюшенькой.

К. Мацан

— Да, какое-то лето было. То есть, если у нас дети мартовские, и Миша, и Андрюша, то какое-то, да...

Н. Лангаммер

— Полтора года им было. Они уже ползали. И вот они, по-моему, тогда познакомились, Миша с Андрюшей. Я-то, насколько знаю, до сих пор они дружат.

К. Мацан

— Да мне кажется, им было меньше.

Н. Лангаммер

— Меньше, думаешь, да? Маленькие совсем.

К. Мацан

— Ну, я сейчас уже не помню.

Н. Лангаммер

— Но зародилась дружба там, короче — такая прям мужская хорошая дружба сейчас уже взрослых юношей. И вот это тоже удивительное чувство, когда вот так мы сидели с братьями. Это не церковная служба была, мы просто сидели за столом, ели какой-то пирог, по-моему, какой-то шашлык или что-то куриное ели такое. Яна Капаева была — вот этот коллектив — блогер известный тоже. Одно из самых тёплых у меня воспоминаний таких.

Иером. Макарий (Маркиш)

— А вы знаете, вот вы сказали, не церковная — вот прямо... Ну, я, конечно, прошу прощения.

Н. Лангаммер

— Не храмовая.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Не храмовая — это уже точнее. Дело в том, что есть Церковь — с заглавной буквы, большая Церковь. Есть малая церковь. И вот что такое малая церковь? Это семья. И если Церковь как таковая одна — единая Святая Соборная Апостольская, — то малые церкви — это некоторое таинство, тайна. Потому что Церковь должна быть всё равно одна, но их, вроде как, и много. И тут, дорогие друзья, если вы мне позволите небольшое богословско-евангельское отступление или, наоборот, прояснение. У Спасителя в Евангелии от Иоанна, в 15-й главе, кажется, есть очень такая выпуклая метафора «дерево ветвей». «Аз есмь лоза истинная» — «Я есть дерево, виноградная лоза». Когда у нас говорят «виноградная лоза», то русский человек не всякий способен понять, что речь идёт о растении древовидном или кустовидном. «А вы ветви» — вы все ветви. И вот дальше идёт вопрос. Ветвь, когда растёт из дерева, с одной стороны, независима от него: можно сказать, что вот эта ветка одна, вот эта другая. С другой стороны, это части этого дерева. Если ветку отломить, она с виду остаётся веткой, но по существу она уже не ветка, а сушняк. И вот здесь вот эти все рассуждения, аналогии, они очень нагружены смыслом.

Мало того, смотрите: «Вы пребудете во Мне, как лоза на дереве». И мы это слушаем, читаем и понимаем, но не очень понимаем, что это полнейший параллелизм в греческом языке. Потому что предлог «эн» относится как к «ветке на дереве», так и «вы во Мне». И вот по-русски не скажешь, не переведёшь: «Вы на Мне», — дико сказано. Или «ветка в дереве». Но «ветка на дереве», а «вы во Мне, и Я в вас». И для человека, который читает это по-гречески... апостолы, понятно, говорили, наверное, по-арамейски, но писали-то уже по-гречески и воспринимали это... греческий для них был, так сказать, второй родной. И тут сомнений не было. Я посмотрел специально: никто из святых отцов никаких комментариев на эту тему не даёт, потому что это самоочевидно, как Волга впадает в Каспийское море. Никто тут комментировать ничего не будет. А нам-то, бедным, приходится тут скрести затылок. И вот так вот эти вот «малые церкви» или «малая церковь» — как хотите называйте, одна или много, — вот так вот они и срастаются в одну единую Святую Соборную.

Н. Лангаммер

— Я это и имела в виду, что когда мы собрались единые в духе в каком-то, нам вот это была малая церковь. У меня были такие ощущения. Поэтому я и рассказала об этом как о церковном празднике.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Правильно, конечно. И ещё вот упомянул Константин насчёт еды. Тоже немножко такой богословский заскок, зацепка. Сразу люди критически настроены, говорят, что всё только, чтобы нам пузо набить. Да ничего подобного. Пузо набить — это грех, вот именно набить. Это уход от неукоризненного качества и даже, можно сказать, неукоризненной страсти, так не побоявшись этого слова. Поскольку сам Спаситель ел в своей земной жизни. И даже мы читаем, что после Воскресения Он тоже ел. И значит, Он до сих пор, две тысячи с чем-то лет спустя, обладает этим качеством, как ни странно это сказать. Тут есть комментарии разные на эту тему. Но главное, что это нормальное качество человека. Бывает, что искажается любое нормальное качество. Сатана, так сказать, нас подзуживает, чтобы мы его исказили. Но с едой — не просто хорошо, что человек себя физически поддерживает, но это же ещё и ход на Евхаристии, это ещё и дверь к Евхаристии. И значит, когда люди просто садятся и обедают, или ужинают, или завтракают, или друг друга угощают, тем самым они проводят вот эту какую-то линию, направление на евхаристическую трапезу.

Н. Лангаммер

— Я слышала, что у отца Геннадия Фаста такое размышление было, что есть как бы вот еда. И это очень важно, потому что когда мы приглашаем к себе домой, мы же не сажаем человека в кресло и беседуем — мы всё время сажаем за стол, мы угощаем, и мы разделяем трапезу. То есть это естественное явление даже для нашего общения, для формата общения. Если делать шаг вниз, то это обжорство, а если делать шаг вверх, то это вкушение. Потому что нам Тело Христово даётся тоже через принятие пищи.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Совершенно справедливо, и об этом нельзя забывать. И вот кто постарше, уважаемые зрители и слушатели, те вот, может быть, помнят, что вот, бывало, едешь лет 50 тому назад на поезде, там много народу. И вот я вытащил там бутерброд или что-то — неприлично его просто съесть, надо угостить. В наше благословенное время скажут, что «батюшка, у нас у самих тут сумка полна еды». Эта острота уже прошла, потому что у нас нет сегодня недостатков в еде. Я в Иваново — город, откуда я приехал, там уже 25 лет служу — бедности такой вот не видел, иначе как в семье, где кто-то что-то пропивает. Где какой-нибудь сын или внук, или дядя всё уже пропил и продолжает пропивать — там недостаток. Во всех остальных местах какой-то материальный, в общем-то говоря, прямо скажу, избыток. Ну, слава Богу, очень хорошо, благодарим Господа за это. Но суть-то надо помнить.

Н. Лангаммер

— Слава Богу.

К. Мацан

— Мы вернёмся к нашим светлым историям после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.

К. Мацан

— Светлые истории продолжаем мы рассказывать сегодня на Радио ВЕРА, ведущие Радио ВЕРА, мои дорогие коллеги, Анна Леонтьева, Наталия Лангаммер, я, Константин Мацан, и гость наших сегодняшних «Светлых историй» — иеромонах Макарий (Маркиш), председатель Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Иваново-Вознесенской епархии. Мы сегодня обозначили тему как «запомнившееся торжество», и пока раскрываем её со стороны запомнившихся духовных трапез. По поводу разделения трапезы в поезде с попутчиками — была такая история у меня. В одной программе общались ведущие, как участники программы, с двумя католиками. Один был француз, другая итальянка, они давно живут в России, работают уже много лет. И была такая тема как бы: католики о России, о православных — это было очень давно, ещё лет 20 назад, я ещё учился в институте. И вот признаётся собеседница-итальянка — они прекрасно говорят по-русски, они давно живут и знают культуру, — что её так удивляла склонность русских людей делиться всем, такая общинность, такая коммунатарность, какая-то соборность, если угодно. Мы, говорит, в западной культуре чуть более индивидуалисты, то есть мы тоже там делимся, но вот такое — как бы любой бутерброд последний разделить с незнакомыми людьми в поезде — это мне было странно. Вот русские как бы не считают, говорит она, не подсчитывают — сколько есть, столько и делятся. Мы так покивали, а потом она говорит: «Я тоже стала, чтобы как бы этому соответствовать, с тех пор брать с собой в поезд еды на четверых. То есть чтобы было, чем поделиться». Мы тогда подумали: вот интересно, что в этом отношении западный человек остаётся западным человеком. Потому что суть вот этой соборности — это не считать, что есть, тем и делятся, все всем делятся. А вот западный человек — и это не недостаток, а это просто свойство вот такой культуры, — если нужно поделиться, то мы поделимся, но я посчитаю так, чтобы всем хватило, и мне хватило. То есть я к этому подойду очень так математически. Это интересный момент был. Аня, ты начала рассказывать, но не продолжила.

А. Леонтьева

— Нет, просто мы заговорили о пасхальных яйцах — это же святое. Какие-то с ними связанные воспоминания обязательно есть. Про трапезу скажу, что много раз в наших семейных программах говорили, как важны трапезы. Вообще, трапеза — семья. Когда семья собирается за столом — это такая вот высшая форма общения, когда все могут рассказать друг о друге, поговорить, спросить, как дела. И здорово, если это происходит. А я, пока вас слушаю, Наташу слушаю — какие яркие воспоминания, эпизоды из жизни. И я понимаю, что у меня тоже такая череда вот этих торжеств и каких-то, связанных с семьёй и с друзьями, приключений. И постараюсь выхватить из этой череды вот то, что вместится в нашу программу. Ну, во-первых, наверное, первое моё такое очень яркое воспоминание — день Святой Троицы, 1999-й год. Я встаю утром, чтобы с мужем пойти на службу. А я ношу своего третьего мальчика, Николюшку. И я чувствую, что что-то происходит не то. Вот, знаете, мы рожали детей в то время, когда вот эта родительная медицина была очень сложной, чрезвычайно сложной. Я потеряла, благодаря ей, там первого ребёнка. И поэтому всё не так, как сейчас. Не пытайтесь повторять это дома, но мы рожали детей дома — с акушеркой. И вот это «что-то не так» наталкивает меня на мысль, что, наверное, как-то началась родовая деятельность. А месяцев моей беременности всего семь. И начинается вот эта вот движуха, значит.

Приезжает зачем-то мама. Она начальник, у неё водитель. Она с рынка приезжает, чтобы помогать мне. Мама находится в таком состоянии, что к тому времени, как приезжает акушерка, она говорит: «Не знаю, кого спасать из вас, но когда она уйдёт с детьми — быстро рожаем». И мама уходит с моими старшими. И действительно, мы рожаем очень худенького, очень маленького Николайчика — ну, семь месяцев. И, конечно, этот день запомнился мне не церковным каким-то. Но, вы знаете, у нас была такая замечательная няня, очень верующая, молодая, прекрасная. Она побежала и всем знакомым разнесла весть. И вот на Святую Троицу — мой третий. И за него молились во многих-многих храмах. Я думаю, что не без этого, что он замечательно стал развиваться, и всё обошлось, слава Богу, благополучно. А дальше воспоминание такое. Я, может быть, когда-то им делилась, но не могу не поделиться. Мы какое-то время ходили — как это сказать хорошо, чтобы вот никого не обидеть? Мы ходили в храм в очень дорогом районе Подмосковья, где подъехать там на машине... У нас была «Шевроле Тахо» — такой большой сарай, где вот детки, так сказать, путешествовали. Но это было почти неприлично. Известные люди ходили в этот храм. Просто мы как-то какое-то время прикипели. На самом деле там было хорошо, и все очень дружно жили. Потому что, когда мы объединяемся во Христе, мы немножко забываем нашу условно-сословность. И был праздник Рождества. И моего мужа попросили вести этот праздник в виде Деда Мороза. И вот мы очень волновались. И надо было какой-то очень крутой костюм достать. А тогда меньше было таких возможностей. Но у нас знакомая учительница, соседка, дала нам такой костюм роскошный. Такая борода, такие брови, такой атласный халат с рукавами. Моего мужа было абсолютно не узнать. Только глазки сверкали из всего этого великолепия. Но мы очень волновались по другому поводу. Потому что детки, которые придут на этот праздник, простите, чего они не видели в этой жизни, какой роскоши? Представить себе, что вот эти дети сейчас встанут на табуреточку и будут читать стишок Деду Морозу?
В общем, мы с мужем прям ночью так собрались. Детей своих мы попросили не узнавать папу: пожалуйста, не узнавайте папу. Но наших-то детей распирала гордость, что главный на празднике — это их папа. И вы бы видели, как они, ещё маленькие, себя сдерживали, чтобы не обнаружить своих знаний. И вот, значит, сидят наши солидные прихожане, их детки, и входит мой муж и говорит: «Ну что, детки, Дед Мороз пришёл. Прочитайте стишок Деду Морозу — я вам дам подарки». И происходит какое-то чудо: все дети, которые вот только что — вот эти вот капризные, богатые дети, — они преображаются. Они подходят к Деду Морозу, в очередь встают и говорят: «Дедушка Мороз, а можно у вас на коленках посидеть? А можно я песенку спою?» И наши опасения сразу же рассеиваются. Потому что, понимаете, вот это чудо, объединяет вообще всех детей любых благосостояний, видевших там всё, что угодно. И это было так хорошо, это было такое рождественское прекрасное чудо. В общем, наши дети продержались до конца. А мы просто поняли, что вот эта вот детскость, если её пробудить, то она есть во всех нас.

А ещё одно из ярких таких воспоминаний — это Пасха в очень глухом селе, куда мы поехали за нашим духовным отцом, несколько монахов из Оптиной пустыни, где мы какое-то время на подворье окормлялись — поехали восстанавливать церковь. Вот прям, знаете, место такое: три бабушки и ни одного дедушки. Ну хорошо: семь бабушек и ни одного дедушки. Причём наш духовный отец человек городской. И он сначала с большим энтузиазмом это принял. Потом говорит, что самое тяжёлое — это когда очень рано темнеет зимой, а ничего не освещено. Представляете, это ещё начало двухтысячных — село просто погружается во тьму. Ты там что-нибудь себе зажигаешь, и вот в этой темноте как бы... Но, тем не менее, мужественно был восстановлен этот монастырь — а мой муж помогал тоже финансово. И мы приехали на Пасху, когда вот всё только начиналось. И, знаете, такой полуразрушенный храм — служить безопасно можно было только в одной комнате. Такая маленькая комнатка, то есть никаких тебе Царских врат — вот стоят служители, а вот здесь мы, и семь бабушек. И знаете, потом идёшь по доскам, прямо по доскам, а пола нет. И бабушки так шустро по этим доскам идут. И вороны где-то под куполом каркают. И бабушки очень смешно поют, вот это: «Христос Воскреся!» И такое тёплое чувство осталось от этой Пасхи. Ещё после службы, после того, как мы покушали с бабушками, с монахами, мы ночевали у одной из этих бабушек в избе. А я такой избалованный городской житель, я думаю: мне, чтобы заснуть, нужно книжечку почитать, чайку выпить. А тут мне говорят: «Ведро, извините, вот здесь, в коридоре. И вот на печке можешь переночевать». Я думаю: «Я не засну здесь никогда в жизни». Ребята, это был самый глубокий в жизни сон, хотя очень недолгий, потому что всё равно вставать надо было рано. Вот такие вот очень тёплые, яркие моменты.

К. Мацан

— Светлые истории рассказываем мы сегодня на Радио ВЕРА — ведущие Радио ВЕРА, мои дорогие коллеги, Наталия Лангаммер, Анна Леонтьева, я, Константин Мацан, и гость наших сегодняшних «Светлых историй» — иеромонах Макарий (Маркиш), председатель Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Иваново-Вознесенской епархии. И мы сегодня рассказываем истории про запомнившееся торжество. И немножко от гастрономической темы мы отошли, благодаря Ане и замечательным историям про Новый год и про Пасху. Я продолжу это движение — в сторону пребывания в ночном храме. Меня недавно очень тронула история, которую опубликовал у себя в канале журнал «ФОМА». И мы так часто делаем в «Светлых историях» — это не моя история, это история прочитанная, но она достойна того, чтобы быть озвучена, просто как она написана, в эфире. Как-то мне показалась уж больно она в тему нашей сегодняшней беседы, потому что мы сегодня говорим про запомнившееся торжество. А вообще, слово «торжество» предполагает действительно какое-то большое событие. Но вообще, торжество может быть очень маленьким, незаметным и тихим. Но по сути, внутренне, по наполнению, это по-настоящему будет торжество. И тем парадоксальнее эта история, вернее, чем она парадоксальнее, тем больше она высвечивает, мне кажется, нашу сегодняшнюю тему. Это история, которую рассказал Пётр Пашков, хорошо нашим слушателям известный, участник программ «Светлый вечер», патролог, филолог, доцент ПСТГУ, кандидат теологии. И вот он рассказывает, и текст его рассказа озаглавлен «Что я пережил ночью у гроба в пустом храме». Это про торжество. И вот какой текст написан Петром Алексеевичем Пашковым:

«В самом начале романа Камю «Посторонний» есть сцена. Повествователь вынужден провести ночь у гроба матери, скончавшейся в доме престарелых, и чувствует себя бесконечно чужим и ей, и старикам, которые вместе с ним сидят на стульях у гроба. Читая, я сразу вспомнил про свой опыт бдения у гробов. Дело в том, что когда я был старшим пономарём у себя на приходе несколько лет назад, бывало так, что родственники почивших благочестивых, или не очень, старушек очень хотели, чтобы над покойницей всю ночь читали Псалтирь. Но сами были к таким подвигам не очень готовы. И я приходил читать вместо них. Об этих ночах у меня остались самые светлые воспоминания. Придёшь к храму часам к десяти, на улице сыро, сторож открывает калитку и спешно возвращается в сторожку, где у него, слышно, бубнит телевизор. В храме темно, зажигаешь свет в углу, где стоит гроб, готовый к завтрашнему отпеванию. «Ну что, — скажешь, взглянув на табличку, — Антонина Семёновна, давайте помолимся вместе: блажен муж, иже не иде на совет нечестивых. Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя. Вечер водворится плач, а заутро радость. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! Прильпе земли душа моя: живи мя по словеси Твоему. И ныне и присно, и во веки веков. Со духи праведных... в покоищи Твоем, Господи». Молишься, молишься, голос устаёт, делаешь глоток святой воды. Когда спина затекает от стояния, кладёшь земные поклоны и читаешь дальше.

Когда буквы начинают плыть перед глазами, ложишься на коврик в панамарке рядом и дремлешь. Через полчаса жужжит будильник в телефоне, подскакиваешь и встаёшь обратно к аналою. Редко, когда я чувствовал себя менее посторонним, чем в эти ночи. Наоборот, казалось, что как раз мы с этой Антониной Семеновной, которую я, может быть, при жизни и не видел или не отличил бы от Алевтины Матвеевны, сейчас действительно в одной лодке. Мы вместе стоим перед Богом. Только она не может говорить, поэтому мне приходится молиться за неё. И потому нельзя было спать без крайней нужды, чтобы не бросить её одну — это как-то не по-товарищески. Конечно, утром я уползал домой, и жизнь моя продолжалась, как обычно. В то время, как для Антонины Семёновны наступала вечность. Но на несколько часов мы как раз посторонними не были. Хорошо быть православным — лучше, чем экзистенциалистом«.

Вот такая история замечательная от Петра Алексеевича Пашкова, которой я с радостью делюсь, потому что это по-настоящему тихое торжество. Меня так она тронула. Не знаю, как у вас отзывается.

А. Леонтьева

— Да. Удивительно совершенно.

Н. Лангаммер

— Каждое слово пронзительное.

К. Мацан

— А у вас был похожий какой-то опыт у кого-нибудь? Не ночного бдения, а вот чего-то такого.

Н. Лангаммер

— Я читала Псалтирь, когда папа умер. Я была далека от Церкви, я была далека от веры. Он ушёл очень быстро, скоропостижно. И в вечер, когда его реанимобиль перевёз из одной больницы в другую, и приняли его в Боткинской, шансов было очень мало. И нам ничего не сообщали оттуда, из реанимации. Я зажгла те свечи, которые я ему подарила накануне, за сорок дней, когда мы его крестили, в подсвечник церковный поставила. Для меня тоже вся эта утварь была новая. Его иконы достала крестильные. И вот я просто сидела, переживала за него. Когда на утро я позвонила, дозвонилась до реанимации, спросила: как Копылов Виктор Александрович? Мне сказали, что Виктор Алексеевич у нас есть. Я говорю: «Ну хорошо, не так записали. Копылов Виктор Алексеевич — как он?» — «Да он скончался в 0.40». После этого ночь была совсем другой. Мне кто-то из верующих знакомых — много звонков было — сказали, что читай Псалтирь. Я говорю: «Так я же не понимаю». Мне говорят: «Ты не понимаешь, а бесы понимают — боятся и бегут». И я ночью начала читать Псалтирь, ломая язык.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Нехорошо, не нужно бесов в такой ситуации... Вообще бесов не надо вспоминать никогда, а уж тем более в такой ситуации. Как умею, так и надо читать. Если совсем не понимаешь по-славянски, так читай по-русски.

Н. Лангаммер

— А я и читала, по-моему, на русском, но всё равно ничего не понимала. Но я читала и мне становилось спокойней.

К. Мацан

— Вообще, интересно то, что вы, отец Макарий, заметили. Потому что я ждал продолжения: ты не понимаешь, но Бог понимает, или Бог слышит. Даже если ты не понимаешь рационально, Господь намерение целует. И состояние твоего сердца — вот ты так с Богом общаешься, и это подлинное общение. Это просто тоже, мне кажется, такой момент какой-то некой психологической установки. Причём психологической в строгом смысле слова. От чего идёт отсчёт, вообще, в вере у человека?

Н. Лангаммер

— В данном случае снизу.

К. Мацан

— Либо отсчёт идёт от Богообщения, либо идёт отсчёт от того, что меня вокруг окружают эти тёмные сущности — надо как-то от них спасаться. Вот что как бы в центре?

Н. Лангаммер

— Я спасала папу, Костя.

К. Мацан

— Я сейчас не про твою ситуацию конкретно, а просто реагирую на то, что сейчас отец Макарий сказал. Потому что у меня была тоже на эту тему история, когда я много лет назад выступал таким редактором одного международного портала, где люди из разных других стран, зарубежных, европейских, в том числе, писали статьи на такие религиозно-общественные темы. И вот замечательную статью написала одна датская журналистка. Хорошая статья, но заголовок был примерно такой: «Дьявол всё равно слабее». Я говорю, что давайте поменяем на «Бог всё равно сильнее». Она как-то так: «А почему мне это в голову не пришло?» А вот просто от чего идёт отсчёт для человека?

Н. Лангаммер

— От Гоголя, Костя, от Гоголя. Все вспоминают «Вия», понимаете?

Иером. Макарий (Маркиш)

— Это не тот случай. Николай Васильевич Гоголь был замечательный писатель.

Н. Лангаммер

— Я про «Вия» конкретно.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Ну и тем более. «Вий» — одно из замечательных его сочинений. Знаете, тут аналогия очень простая. Художественная литература, тем более, вообще любая литература — это аптека. Каждому своё, в каждый момент времени каждому даётся какое-то лекарство. И вот эти лекарства стоят в особом ящичке в аптеке.

Н. Лангаммер

— Но, понимаете, гроб, Псалтирь, ночь — это прямая ассоциация с «Вием». И, видимо, оттуда люди черпают эмоции.

К. Мацан

— Но вот история Петра Алексеевича Пашкова противоположна. Там ни слова о том, что есть какие-то тёмные силы, от которых нужно защищаться. Они, конечно, есть, и от них нужно защищаться. Но мы по поводу чего? Мы по поводу них и защиты? Для нас первое, что нас кто-то атакует, нападает? Или мы про любовь, которая есть и к которой можно притечь?

А. Леонтьева

— А можно пооппонировать вам всем? Знаете, такая история — это не торжество, но какая-то, мне кажется, предпасхальная служба. Я стою в храме, и при каждом храме есть — ну, почти при каждом — человек одержимый, скорее всего, может быть, больной. И послушник Гоша что-то читает, и этот человек, дяденька, начинает на него кидаться и таким ужасным голосом говорит: «Врёшь, врёшь, врёшь!» Я вам сейчас «Вия» немножко подкину. Но он как будто не может подойти ближе. И потом я вижу, как помазание идёт. И его жена, такая измученная, вот его как-то подтаскивает — его помазывают, и он как-то успокаивается. Ну, может быть, это моя такая наивность. Но для меня это присутствие чего-то такого тёмного как бы создало такую убедительную картину, что всё по-настоящему. Простите — я от противного.

Н. Лангаммер

— Давайте, я добавлю света, уж коли я не туда немножко свернула.

К. Мацан

— Нет-нет, ты не не туда свернула, но просто тут потрясающая история, она такая очень сверхчувствительная — про твоего папу. Ты, в общем, про это рассказывала, просто, видишь, мы как бы ушли в один комментарий.

Н. Лангаммер

— Просто тогда я была человеком неверующим. И, может быть, другой посыл меня бы тогда не мотивировал читать. Потому что защитить папу в тот момент — это прямое действие, которое я хотела сделать. Всё остальное я не понимала тогда. А света — вот ты рассказываешь, что вот такой человек в храме. А у нас в Николо-Угрешеском монастыре, по-моему, даже поставили памятник блаженному Мишеньке. И я его застала. Очень странный человек — огромный ребёнок. Он большой был такой, какой-то угловатый. Я думаю, что он был болен, конечно — там что-то такое от олигофрении, но все его как-то очень любили. Он появлялся на торжествах совершенно неожиданно, говорил какие-то странные вещи и исчезал. Я помню, как он стоял в очереди поздравить отца Андроника и подарил ему маленькое детское мыльце. Это всё так было мило. Но люди считали, что его появление в разных храмах Угреши, совершенно неожиданное, что это как благословение брака, например, на венчании, что это какой-то подарок — Мишенька. Я помню, что для меня тоже промыслительно было — я это много лет спустя поняла, что накануне каких-то перемен в своей жизни я встретила его. Я вошла в монастырь — весна или зима, розовый закат, белый снег, никого нет, даже гуси куда-то делись. И вот идёт этот Мишенька мне навстречу, смотрит в небо и поёт: «А я не хочу, не хочу по расчёту, а я по любви, по любви хочу». Я очень долго думала о том, что он имел в виду, но поняла это, наверное, лет 11-12 спустя. Вот такой светлый человек в храме.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Он скончался уже, да?

Н. Лангаммер

— Да, он умер. Ему сейчас, по-моему, собирали деньги на памятник — блаженному Мишеньке.

Царство Небесное!

Иером. Макарий (Маркиш)

— Священник у нас один, очень опытный человек, кстати сказать, косвенно относящийся как раз к нашей теме — он до своего священства был главврачом в буйном отделении. Он говорил всегда так, что когда он работал в больнице психиатрической, там было гораздо спокойнее, чем в монастыре, потому что каждый знал своё место. Ну, они там буйствовали — но санитары придут, и всё. А в монастыре никому не удаётся, так сказать, это выстроить. Так вот, он рассказывал, что в Греции тоже вот эта идея юродивых, юродства фигурировала, но по-другому, чем в России. Потому что в России юродивых любят — любили, по крайней мере. А в Греции, наоборот, били. И они несли свой печальный подвиг в условиях неприязни со стороны гражданского или православного общества. А в России — это всегда навстречу, всё там по-доброму. Вот так вот.

А. Леонтьева

— Интересно.

К. Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное за наши сегодняшние светлые истории. Мои дорогие коллеги, Наталия Лангаммер, Анна Леонтьева, их рассказывали, вместе с ними я, Константин Мацан, и гость нашей сегодняшней программы — иеромонах Макарий Маркиш, председатель Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Иваново-Вознесенской епархии. Спасибо огромное, отец Макарий. Дорогие друзья, я напомню, что «Светлые истории» можно не только слушать, но и смотреть на сайте radiovera.ru или в аккаунтах Радио ВЕРА, например, во «ВКонтакте». Там же можно в комментариях оставлять ваши светлые истории — пожалуйста, не пренебрегайте этой возможностью. Спасибо, что были с нами, до свидания.

Н. Лангаммер

— До свидания.

А. Леонтьева

— До свидания.

Иером. Макарий (Маркиш)

— Всего доброго. Спасибо вам.

---

Все выпуски программы Светлые истории

• «Забавные истории со священнослужителями»
• «Правда — лучше»
• «"Особенные" люди в Церкви»