Евангелие от Луки, Глава 15, стихи 11-32

Читает и комментирует протоиерей Павел Великанов

Здравствуйте, с вами протоиерей Павел Великанов.

Притча о блудном сыне — едва ли не самая «концентрированная» из всех притч, рассказанных Христом: в ней показаны и тайна свободы, и цена отчуждения, и механика покаяния, и, главное, — лицо Отца. Чтобы приблизиться к её внутренней драме притчи, полезно посмотреть на ключевое слово — «дом» — как на феномен, который может переживаться по-разному. Предложу два ракурса, два способа «жить домом». Но сначала послушаем саму притчу — а это Евангелие от Луки, 15 глава.

Глава 15.

11 Еще сказал: у некоторого человека было два сына;

12 и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение.

13 По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно.

14 Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться;

15 и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней;

16 и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему.

17 Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода;

18 встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою

19 и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.

20 Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его.

21 Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим.

22 А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги;

23 и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться!

24 ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться.

25 Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование;

26 и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое?

27 Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым.

28 Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его.

29 Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими;

30 а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка.

31 Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое,

32 а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся.

В первом ракурсе дом — это пространство, где ты реализуешь ожидания других, прежде всего родителей. Дом держится на укладе: традициях, неписаных правилах, общей «тональности» будней и праздников. Здесь необходимо соответствовать: быть «как принято», «как надо», «как у нас». В этой логике дом одновременно и защищает, и контролирует; он даёт принадлежность, но часто — ценой внутреннего напряжения.

Фраза «у нас так не принято!» — ключевая. Она значима — но может становиться и приговором: если ты её нарушаешь, рискуешь оказаться вне дома.

Этот ракурс соблазнителен своей ясностью: всё измеримо. Правильно — неправильно. Заслужил — не заслужил. «Свои» — «чужие». Однако в нём есть опасность: дом превращается в систему условного принятия, а отношения — в моральный контракт.

Во втором ракурсе дом — это место, где ты просто есть, где ты не столько «соответствуешь», сколько пребываешь. Дом — это пространство, в котором твоя жизнь не сводится к оценке; где тебя видят не как функцию, а как лицо. Это почти «утробная» реальность: то, что питает, согревает, прикрывает, возвращает дыхание.

Важно, что этот ракурс не отменяет уклада и ответственности. Он лишь меняет основание дома: не «ты нужен мне, пока ты правильный», а «ты мой — и потому ты мне важен!». Здесь уже дом — не бухгалтерия, а общение.

Теперь попробуем увидеть героев притчи через эти две оптики — и заметим, как притча ломает нашу привычную схему «кто прав, кто виноват».

В первом ракурсе («дом как соответствие») отец в притче удивительным образом не «распознаётся» достаточно ясно. Почему? Потому что мы почти не слышим от него набора требований, условий, санкций — того, из чего обычно строится система «соответствия». Зато старший сын виден очень выразительно: он буквально предъявляет отцу своё безупречное послушание — «столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания».

Обратите внимание на слово «служу». Это словарь не сына, а работника. Старший мыслит отношения с отцом так, будто отец — не отец, а «ходячее распоряжение», менеджер семейного проекта, распорядитель ресурсов. Дом для него — не место радости, а место труда ради будущей выплаты. Он не живёт, он вкладывается.

И здесь открывается парадокс: тот, кто формально «внутри дома» и никогда из него не уходил, может быть внутренне вне дома. Можно ежедневно находиться рядом с отцом — и при этом не быть с ним. Можно не уходить в «дальнюю сторону» ногами — но уйти туда сердцем: в холодный мир счёта, сравнения, накопленной обиды.

Отсюда становится понятной и его претензия: «ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы повеселиться с друзьями». Но просил ли он? Скорее всего, нет — и именно потому, что его логика железна: праздник — это расход, а расход должен быть оправдан. Он живёт так, словно радость надо заработать и обосновать, иначе она «нерациональна». В такой системе человек почти неизбежно превращает добродетель в капитал — и начинает ревностно охранять его от «несправедливых выплат» другим.

Младший сын в первом эпизоде тоже хорошо виден из ракурса «соответствия», только с противоположным знаком. Он не хочет жить по модели старшего. Он ощущает дом как стеснение и условность — как пространство, где от него ждут определённой роли. И он произносит страшную фразу: «дай мне следующую мне часть имения». Это не просто просьба о старте, это разрыв: «мне нужно твоё, но я не хочу твоего присутствия».

Логика ожиданий — это всегда логика расчёта. И именно в этой логике он получает «выплату» наследства. Дальше — расточение и голод. И вот ключевая строка: «придя в себя». Сын словно собирает себя из рассыпанных осколков и впервые говорит честно: «я умираю».

Здесь можно ошибиться, подумав, что он возвращается лишь из расчёта: мол, там хлеб, здесь голод. Но притча гораздо тоньше. Он возвращается не к хлебу, а к отношению, к месту, где он снова может быть человеком. Даже его план — «прими меня в число наёмников» — показывает, насколько глубоко в нём сидит первая логика: он всё ещё пытается перевести отношения в контракт: «я отработаю». Он думает, что иначе нельзя.

И здесь в притче происходит разворот сюжета: отец видит сына издалека — и, ни на что не глядя, бросается ему навстречу. Он делает то, что разрушает расчёт. Сын едва успевает произнести покаянную формулу — но отец перехватывает разговор своими действиями.

Три знака — одежда, перстень, обувь — возвращают сыну не просто комфорт, а статус и имя. Отец не говорит: «поживи-ка на испытательном сроке!» Он не делает любовь премией за исправление. Он возвращает сыновство — и именно этим делает возможным исправление.

Заметим: покаяние здесь не «входной билет» в любовь. Скорее наоборот: любовь становится той силой, перед которой человек наконец может назвать вещи своими именами и не умереть от стыда.

И тогда отец устраивает пир. Не потому, что грех не важен, а потому, что смерть отступила. «Был мёртв — и ожил». Дом во втором ракурсе — это не клуб достойных. Это пространство воскресения.

Ярость старшего сына на самом деле обнажает, насколько он не понимает, что такое дом. Для него дом — долгосрочный бизнес, требующий ежедневных вложений ради гарантированного результата. Он живёт ожиданием момента: «вот стану хозяином — тогда и заживу». Он всё время как бы готовится жить, но не живёт.

Поэтому милость отца кажется ему не добротой, а нарушением системы: если принять этого «без контракта», то рушится вся его внутренняя экономика. Ведь тогда выходит, что сыновство — не награда за заслуги. А это страшно тому, кто сделал заслуги основой своей идентичности.

Эта притча — не только про младшего сына, «очевидного грешника». Она и про старшего — «правильного», но внутренне холодного. И про нас, когда мы превращаем духовную жизнь в счёт: подвиги — в валюту, покаяние — в отчётность, пост — в доказательство.

В преддверии Великого поста притча побуждает к иному: не «считать» себя, не выстраивать стратегию самооправдания, не «скрупулёзничать» так, будто спасение — результат точного ведения баланса. А сколько есть сил —повернуться к Отчему Дому. Дойти, доползти, добраться из последних сил — и, что особенно трудно, не торговаться. Тем более, когда кажется, что у нас есть, что предложить!..

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов