«Русская Зарубежная Церковь в первые годы эмиграции». Андрей Кострюков

У нас в гостях был доктор исторических наук, профессор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Андрей Кострюков.

Разговор шел о возникновении русского церковного зарубежья после революции и Гражданской войны, первых годах Русской Православной Церкви Заграницей, ее отношениях с Церковью в Советском Союзе и Поместными Церквами, а также роли митрополита Антония Храповицкого как связующего звена в объединении разрозненных чад зарубежной Церкви в начале ее существования.

Этой программой мы начинаем цикл из пяти бесед, посвященных жизни русской Церкви после революции за рубежом.

Ведущий: Алексей Пичугин

---

Алексей Пичугин

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте! Меня зовут Алексей Пичугин, у микрофона сегодня Андрей Кострюков, доцент Московской Духовной Академии. Здравствуйте, дорогие слушатели. Я напомню, что начинается новая неделя и, соответственно, новый цикл программ у нас на Светлом радио. И на этой неделе мы постарались сформулировать тему, достаточно обширную, о которой мы бы хотели поговорить, как «Русское зарубежье». Что за 70 лет эмиграции, мы под «русским зарубежьем» сейчас берём вот тот отрезок времени от революционных событий, конца Гражданской войны и эмиграции до, наверное, 91-го года, 90-х годов, что русская диаспора, в первую очередь через церковь, через связи с церковью, что русская диаспора сумела сохранить в русской культуре, возможно, преумножить и вернуть это назад, в Россию, а что, возможно, как раз не сумела сохранить, и что при начале постоянных контактов, понятно, что эти контакты были на протяжении всего времени, какие-то там прерывались, возникали, возвращались, восстанавливались, но вот что, как в 90-е годы выяснилось, вообще не сохранилось. Тема обширная, мы 5 дней будем говорить, обсуждать её с разных точек зрения, но сегодня хотелось бы нашу программу сделать такой скорее общеобзорной, но с акцентом на личности, с акцентом на взаимоотношения разных людей внутри эмиграции диаспоры, внутри церкви, зарубежной церкви, и не только Русской Православной Церкви за границей, но ещё и русской церковной диаспоры в Европе, вернее, во Франции. И сегодня у нас в гостях Андрей Кострюков, доктор исторических наук, профессор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.

Алексей Пичугин

— Андрей Александрович, здравствуйте.

Андрей Кострюков

— Здравствуйте, Алексей, здравствуйте, дорогие радиослушатели.

Алексей Пичугин

— Я думаю, что стоит нам наш разговор начать действительно с истории. Мы не будем уходить в предреволюционное время, в революционные события. Вот заканчивается Гражданская война, и огромная часть русских людей оказывается за пределами родины. И, соответственно, сразу начинает выстраиваться какая-то новая жизнь. Вот если смотреть западное, условно, юго-западное направление, это Константинополь. Кто уходил в Константинополь и что в самом Константинополе было, тем более, что не так давно вышел соответствующий сериал, который многие критиковали за историческую недостоверность, но, опять же, многие посмотрели. И сложилась вот такая достаточно неприглядная картинка быта русских людей в Константинополе. А как на самом-то деле было?

Андрей Кострюков

— Не могу сказать, что было в сериале, потому что я его не смотрел.

Алексей Пичугин

— Ну, там, может, только замечу, что картинка была явно неприглядная.

Андрей Кострюков

— Картинка на самом деле очень живая. Мне довелось только в прошлом году впервые побывать в Константинополе, и, стоя на Галатском мосту, я вдруг очень ярко пережил то, что испытывали наши беженцы в 1920 году, когда они туда прибыли. Вроде бы и Россия недалеко, и вроде бы не должна большевистская власть быть надолго, а, с другой стороны, и опасение, что родину можно больше никогда не увидеть. У Иванова есть замечательные стихи, написанные им 40 лет спустя после русского исхода «И 40 лет спустя мы спорим, кто виноват и почему, так в страшный час над Чёрным морем Россия рухнула во тьму. Гостинодворцы, царедворцы вовсю спасались рысь и прыть, безмолвствовали чудотворцы, не в силах чудо совершить. И начался героев нищих Голгофский путь и торжество, непримиримостью простивших, но не забывших ничего». Вот чувство опустошённости у людей, чудотворцы безмолвствуют, Россия погружается в атеистическую тьму, и что будет дальше было абсолютно неизвестно. Родину покинуло около миллиона человек, плюс к этому надо прибавить ещё и население регионов, которые отошли от России в результате поражения большевиков в Первой мировой и советско-польской войнах. Так что речь идёт уже о количестве 6-8 миллионов людей, которые связывали себя с русской культурой, с православием. Ну и, естественно, все эти массы эмигрантов должен был кто-то духовно окормлять. С эмиграцией уходили и архиереи, и таковых было около 30 человек. Помимо тех, кто эмигрировал, конечно, были и архиереи, которые занимали кафедры за границей с дореволюционных времён. И зарубежное церковное управление, которое действовало на белых территориях в годы Гражданской войны и было признано патриархом Тихоном, тоже эвакуировалось из России. Обосновалась в Константинополе и даже получило разрешение на деятельность. Вот местоблюститель Константинопольского патриаршего престола митрополит Дорофей. И несколько месяцев действовало там. Сначала архиереи думали, что правильнее было бы перейти в юрисдикции поместных церквей, но были великие опасения, что церковь на родине будет полностью уничтожена. И поэтому было решено продолжить свою деятельность, тем более, что...

Алексей Пичугин

— Единым корпусом, не присоединяясь к поместным церквям.

Андрей Кострюков

— Не присоединяясь к поместным церквам. Во-первых, люди писали письма, требовали сохранить церковное управление, понимали, что поместные церкви не особо-то заинтересованы, не особо в теме, что происходит в России, а эмиграции нужен был объединяющий центр. Политические партии не могли взять на себя роль снижающего сена для русской эмиграции. Партий было много, но, как правило, эмигранты и были не партийными людьми. Сами партии между собой конфликтовали, были представлены кто угодно, от коммунистов-меньшевиков до монархистов, которые тоже между собой спорили. И получалось, что основное, что может спасти русскую эмиграцию от России, это церковь. И приводили в пример поляков, которые были на долгое время разделены между Пруссией, Австрией и Российской империей, но выстояли. Приводили в пример сербов, которые тоже были разделены и которые объединились в XX веке, и сплотились именно благодаря православию, и посчитали, что и русское рассеяние тоже останется единым благодаря православной вере.

Алексей Пичугин

— А можно уточнить сразу: до 1917 года сложно говорить о какой-то большой церковности высшего русского света. Это было ощущение принадлежности к православному государству, но личное благочестие, и отношения с церковью, и непосредственно посещение богослужений, всё это находилось в упадке. И, соответственно, церковь, как такую цементирующую основу в рассеянии, кто принимал решение поставить во главе этого процесса?

Андрей Кострюков

— Да, действительно, до революции, до Гражданской войны мы имеем просто противоречивое настроение в обществе. С одной стороны, это всплеск святости, святой Иоанн Кронштадтский, оптинские старцы, праведный Алексей Мечёв в Москве, в каждой епархии был свой Кронштадтский, как говорил современник. А с другой стороны, нарастающее безбожие, о котором говорили и философы, и писатели, и святые конца XIX, начала XX века. Казалось бы, здесь вообще сложно понять, каким было общество. Но всё-таки, по сравнению с нынешним состоянием, люди сохраняли церковность, а во время всех этих катаклизмов многие, понятно, и стали возвращаться к церкви. Но с другой стороны, ведь следует сказать, что для кого-то гибель России и изгнание стали основанием для духовного кризиса, и, наоборот, даже теряли, если не веру, то внешние проявления религиозности. И чуть позднее, уже в 1938 году, святитель Иоанн Максимович говорил, что количество людей, которые посещают храмы в эмиграции примерно 10%. И святитель Иоанн был не единственным, кто об этом говорил. Но пусть даже не было такой церковности, всё равно православие оставалось тем, что людей объединяло. И нередко русские эмигранты первое, что строили в том месте, где они оказывались, это был храм. Не устраивала сербская практика, не устраивала болгарская практика, не устраивала греческая. Об этом протоиерей Сергий Булгаков хорошо пишет в своих...

Алексей Пичугин

— А чем не устраивала, в чём она заключалась?

Андрей Кострюков

— Не устраивало пение, непривычное для русского уха, не устраивало то, что не было принято обязательной исповеди накануне причастия.

Алексей Пичугин

— И говения, соответственно. Всё то, что когда-то родилось в недрах русской традиции.

Андрей Кострюков

— Да, да. Отец Георгий Шавельский пишет, что его, конечно, очень возмутило, что нет традиции причащаться в дни Страстной Седмицы, в Великий Четверг, Великую Субботу, что нет традиции всенощных бдений, вечерние богослужения были сокращены. И отец Сергий Булгаков в своих дневниках пишет, что он был очень возмущён и огорчён тем, как служили греки. И говорил, что люди, ходившие на Страстной неделе в греческий храм в Константинополе, потом со слезами рассказывали, что греческая практика, небрежность, как это казалось русским эмигрантам, всё-таки присутствует. И сам отец Сергий вспоминал, как на престол, кроме центрального, складывали облачения, чемоданы, доставляли совершенно посторонние предметы. У нас всё-таки так не было принято. И естественно, русским хотелось основать свои храмы. Пусть они будут не такими роскошными, пусть это будет палатка с простынёй вместо иконостаса и бумажными иконками. Но зато это наша церковь с привычной практикой, с церковнославянским языком и привычным пением. Поэтому таких храмов было много.

Алексей Пичугин

— А в Константинополе у них была возможность где-то служить?

Андрей Кострюков

— Да, была возможность служить.

Алексей Пичугин

— Устроить церковь русской традиции.

Андрей Кострюков

— Была такая возможность. Конечно, служили в посольской церкви, ну а кроме того, организовывали ещё и церкви на местах, всевозможные общины, которые создавались. Но это не особо нравилось грекам, и впоследствии они предъявили такую претензию русской зарубежной церкви, что много разлилось таких непонятно как и тем зарегистрированных приходов. И из-за этого даже владыка Анастасий Грибановский, живший и служивший в Константинополе, должен был и Константинополь покинуть, уехать в Святую землю. Но дело в том, что Константинополь недолго оставался центром русской эмиграции. Уже в 1921 году многие стали переезжать в другие страны Европы, во Францию, в Сербию, Королевство сербов, хорватов, словенцев, как тогда называлось, в Болгарию, в Германию, в Чехословакию, и в том числе руководство зарубежного церковного управления, и митрополит Антоний Храповицкий, пожалуй, один из самых ярких архиереев того времени, весной 1921 года покинул Константинополь, обосновался в Югославии, в городке Сремски-Карловцы, где потом он уже и прожил до самой смерти, возглавляя Русскую зарубежную церковь.

Алексей Пичугин

— Где, собственно, она и оформилась.

Андрей Кострюков

— И где она оформилась.

Алексей Пичугин

— Я напомню, что в гостях у Светлого радио сегодня Андрей Кострюков, доктор исторических наук, профессор Свято-Тихоновского университета. В 1922 году патриарх Тихон издаёт указ об упразднении Высшего церковного управления. Как и почему, и при каких условиях это было сделано, и как это повлияло на жизнь, на церковную жизнь в Европе?

Андрей Кострюков

— Спасибо. Спасибо, вопрос, конечно, очень важный и очень интересный, и на него сложно ответить во время нашей короткой встречи. Этой теме посвящено множество статей, книг. Но дело было в том, что, как сейчас установлено, на патриарха Тихона оказывалось давление. Конечно, большевикам не нравилось то, что Русская Зарубежная Церковь на Первом всезарубежном Карловацком соборе осудила социализм и большевизм как учения антихристианские. Затем то, что Зарубежная Церковь выступила за восстановление монархии в России и обратилась к правительствам стран с просьбой свергнуть большевиков, помочь в их свержении. Понятно, это должно было привести к реакции. И уже в марте 1922 года на патриарха Тихона стало оказываться давление, чтобы он лишил сана, отлучил от церкви иерархов русского зарубежья. Патриарх Тихон этому сопротивлялся, но здесь, ко всему прочему, ещё и сыграла свою роль история с изъятием церковных ценностей, с созданием обновленческого раскола, и в результате патриарх Тихон всё-таки был вынужден сдать известный указ № 348, в соответствии с которым, конечно же, иерархи русской эмиграции не запрещались, не лишались сана и не анафематствовались, а всё ограничивалось тем, что это Высшее церковное управление закрывалось, но сам этот указ был составлен в таких формулировках, что его можно было толковать по-разному. У нас, к большому сожалению, часто публикуют, даже в учебной литературе, только первоначальную часть этого указа, а не окончательное решение. А согласно окончательному решению всё-таки можно было найти какие-то лазейки. Например, то, что патриарх указывал на необходимость обсуждения этого вопроса по возобновлению нормальной деятельности Высшего церковного управления. Ну и кроме того, надо помнить, что патриарх Тихон был сразу же после этого арестован, и Российская Церковь фактически оказалась вне закона. Для большевиков её больше не существовало. Народу был предложен обновленческий раскол вместо Русской Церкви. Ведь обновленческий раскол — это не столько модернизм, сколько готовность прислуживать богоборческому режиму. И вот такая красная церковь считалась законной, и в эмиграции, конечно же, посчитали, что в той ситуации, когда патриарху Тихону угрожает смертельная опасность, и Русская Церковь на родине дезорганизована, необходимо продолжить своё существование хотя бы за границей. Тем более, что патриарший местоблюститель, святитель Агафангел Преображенский летом того же 1922 года в своём послании, наоборот, призвал переходить все епархии на временное самоуправление, пока церковная жизнь в России не придёт в норму. И это тоже стало основанием для того, чтобы Зарубежная Церковь продолжила свою деятельность. Но на что я ещё всегда обращаю внимание, и что обычно уходит из внимания многих авторов, что часто представляли этот отказ от выполнения Патриаршего указа только тем, чтобы самосохраниться и придумать какие-то лазейки, чтобы продолжить существование. На самом деле, ситуация сложнее. Дело в том, что в Русской Зарубежной Церкви были очень недовольны влиянием политиков-мирян, монархистов, которые толкали Церковь на очень радикальные пути, и поэтому Патриарший указ был просто использован для того, чтобы реорганизовать церковное управление, вывести из церковного управления за границей мирян и сохранить это управление только за архиереями. И в той ситуации это действительно было полезно, потому что монархическая составляющая в проповеди после этого заметно снизилась, и радикальные требования, например, возглавить церковь в России из-за рубежа тоже после этого утихли. И благодаря этому Зарубежная Церковь смогла занять некий царский путь.

Алексей Пичугин

— Кого бы вы выделили из... Понятно, что надо, наверное, говорить про митрополита Антония Храповицкого, про митрополита Анастасия Грибановского как следующего первоиерарха Зарубежной Церкви. Но вот кого бы из персоналий необходимо знать, чтобы представлять, помимо них, про них мы тоже, конечно, сейчас поговорим, чтобы знать все процессы, которые на тот момент происходили, кто на них влиял, какие были различные мнения внутри Зарубежной Церкви по разным, по всем вопросам, которые в итоге влияли на её развитие.

Андрей Кострюков

— Ну, я, наверное, начну с того, что говорить о внешнем светском влиянии на Зарубежную Церковь было бы неправильно, поскольку влиять было просто некому. Активные миряне-политики, они не представляли большинства вообще в русской эмиграции, были разрознены и сами очень нуждались, и скорее сами пытались заручиться поддержкой Русской Зарубежной Церкви, чтобы обосновать свою значимость.

Алексей Пичугин

— То есть можно сказать, что сама Зарубежная Церковь — это исключительно клир. Я имею в виду в принятии основных решений, в системе управления Церкви, потому что в Париже у митрополита Евлогия Георгиевского сложилась несколько иная ситуация.

Андрей Кострюков

— Да, вот это так. Когда я говорю о решениях Зарубежной Церкви, конечно, мы имеем в виду архиерейские соборы и постановления Архиерейского синода Русской Зарубежной Церкви. Я сказал, что в 1922–1923 годах удалось вывести мирян из церковного управления, дальше всё принадлежало архиереям, и на определённом этапе это было даже неплохо. Но в дальнейшей перспективе это привело к тому, что миряне вообще оказались отрезаны от каких-то решений, а вот Североамериканской митрополии и Западноевропейскому экзархату этого удалось избежать. Там миряне, белое духовенство, монахи могли участвовать в принятии решений помимо архиереев, и это избавило эти структуры от многих проблем. Вот в Русской Зарубежной Церкви вот эта архиерейская власть, бюрократическая власть, она привела впоследствии к серьёзным конфликтам 50-х и 60-х годов, когда произошёл известный бунт мирян, поддержанный святителем Иоанном Максимовичем, когда Зарубежная Церковь находилась на грани распада. Всё это были последствия вот той политики 20-х годов. Всё-таки все Зарубежные соборы, которые проводились в Русской Зарубежной Церкви, их было всего 4 за её историю, они играли роль скорее форумов, которые ни к чему не обязывали и не могли принимать важные решения. Вот какая здесь особенность. Если же мы говорим о ярких деятелях русской церковной эмиграции, митрополитах, архипастырях, то, конечно, митрополит Антоний Храповицкий играет здесь главную роль. Не будем забывать, что он больше всего сделал для восстановления патриаршества в Русской Церкви ещё до революции, и его самого воспринимали как будущего патриарха. Он был ярким полемистом, публицистом, проповедником, высказывался по многим вопросам. А художник Нестеров, работая над его портретом, сообщал, что пишет сейчас владыку Антония, возможно, будущего русского патриарха. Но жребий выпал не на него, и впоследствии сам владыка Антоний говорил, что в этом был промысел Божий, потому что если бы он патриархом стал, то, возможно, наломал бы дров, и непонятно, что бы тогда произошло с Церковью. А у него был другой путь — объединять русскую Зарубежную Церковь, русскую эмиграцию вокруг Церкви.

Алексей Пичугин

— А кем он был? Давайте напомним, кем он был в России до революции. У него же достаточно... Если уж его тогда к 1917 году, к 1918 году воспринимали как возможного будущего патриарха, и уж казалось бы, кто, если не он, значит, что его влияние и в империи, и среди простых верующих было велико.

Андрей Кострюков

— Да, оно было велико. Конечно, как я сказал, личность была очень яркая. Он был дворянского происхождения, прежде всего из дворян Новгородской губернии. Были даже слухи, что Достоевский с него писал Алёшу Карамазова. Но вот это дворянское происхождение ему во многом помогло. Всё-таки представители духовного сословия были запуганы на протяжении поколений и старались активность особо не проявлять. А Алексею Храповицкому всё это было чуждо. Поэтому вёл себя всегда очень смело и, да, к тому же, действительно был человеком очень талантливым. Он был ректором Московской Духовной Академии, ректором Казанской Духовной Академии, занимал кафедры Уфимскую, Волынскую, Харьковскую. И уже после того, как был избран патриарх Тихон, то владыка Антоний стал митрополитом и уже возглавил Киевскую кафедру, но это уже после убийства священномученика Владимира Богоявленского. И поэтому на Киевской кафедре он был недолго, уже скоро он вынужден был уйти с войсками Деникина. Но показательно то, что Врангель потом его пригласил в Крым. В Крыму Врангель пытался создать независимое русское государство, некий Тайвань, и считал, что это русское государство сможет потом и привлечь симпатии всего народа, который не будет терпеть большевиков. И некоторое время, в 1920 году, владыка Антоний всё-таки пробыл в Крыму, но потом уже покинул Россию окончательно. И владыка Антоний, конечно, пережил тяжёлый кризис, и надо сказать, что уже административными вопросами не особо занимался в эмиграции. Он вообще в этом был не силён, прямо надо сказать. И неудивительно, что вокруг него образовалась группа мирян и духовенства, которые всё решали вместо него. И показательно, что сам митрополит Антоний был готов даже уйти со своего поста. Он тяготился своей ролью руководителя Зарубежной церкви.

Алексей Пичугин

— А кем он хотел быть?

Андрей Кострюков

— Он, безусловно, хотел быть патриархом до революции.

Алексей Пичугин

— Логично. Именно поэтому, простите, именно поэтому, мне кажется, сколько я про него читаю, сколько я периодически размышляю о его личности, что-то читая, связанное с ним, мне кажется, он, конечно, был очень, даже чересчур амбициозным человеком, по крайней мере, действительно, до революции, до всех потрясений. И в революционные события тоже. И воспоминания митрополита Евлогия, будущего митрополита Евлогия, об их совместном плене, и их непростые взаимоотношения, которые там... У обоих был характер не сахар, наверное, но уж у Антония Храповицкого вдвойне. Как эту личность, что же с ним произошло в 20-е годы, что сумело охладить его пыл, как говорится?

Андрей Кострюков

— Да, вот это так. Когда я говорю о решениях Зарубежной Церкви, конечно, мы имеем в виду архиерейские соборы и постановления Архиерейского синода Русской Зарубежной Церкви. Я сказал, что в 1922–1923 годах удалось вывести мирян из церковного управления, дальше всё принадлежало архиереям, и на определённом этапе это было даже неплохо. Но в дальнейшей перспективе это привело к тому, что миряне вообще оказались отрезаны от каких-то решений, а вот Североамериканской митрополии и Западноевропейскому экзархату этого удалось избежать. Там миряне, белое духовенство, монахи могли участвовать в принятии решений помимо архиереев, и это избавило эти структуры от многих проблем. Вот в Русской Зарубежной Церкви вот эта архиерейская власть, бюрократическая власть, она привела впоследствии к серьёзным конфликтам 50-х и 60-х годов, когда произошёл известный бунт мирян, поддержанный святителем Иоанном Максимовичем, когда Зарубежная Церковь находилась на грани распада. Всё это были последствия вот той политики 20-х годов. Всё-таки все Зарубежные соборы, которые проводились в Русской Зарубежной Церкви, их было всего 4 за её историю, они играли роль скорее форумов, которые ни к чему не обязывали и не могли принимать важные решения. Вот какая здесь особенность. Если же мы говорим о ярких деятелях русской церковной иммиграции, митрополитах, архипастырях, то, конечно, митрополит Антоний Храповицкий играет здесь главную роль. Не будем забывать, что он больше всего сделал для восстановления патриаршества в Русской Церкви ещё до революции, и его самого воспринимали как будущего патриарха. Он был ярким полемистом, публицистом, проповедником, высказывался по многим вопросам. А художник Нестеров, работая над его портретом, сообщал, что пишет сейчас владыку Антонию, возможно, будущего русского патриарха. Но жребий выпал не на него, и впоследствии сам владыка Антоний говорил, что в этом был промысел Божий, потому что если бы он патриархом стал, то, возможно, наломал бы дров, и непонятно, что бы тогда произошло с Церковью. А у него был другой путь — объединять русскую Зарубежную Церковь, русскую эмиграцию вокруг Церкви.

Алексей Пичугин

— А кем он был? Давайте напомним, кем он был в России до революции. У него же достаточно... Если уж его тогда к 1917 году, к 1918 году воспринимали как возможного будущего патриарха, и уж казалось бы, кто, если не он, значит, что его влияние и в империи, и среди простых верующих было велико.

Андрей Кострюков

— Да, оно было велико. Конечно, как я сказал, личность была очень яркая. Он был дворянского происхождения, прежде всего из дворян Новгородской губернии. Были даже слухи, что Достоевский с него писал Алёшу Карамазова. Но вот это дворянское происхождение ему во многом помогло. Всё-таки представители духовного сословия были запуганы на протяжении поколений и старались активность особо не проявлять. А Алексею Храповицкому всё это было чуждо. Поэтому вёл себя всегда очень смело и, да, к тому же, действительно был человеком очень талантливым. Он был ректором Московской Духовной Академии, ректором Казанской Духовной Академии, занимал кафедры Уфимскую, Волынскую, Харьковскую. И уже после того, как был избран патриарх Тихон, то владыка Антоний стал митрополитом и уже возглавил Киевскую кафедру, но это уже после убийства священномученика Владимира Богоявленского. И поэтому на Киевской кафедре он был недолго, уже скоро он вынужден был уйти с войсками Деникина. Но показательно то, что Врангель потом его пригласил в Крым. В Крыму Врангель пытался создать независимое русское государство, некий Тайвань, и считал, что это русское государство сможет потом и привлечь симпатии всего народа, который не будет терпеть большевиков. И некоторое время, в 1920 году, владыка Антоний всё-таки пробыл в Крыму, но потом уже покинул Россию окончательно. И владыка Антоний, конечно, пережил тяжёлый кризис, и надо сказать, что уже административными вопросами не особо занимался в эмиграции. Он вообще в этом был не силён, прямо надо сказать. И неудивительно, что вокруг него образовалась группа мирян и духовенства, которые всё решали вместо него. И показательно, что сам митрополит Антоний был готов даже уйти со своего поста. Он тяготился своей ролью руководителя Зарубежной церкви.

Алексей Пичугин

— А кем он хотел быть?

Андрей Кострюков

— Он, безусловно, хотел быть патриархом до революции.

Алексей Пичугин

— Логично. Именно поэтому, простите, именно поэтому, мне кажется, сколько я про него читаю, сколько я периодически размышляю о его личности, что-то читаю, связанное с ним, мне кажется, он, конечно, был очень, даже чересчур амбициозным человеком, по крайней мере, действительно, до революции, до всех потрясений. И в революционные события тоже. И воспоминания митрополита Евлогия, будущего митрополита Евлогия, об их совместном плене, и их непростые взаимоотношения, которые там... У обоих был характер не сахар, наверное, но уж у Антония Храповицкого вдвойне. Как эту личность... Что же с ним произошло в 1920-е годы? Что с ним произошло в 1920-е годы, что сумело охладить его пыл, как вы говорите?

Андрей Кострюков

— Человек, действительно, был амбициозный. Если верить отцу Георгию Шавельскому, его воспоминаниям в школе и на службе, то владыка Антоний даже выругался, когда узнал, что патриархом стал владыка Тихон, а не он.

Алексей Пичугин

— У отца Георгия Шавельского с ним тоже были плохие отношения.

Андрей Кострюков

— Да, так же, как с митрополитом Евлогием. Да, у отца Георгия отношения были плохие практически со всеми, и в своих воспоминаниях он из архиереев хорошо отзывается только о митрополите Антонии Вадковском и о патриархе Тихоне. Все остальные у него — тот истеричный, тот обжора...

Алексей Пичугин

— Но всё-таки с митрополитом Евлогием у него как-то чуть получше, наверное, выстроилось, чем... Давайте буквально про это поговорим через минуту, продолжим этот разговор. Напомню, что мы говорим сегодня про первые годы русской эмиграции, первые десятилетия в свете истории Зарубежной цЦеркви. Говорим мы о том, как через личность, через призму личностей сохранялась русская традиция за рубежом. У нас в гостях Андрей Кострюков, доктор исторических наук, профессор Свято-Тихоновского университета, и мы продолжим буквально через минуту.

Алексей Пичугин

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, напомним, что в гостях у нас сегодня Андрей Александрович Кострюков, доктор исторических наук, профессор Свято-Тихоновского университета. Мы говорим о русской диаспоре, о том, что она сумела сохранить в эмиграции на протяжении десятилетий. Мы говорим через призму разных личностей, которые, ну, так как русская культура во многом сохранялась через церковь, через Зарубежную Церковь, впоследствии ещё архиепископию русской традиции, подобные процессы происходили в Североамериканской митрополии, но везде по-разному, везде это и завершилось по-разному. Ну, вот сейчас мы говорим про личность митрополита Антония Храповицкого. Говорили, что до революции это был такой горячий, амбициозный человек, но уже в эмиграции... ну и возраст у него тоже был, он с 63-го года, кажется, значит ему было уже к за 70 в годы, когда он возглавлял Зарубежную Церковь, наверное, возраст тоже как-то его смягчил?

Андрей Кострюков

— Думается, что владыка Антоний просто пережил серьёзный кризис. Да, после указа патриарха Тихона о закрытии зарубежного церковного управления он хотел уехать на Афон и жить в монастыре там. Он уже там когда-то жил в 1919–1920 годах и теперь хотел уйти на Афон постоянно. И, повторяю, он тяготился уже своей должности. Да, он этого уже не хотел. Но здесь сыграло свою роль то, что греки старались не пускать русских на Афон и вообще ждали, пока Пантелеймонов монастырь постепенно придёт в упадок, чтобы его уже заселить греками. Впоследствии всё-таки этого не произошло, но вот в то время, хотя ещё Пантелеймонов монастырь был обширным, многолюдным, но туда уже не пускали, и владыка Антоний уехать туда не смог. Он мог выбрать ещё Валаам, но там была своя смута.

Алексей Пичугин

— Новый Валаам уже.

Андрей Кострюков

— Нет, это ещё пока старый. Тот Валаам, что на Ладожском озере, он принадлежал Финляндии. И владыка Антоний, конечно, любил Валаам и когда-то тоже там жил, но туда он не мог поехать из-за календарной смуты, потому что финляндское руководство настаивало, чтобы все перешли на новый стиль, и владыка Антоний, конечно, не мог оказаться там, в эпицентре этого конфликта, хотя он говорил, что лучше даже перейти на новый стиль, чем устраивать раскол. То есть человеком в этом отношении было достаточно широким. И владыка Антоний таким образом остался в Югославии, больше деваться было некуда. Но, ко всему прочему, ещё и митрополит Евлогий не стал претендовать на власть в Зарубежной Церкви, хотя указ патриарха Тихона подразумевал, что именно он должен быть главой Зарубежных церквей. Но он тоже отказался. А тот же отец Георгий Шавельский свидетельствует, что он сам предлагал митрополиту Евлогию создать своё церковное управление и возглавить всю Зарубежную Церковь. Митрополит Евлогий просто не хотел конфликта, по-видимому. Но что касается митрополита Антония, то он уже оставшиеся годы эмиграции, то есть это у нас примерно 10–15 лет, провёл в Сремских Карловцах и являлся своего рода знаменем для русской диаспоры, русской православной диаспоры. Но уже не занимался делами управления, всем занимался Синод, занимались его секретари, сначала Махараблидзе, потом Граббе, Лопухин, один из идеологов Зарубежной Церкви, в чём-то келейник митрополита Антония, архимандрит Феодосий Мельник. И таким вот образом Зарубежная Церковь стала занимать такие позиции слишком консервативные, оправданные в 20-е, в 30-е, даже в 50-е годы, но впоследствии всё-таки переродившиеся в слишком уж радикальные маргинальные взгляды, которые помешали объединению в 90-е годы, его пришлось потом отложить. Вот, так что здесь владыка Антоний — это, конечно, его кризис и уже его старость. Говорят, что на него серьёзно повлиял конфликт с митрополитом Евлогием в 1926 году, всё-таки они были друзьями, но в 1926 году митрополит Евлогий отделился от Русской Зарубежной Церкви, и это очень потрясло владыку Антония. Знаем, что он уже передвигался на коляске, одряхлел очень быстро, хотя уж не был настолько глубоким старцем, начал уже испытывать проблемы с памятью. Он редко служил в Белграде, в основном служил в Югославии, в Сремски-Карловцах. Вот, мне тоже относительно недавно довелось побывать в комнатах, которые он занимал. Я напомню, что сербский патриарх Димитрий предоставил митрополиту Антонию несколько комнат в своей патриаршей резиденции, в своём дворце в Сремски-Карловцах. Порой говорят, что весь дворец предоставил. Нет, всего лишь несколько комнат, мне довелось там побывать, но вот к большому сожалению, как мне представляется, память о митрополите Антонии как-то заглохла, не особо она уж там имеет широкое распространение. Конечно, есть мемориальная доска на этом дворце, но в самих комнатах, где жил владыка Антоний, сейчас уже об этом не напоминает ничего.

Алексей Пичугин

— В самом городке Сремски-Карловцы несколько раз был, практически в целом ничего не напоминает, кроме мемориальной доски на площади, о том, что это то самое место центра, долгое время центра Зарубежной Церкви русской.

Андрей Кострюков

— Да, но думается, что если это не надо нам, русским, то и для сербов, тем более, что это не на первом месте. Хотя Русская Зарубежная Церковь всё-таки помогла поместным церквам в той ситуации, и сербской, и болгарской, и иерусалимской в тех или иных проблемах. Но и надо сказать, что преемник патриарха Димитрия, патриарх Варнава был учеником Владыки Антония по Московской духовной академии и говорил, что он для меня больше, чем родной отец, прислушивался к его мнению. И благодаря таким связям, такой дружбе, Сербская Церковь выступила против намечавшегося Вселенского собора, на который планировалось пригласить красных обновленцев, и собор этот не состоялся. А уж какие там решения могли быть приняты, мы можем только догадываться, вряд ли что-то было бы хорошее.

Алексей Пичугин

— Что мы знаем про то время и взаимоотношения с Советским Союзом? Понятно, что со стороны органов декларация отчуждения полного от зарубежников — это было фактически одно из условий, выдвигаемое к митрополиту Сергию в основном уже впоследствии. Но что мы знаем про взгляды на Советскую Россию из-за рубежа в тот момент?

Андрей Кострюков

— Ну, надо, конечно, помнить, что за рубежом в целом знали, что происходит на родине, и, допустим, советские газеты в 20-е годы достаточно спокойно распространялись в Европе, в Германии точно распространялись, и о том, что там имеет место репрессии, тоже все знали. Люди ездили в командировки, в общем-то в 20-е годы ещё не было того страшного сталинского занавеса, и было, конечно, известно очень многое. Некоторые посчитали в 20-е годы, что можно уже и вернуться, и некоторые возвращались на свой страх и риск, по-разному складывалась судьба, но, как правило, печально. И Зарубежная Церковь тоже об этом знала и всё-таки предостерегала эмиграцию, что то, что происходит на родине, не имеет отношения к исторической России, что преемство от исторической России нарушено, и как бы ни украшало себя советское государство новой экономической политикой или впоследствии отсылками к исторической России, всё это только маски. На самом деле, тоталитарный режим и неоднократно Зарубежная Церковь об этом заявляла и в соборных постановлениях, и в посланиях, и, конечно, политика митрополита Сергия Страгородского, компромисс не мог вызвать отклика у Зарубежной Церкви. Но здесь надо что иметь в виду, что всё-таки митрополит Сергий не пользовался таким авторитетом, как его предшественники. Патриарх Тихон был избран Поместным собором. Тот же Поместный собор разрешил патриарху избрать себе местоблюстителя. И тем более, что когда было завещание вскрыто, то съехавшиеся на похороны патриарха Тихона архиереи признали его преемника. Фактически это был архиерейский собор. Так что священномученика митрополита Петра Полянского тоже все уважали и его поддерживали. А вот митрополит Сергий Страгородский — это был всё-таки заместитель местоблюстителя, заместитель заместителя, и его полномочия базировались только на распоряжении митрополита Петра Полянского, и поэтому к владыке Сергию отношение уже было совсем другим, и в эмиграции в том числе. Напомню, что в эмиграции в качестве главы российской церкви поминали патриаршего местоблюстителя митрополита Петра Полянского. Ну, а потом уже вынужденный компромисс владыки Сергия Страгородского. И здесь даже дело не только в декларации 1927 года, а в том, что положения этой декларации стали активно внедряться в жизнь. И тем же летом 1927 года от Зарубежной Церкви потребовали, от иерархов, понятно, потребовали предоставить подписку о лояльности большевистскому государству и о прекращении антисоветских выступлений. И вот с этим уже русская эмиграция смириться не могла. Говорили, что покинули родину не для сытой жизни, уж никакой сытости в эмиграции не было, а для того, чтобы сохранить Церковь, сохранить Россию и бороться с коммунистическим государством. И отказаться от этого, конечно, Зарубежная Церковь не могла. Только единицы дали такое согласие. Вот из-за конфликта с митрополитом Антонием и владыка Евлогий согласился на такую подписку. Но к чему это вело, мы знаем. Есть документы, что владыка Сергий требовал писать доносы на своих собратьев-священников, если те ведут какую-то антисоветскую проповедь. Было известно, что уже владыка Сергий стал активно отрицать гонения, преследования, это его печально известное интервью 1930-го года, тому подтверждение. Пойти таким путём Зарубежная Церковь не могла. Мы не будем осуждать владыку Сергия, он старался как мог выжить, старался как мог противостоять обновленческому расколу и сохранять каноничную церковь. Но предъявлять те же самые ультиматумы Зарубежной Церкви он, конечно, не имел права. Зарубежная Церковь просто жила в другой ситуации, окормляла совершенно других людей и присоединиться к политике Московской Патриархии просто не могла. Вот из-за чего, в общем-то, уже и начался новый этап конфликта, вернее, даже первый этап конфликта, когда Зарубежная Церковь официально заявила на архиерейском соборе, что разрывает административное подчинение митрополиту Сергию Страгородскому и дальше уже действует самостоятельно, поминая как главу патриаршего местоблюстителя. Надо сказать, что сам Сергий Страгородский патриаршего местоблюстителя не поминал. Так что Зарубежная Церковь даже была чуть более канонична в той ситуации, хотя нельзя не согласиться и с мнением митрополита-священномученика Кирилла Смирнова, что стопроцентной каноничности в условиях этих страшных гонений и невозможности созвать собор не было вообще ни у кого.

Алексей Пичугин

— Я напомню, что в гостях у нас сегодня Андрей Кострюков, доктор исторических наук, профессор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Если мы заговорили о вопросах канонов, насколько Зарубежная Церковь в 20–30-е годы, понятно, что это разные периоды и разные отношения с поместными церквями, а как она вообще была признана? И деятельность иерархов Зарубежной Церкви, насколько принималась, насколько она в каноническом поле была с точки зрения поместных церквей?

Андрей Кострюков

— Надо сказать, что она признавалась поместными церквями и в 20-е, и в 30-е годы, и в 40-е. Поначалу абсолютно все поместные церкви сослужили с клириками Русской Зарубежной Церкви, также с клириками митрополита Евлогия, также с клириками Североамериканской митрополии, митрополита Платона. Вообще поместные церкви не обращали внимания на внутренние конфликты русской эмиграции, и тот же патриарх Варнава, сербский, он настоял, чтобы его интронизационные службы возглавлял именно митрополит Антоний Храповицкий. А вот, например, с Иерусалимской церковью было так, там назревал конфликт и раскол, и Иерусалимскому патриарху необходимо было увеличить число архиереев, своих сторонников, и клирик Зарубежной Церкви, архиепископ Анастасий Грибановский вместе с ним совершил такие хиротонии, тем самым удержав Иерусалимскую церковь от раскола. Много можно привести примеров, но, пожалуй, самый яркий, потому что он недостаточно известен, что когда умер Антиохийский патриарх Григорий IV, то даже поднимался вопрос об избрании Антиохийским патриархом Антония Храповицкого. Ну, какое-то время этот вопрос обсуждался, но как-то до соборного уровня он уже в Антиохийской церкви не дошёл. Так что, конечно, сослужения имели место. Другое дело, что уже после Второй мировой войны под давлением советского государства и Московской Патриархии, которая вышла на мировую арену, начались требования о том, чтобы общение с Зарубежной Церковью все разрывали. И, тем не менее, допустим, Сербская Церковь так и не разорвала и до конца стояла на своём, вплоть до объединения Зарубежной Церкви с Московской патриархией. Сербская Церковь снабжала её миром какое-то время. Сослужения были, были совместные приходы в течение всего XX века сербской и русско-зарубежной церкви. И Константинопольская церковь тоже достаточно долго поддерживала общение с Русской Зарубежной Церковью до 60-х годов, но вот здесь уже сама Зарубежная Церковь с ней предпочла размежеваться, обвиняя Константинопольскую церковь в экуменизме и модернизме. Но это 65-й год уже. Тут уже всё-таки другие люди во главе Зарубежной Церкви, тут уже её маргинализация. Так что вот с Константинополем было так. Сербская Церковь всё-таки обеспечивала некую каноничность Русской Зарубежной Церкви. Клирик Московской Патриархии владыка Вениамин Федченков, он даже писал в одном месте, что вот я из-за сербской церкви не могу назвать Зарубежную Церковь расколом, потому что всё-таки Сербская Церковь ей каноничность даёт. Вот, конечно, это спасало. Хотя на Сербскую Церковь оказывалось очень серьёзное давление, с требованием вообще официально разорвать отношения, но сербы удержались. Конечно, этому помогло ещё и то, что после войны начался конфликт между Сталиным и югославским диктатором Тито, и уже советское государство не могло так активно и жёстко что-то требовать и от Югославии, и от Сербской Церкви.

Алексей Пичугин

— А как вы считаете, я не знаю, насколько проработан этот вопрос в историографии, занимались ли этим, занимался ли этим кто-то, если Зарубежная Церковь настолько была враждебна в глазах советских органов, были ли какие-то попытки внедрения в ряды Зарубежной Церкви, попытки её контролировать изнутри, со стороны советских органов?

Андрей Кострюков

— Да, такие попытки были, но что касается внешних попыток, то о митрополите Сергии Страгородском мы уже сказали, и в 1934 году он был вынужден даже запретить 8 иерархов Зарубежной Церкви в священнослужении, но впоследствии это не было понятно признано ни поместными церквами, ни Московской Патриархией. Владыка Сергий много кого запрещал в кавычках, под давлением государственной власти, но Церковь потом даже и не снимала его запрещения, считая их просто неканоничными. Вот, мы это не берём. А вот что касается внедрения агентов, то, конечно, такие случаи были, и иногда это удавалось, но вряд ли в отношении самой Русской Зарубежной Церкви. Из-за закрытости архивов мы, конечно, не можем стопроцентно что-то утверждать, но яркие, интересные примеры были. Один из них — это авантюра с обновленческим епископом Николаем Соловьём. Некоторые считают, что его настоящей фамилией была Соловейчик, но в историю он вошёл как Николай Соловей, обновленческий псевдоархиерей, который сделал вид, что сбежал из Советской России через Прибалтику, в Прибалтике начал давать интервью о гонениях на Церковь и попросился, чтобы его приняли в русскую зарубежную церковь. Но его не приняли, обновленческие хиротонии Русской Зарубежной Церковью не признавались, к обновленчеству Зарубежная Церковь относилась намного более жёстко, чем Московская патриархия, и предложили ему войти в состав Зарубежной Церкви только в качестве мирянина.

Алексей Пичугин

— Несмотря на его вроде бы как, насколько я помню, священническую хиротонию, полученную не от обновленцев.

Андрей Кострюков

— Да, но, тем не менее, его не готовы были признать. Обновленцы вообще были анафематствованы Зарубежной Церковью, там категорически не допускалось. Вот если клирики Московской патриархии даже после 1927 года и в 1940-е годы они уходили за границу, их присоединяли к Зарубежной Церкви без покаяния, то есть не считали их отступниками или раскольниками.

Алексей Пичугин

— А нет, простите, я ошибся, Антонин Грановский его рукополагал во диаконы и священники, уже в обновленчестве. Да, простите, я вас перебил, про Московскую патриархию.

Андрей Кострюков

— Да, Николая Соловья явно готовили с целью провокации, с целью внедрения в Русскую Зарубежную Церковь, но его туда не приняли. Он ещё прославился той авантюрой, что объявил, что будто бы вывез некий тайный приказ за границу, зашитый в обложку архиерейского чиновника. Но в результате это ударило по митрополиту Петру Полянскому. Такой случай был. Что касается других случаев попыток внедрения в эмиграцию, здесь есть два источника. Один из них — это епископ Василий Родзянко, который, будучи священником при Иосипе Броз Тито в Югославии, отсидел несколько лет в югославской тюрьме в 40-е годы. Он говорил, что вместе с ним сидел некий офицер НКВД тогда ещё, и он ему сам рассказывал, что конфликт между Зарубежной Церковью и митрополитом Евлогием был спровоцирован большевистским государством и советским институтом службы. И другой источник, другой документ, это приказ о награждении красного обер-прокурора Евгения Тучкова за то, что он поспособствовал разделению Зарубежной Церкви. Каким образом действовал Тучков, мы не знаем из-за закрытости архивов, но известно, например, что и зять отца Сергия Булгакова был агентом советских спецслужб. Думается, проникали и другие агенты, но какими способами действовали, мы пока сказать не можем. Но явно, что этот конфликт в русской эмиграции между митрополитами Антонием и Евлогием не был просто конфликтом личным, а что за ним, понятно, стояли какие-то советские интриги. Может быть, со временем это станет и более известно. Что касается дальнейшей истории, то, конечно, в Зарубежной Церкви очень опасались, что такие агенты будут проникать, и поэтому там уже относились более внимательно к тем, кто переходит из Московской патриархии в Русскую Зарубежную Церковь. Но можно, наверное, всё-таки сделать вывод, что, собственно, иерархов в Зарубежной Церкви, как-то обязанных сотрудничать, всё-таки не было. Во всяком случае, мы не знаем ни документов, ни даже каких-то намёков на это. Чего нельзя сказать, например, о клириках Московской патриархии за границей. Вот здесь действительно вопросов очень-очень много.

Алексей Пичугин

— Да, но это уже отдельный разговор, очень интересный, обширный, долгий, но отдельный, про это тоже когда-то хотелось бы говорить, конечно. Спасибо большое! Мы с Андреем Александровичем Кострюковым, доктором исторических наук, профессором Свято-Тихоновского университета, сегодня говорили про начало Зарубежной Церкви через личность митрополита Антония Храповицкого. Мы этот разговор продолжим, а в целом на этой неделе мы пытаемся говорить о том, что русская диаспора сохранила из такой русскости, из русской культуры, что сумело приумножить, вернуть назад, что, может быть, не сумело. Этот разговор на протяжение этой недели мы будем вести. Спасибо большое, Андрей Александрович, прощаемся с вами, до новых встреч, всего доброго!

Андрей Кострюков

— Спасибо, спасибо, всего доброго!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Христианские смыслы в фильме С. Эйзенштейна "Иван Грозный"». Августина До-Егито
• «Аудиодрама «Археолог». Илья Кузьменков
• «Генерал Михаил Архипович Фостиков». Константин Залесский