«Россия: путь к себе». Дмитрий Пирогов - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Россия: путь к себе». Дмитрий Пирогов

(16.07.2026)

Россия: путь к себе (16.07.2026)
Поделиться Поделиться
Вид с вечерней улицы на подсвеченные окна

В этом выпуске мы представили слушателям книгу «Россия: путь к себе. Осмыслить прошлое, чтобы понять будущее».

У нас в студии был автор книги, кандидат исторических наук Дмитрий Пирогов. И на основе материалов книги мы говорили об истории России и о том, как понимание исторических процессов помогает понимать современность и чувствовать свое место в исторической перспективе.

Этой беседой мы продолжаем цикл программ, в которых говорим о нескольких книжных новинках первой половины 2026 года.

Первая беседа с Алексеем Бегловым была посвящена книге «Судьбы сестер и священнослужителей московского Ивановского монастыря. По материалам следственных дел 1930–1941 гг.» (эфир 13.07.2026)

Вторая беседа с Петром Чистяковым была посвящена книге «История античности. Работы разных лет» о. Георгия Чистякова (эфир 14.07.2026)

Третья беседа с Александром Мраморновым была посвящена книге «Издательская программа Всероссийского Поместного собора 1917-1918 годов» (эфир 15.07.2026)

Ведущий: Алексей Пичугин


Алексей Пичугин

— Друзья, здравствуйте, меня зовут Алексей Пичугин, это программа «Светлый вечер», и мы на этой неделе говорим о книгах, о книжных новинках. Очень разные книги мы обсудили, и сегодня ещё одна — «Россия. Путь к себе. Осмыслить прошлое, чтобы выбрать будущее». Её автор Дмитрий Пирогов — кандидат исторических наук, преподаватель Православной Свято-Петровской школы и Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета у нас в студии. Добрый вечер.

Дмитрий Пирогов

— Добрый вечер, дорогие радиослушатели. Добрый вечер, дорогой Алексей.

Алексей Пичугин

— Мы с Дмитрием когда-то учились вместе, поэтому мы на «ты». Рад тебя видеть, мы очень давно не виделись. И вот вышла книга «Россия. Путь к себе», и отлично встретились мы в этой студии. О чём эта книга «Россия. Путь к себе»?

Дмитрий Пирогов

— Это не учебник истории. Он не подойдёт для подготовки к ОГЭ, к ЕГЭ, он подойдёт для людей, которые хотят посмотреть на историю России осмысленно. Сейчас у нас модно направление постмодерна, когда обесценивается всякая история, обесценивается наше прошлое, важно показать, что история страны, как и жизнь человека, не бессмысленна, не бесцельна.

Алексей Пичугин

— А ты имеешь в виду, обесценивается история как предмет школьный, как наука, как факт?

Дмитрий Пирогов

— Нет, история как прошлое, которое просто было. Как влияет на нас прошлое? Говорят нам нынешние постмодернисты, что никак не влияет, это просто набор событий, в этих событиях нет никакого смысла, нет никакой цели, это просто движение, которое нас привело в нашу нынешнюю точку.

Мне бы хотелось показать как историку, как преподавателю, что история имеет смысл. И хотелось бы современному человеку убежать от смыслов, потому что смыслы накладывают какую-то ответственность. Нет смыслов — нет ответственности: «Живу как хочу, после меня хоть трава не расти».

Алексей Пичугин

— Но тут в начале, в предисловии к книге отец Андрей Пастернак, многолетний декан теперь Историко-филогического факультета и директор Свято-Петровской школы пишет, что книга дискуссионная. Я согласен, потому что каждый раз, когда мы говорим об истории, про исторические выборы, а существуют ли исторические выборы, о том, что такое история, нужно ли ее изучать и как ее изучать? Ты говоришь, что для многих история — это набор бессмысленных фактов, но это для многих школьников, мне кажется, когда им говорят, что нужно изучать физику, алгебру, геометрию, «еще у вас история, русский, литература пятым уроком». Для них, конечно, при общей нагрузке, для многих, особенно пока еще не сложилось вот этого выбора — гуманитарий ты или технарь, или тебе биология с физикой ближе, с химией. Для них история может быть набором фактов. И тогда это, правда, не очень понятно.

Для кого-то история — это сущая идеология. И если смотреть на события с этой точки зрения, мы можем выстроить такое мощное идеологическое полотно и развернуть его каждый в свою сторону, кому как удобно. А на самом-то деле, ты как к этому вопросу подходишь?

Дмитрий Пирогов

— Ну, к сожалению, история не без идеологии. Мы со студентами обсуждаем каждый год, что такое история, какая она должна быть.

И так, если по-хорошему, ты открываешь справочник, где написаны все даты и события. Вот это история. Вот есть доказанное, документально подтвержденное событие, оно имеет дату, когда оно произошло. Вот история — это набор этих самых конкретных событий, документально подтвержденных, зафиксированных. Но такая история никого не интересует. Никто не будет такую историю читать. Сухие сборники, справочники по хронологии, истории России, всемирной истории...

Для меня история — это жизнь. Жизнь наших предков, которая развивалась, которая двигалась, которая куда-то шла и куда-то пришла.

Есть какой-то элемент идеологии. Конечно, история не бывает неидеологизированная. Даже попытки в 1990-е годы очистить историю от идеологии советской привели к перекосу. От советской идеологии мы перешли к либеральной идеологии. Идеология осталась, просто стала другой. Поэтому отрезать историю от идеологии очень сложная задача.

Алексей Пичугин

— Мне кажется, сложно говорить, что от советской к либеральной. Тут такой штамп получается, что в 1990-е всё время было что-то либеральное. Но либерализм всегда очень разный. Для кого-то это идеологический противник, а кто-то будет, наоборот, сторонником.

И мне кажется, у тебя тут есть целая глава про выборы в 19 веке, где западники, славянофилы, либералы — либеральная, почвенническая, какая-то ещё идея развития, выбора — она же очень сложная.

Внутри этого настолько разные мировоззренческие комплексы строятся.

Дмитрий Пирогов

— Я с тобой полностью согласен, что это очень сложная тема. И, к сожалению, возникает такая необходимость, что, либо мы сейчас очень глубоко погрузимся в каждую эпоху, даже не брать 19 век, взять и 11 век, взять 13 век, взять 15 век.

В любую эпоху можно копнуть литературные памятники и обнаружить, что за, вроде бы, единым взглядом, какой-то единой концепцией всегда скрывается какое-то собственное понимание этой концепции. И у меня была мысль о том, что надо попробовать посмотреть на эту историю немножко издалека. Да, вот такими широкими мазками посмотреть, как развивалась наша страна, каким путём она пошла, какие выборы на этом пути стояли. И даже, наверное, не столько, как мы принимали решение. Потому что механизмы принятия решения — это очень сложные механизмы. А скорее, просто факт: был такой вариант, и получилось вот так. И зачастую, тоже в книге об этом говорится, почему так произошло, мы даже не можем понять. Историческая наука не может дать однозначного ответа. Почему Москва стала столицей? Почему православная вера? Почему Пётр пошёл по Западу? Вот мы фиксируем, что были варианты в конкретную историческую эпоху, и пошли вот по такому пути. А дальше мы смотрим на всю эту историю и понимаем, что довольно часто в нашей истории тот выбор, который в итоге принимался, по которому двигалась наша страна, наша история, привёл нас сюда, где мы есть.

Алексей Пичугин

— А что тебя сподвигло? Вот чей запрос — студентов, школьников, может быть, какая-то новостная тема? Не просто монография по чему-то конкретному, не учебное пособие.

Учебник у нас один, но учебных пособий у нас много достаточно. А почему именно с такой смысловой нагрузкой?

Дмитрий Пирогов

— В конце книги есть список людей, которые причастны к созданию. Первым пунктом идёт автор проекта Кирилл Петров. Он, наверное, является главным автором проекта. Он как-то обратился с вопросом, есть ли такая книжка, где бы чётко, понятно, в небольшом объёме изложена наша история не только с точки зрения социальной, политической истории, не отдельная история церкви, а какая-то книжка, в которой вся история рассмотрена со всех точек зрения. И с очень понятными для любого читателя смыслами. Без каких-то вот: «Эти цари хорошие, большевики плохие», или наоборот, без углубления в идеологические позиции, а просто такой взгляд на историю со всех ракурсов, и духовной, и социальной, и политической истории, и с возможностью дать человеку ответ на вопрос: а мы вообще зачем здесь живём? Может быть, по-другому: а зачем жить в России?

Алексей Пичугин

— А история даёт ответ на этот вопрос: зачем жить в России?

Дмитрий Пирогов

— Ну, если поискать, то ответ найти можно. По крайней мере, в книжке мы делаем попытку дать такой ответ, если у человека возникает вопрос: а зачем нужна Россия и зачем мне здесь жить? Прямого ответа на этот вопрос мы, конечно, дать не можем, и можно только предложить информацию к размышлению.

Алексей Пичугин

— Кто-то любит берёзки, самое банальное сравнение, но «Над Канадой небо синее, меж берёз дожди косые, так похоже на Россию, только всё же не Россия».

С другой стороны, кто-то любит Москву и жить без неё не может, и уехать не может, что бы ни произошло. Кто-то не мыслит себя без Тюмени...

Дмитрий Пирогов

— Кирилл Антонович говорит, есть люди, которые для себя поняли, что было время — 90-е, нулевые годы, когда уехать на Запад просто было, есть деньги — пожалуйста: жить, учиться, карьеру строить — вообще не проблема. А в какой-то момент это стало проблематично или очень трудно. И возник тогда вопрос: вот эти люди, которые размышляли категориями — это небольшой круг людей, которые могли размышлять такими категориями, что, если что, уеду на Запад — а теперь возникла ситуация, когда тебя там не особо-то рады видеть. Опять же, история очень сложная, в ней очень много разных категорий людей с разными запросами, с разными представлениями о текущей ситуации, о мировой ситуации, о дальнейших перспективах всего этого, всей мировой истории. И какой-то, если не жизнеутверждающий, то, по крайней мере, ответ: если ты хочешь остаться, если ты сомневаешься, надо ли оставаться, или, если ты не хочешь остаться, а хочешь уехать — вот тебе в помощь: почитай книжку, может быть, что-то прояснится.

Алексей Пичугин

— Если немного в суть уйти, естественно, книга начинается, и понятно, что об этом дискутировали на протяжении очень долгого времени, вырабатывали какие-то консенсусы, возвращались к дискуссиям. Самое начало русской истории, от начала государственности. А как ты показываешь зарождение государственности?

Дмитрий Пирогов

— Мне кажется, это вполне традиционный подход нашей русской историографии.

Это вопрос складывания восточнославянских племён. Восточнославянские племена переселяются на европейскую равнину, образовывают племенные союзы, и дальше в этих племенных союзах начинается как бы движение к государству. Видимо, это очень сложное образование государства.

Алексей Пичугин

— Да, автохтонные население. Славяне пришли в конце 9-го века, а финны, которые здесь жили... Финно-угорские племена на севере. Южная часть самая степная, потом уже с ними какие-то государственные контакты возникали.

А вот с теми, кто автохтонно — финны — жили, там же очень большой вопрос, и до сих пор никто точно не может сказать, какая форма власти, управления, по крайней мере, в той части Центральной России, где мы и где они были, вот как они себя ощущали и кем? Они же тоже когда-то пришли, но очень давно. Вот, кстати, это же тоже отличный вопрос: а куда они делись, если не растворились в нас? Так, может быть, они это тоже мы?

Дмитрий Пирогов

— Процесс ассимиляции никуда не делся, и вот это растворение, судя по русскому языку, по той культуре, которую мы фиксируем, XVI-XIII век, всё равно они как бы растворились в нас, то есть наша культура славянская стала превалирующей на данной территории.

Алексей Пичугин

— А я в Рязанскую область приезжаю, в какие-то деревни, которые ближе к Мордовии, и понимаю, что, если они там будут рассуждать на эту тему... в их представлении этот процесс имеет обратный вектор, и это часть славян растворилась в них, а их культура монолитно сохранилась.

Дмитрий Пирогов

— Ну, вообще-то интересно, меня всегда это удивляло, мы очень много со школьниками ездим по России, нам удается иногда выехать за пределы России, это всегда очень интересные разговоры с местными историками, людьми, которые занимаются местной историей, региональной историей, потому что ты сразу натыкаешься на то, что твой взгляд из столицы, тебя интересует, что делают правители, какие они принимают законы, а что происходит в регионах в этом государстве... Вот царь издал указ, люди по нему живут, а когда приезжаешь на место, в любую область центральной России, я думаю, если уехать за Урал, там будет гораздо интереснее, там совершенно другая история, совершенно другой взгляд на одни и те же события.

Алексей Пичугин

— А это, кстати, интересно, потому что, если уехать за Урал, в Новосибирск, взгляд будет такой, а если уехать даже не за Урал, а сильно ближе в Казани, взгляд будет другой абсолютно. И у меня есть любимый пример, который я студентам иногда и школьникам привожу. Вот житель Владимирской области и житель Рязанской области, они в целом на свою историю, «макроисторию» смотрят примерно одинаково. Если провести опрос на какие-то современные события, выяснится, что люди смотрят одинаково. Ну, просто новостная повестка такая, в учебниках история это так описывается. Но если предложить поставить памятник Андрею Боголюбскому в Рязани, а Олегу Рязанскому во Владимире, вот здесь мы узнаем очень много нового и интересного, чего мы никогда не ожидали узнать.

Дмитрий Пирогов

— Меня очень поразила в своё время поездка в Тверь. Это была общешкольная поездка на 150 человек. Были местные экскурсоводы. И по ходу экскурсии у меня возникло подозрение, что экскурсовод не знает, что мы из Москвы.

Алексей Пичугин

— Потому что Михаил Тверской там был в виде...

Дмитрий Пирогов

— Ну, лучший. В отличие от Ивана Калиты.

А потом я понял, что она знает, что мы из Москвы. И вот эта самая история, которая для нас, для москвичей, даже эта региональная история «Москва-Тверь» как бы не в рамках государственной истории, а в рамках региональной истории. Меня очень это удивило, но по её рассказу было понятно, что эта вражда 13-го — 14-го века не преодолена.

Алексей Пичугин

— Да, Андрей Боголюбский и Олег Рязанский — это персонажи разных эпох. Одного средневековья, но разных «молодостей». В сознании людей они крепко остались, как «это наши рязанские», «это их владимирские»...

С Михаилом Тверским это действительно очень хороший пример, я даже где-то читал статью на эту тему, меня это интересовало недавно. И Михаил Тверской как образ такого самостоятельного самоощущения жителей Твери, как минимум. Тверская область большая, может быть, со стороны Смоленской области в Тверской области нет такого, но в Твери Михаил Тверской — это такой свой герой.

А мы здесь, в Москве, например, Ивана Калиту не помним. В учебнике написано, что возвышение Москвы при нём началось, если кто-то вспомнит учебник.

А как это всё укладывается в канву осмысления пути, какого-то общего пути России?

Дмитрий Пирогов

— Когда мы немножко отдаляемся, смотрим не на перипетии борьбы Ивана Калиты за первенство Москвы с Тверью, а за отношения с Ордой и так далее. Мы чуть отдаляемся, смотрим на эту картину чуть более издалека, мы можем наблюдать, что эти местные перипетии в итоге складываются в какую-то линию. Эта линия видна, но найдутся люди, которые скажут: «Ерунда какая-то, за уши подтянули факты». Но на мой взгляд, эта история очень показательная, местечковые отношения снова выводят на какую-то генеральную линию. И Москва возвысилась, и Русь не развалилась. Её не «раздербанили» соседние Литва-Польша, она осталась государством, она сохранила свой суверенитет, в первую очередь государственный, во-вторых, свой суверенитет духовный, она окрепла, избавилась от одной зависимости, выстроила отношения с Литвой и с Польшей, и дальше пришла к тому, что стала «Третьим Римом». В XV веке это зафиксировано, что пал Константинополь. Уже в начале XVI века стало понятно, что Россия осталась единственным православным государством. И опять же, как бы эта местная история переросла, при некотором отдаленном взгляде со стороны она вырисовывается в линию.

Как оценивать Ивана Калиту? Ну, понятно, что в Твери его оценивают крайне негативно.

Алексей Пичугин

— Я из Москвы, несмотря на возвышение Москвы... Я патриот Москвы до мозга костей, и для меня всё, что происходит с Москвой, бесконечными сносами — это личная трагедия, просто каждый раз больно читать: что-то новое снесли, и стараешься как-то это всё... Но при всём при том невозможно однозначно оценивать персонажа.

Вот в церкви, например, у нас принято категорически не любить Хрущёва. Я немного занимаюсь хрущёвской антирелигиозной кампанией, и поэтому для меня это определённый персонаж. Я встречал мнение одного очень авторитетного церковного историка, который уверял, что хрущёвская антирелигиозная кампания ничем не лучше, может быть, даже хуже, чем эпоха Большого террора.

Но я не могу, я не готов принять такое утверждение, потому что Хрущёв принёс... Неважно, по какое место у него руки в крови, но он принёс стране вот эту долгожданную «оттепель». Неважно, что это не только он, но всё равно он с ней ассоциируется. Да, церкви завернули гайки, но людям на селе стало свободнее дышать.

Если мы Ивана калиту будем оценивать с точки зрения науки, то мы не сможем давать ему никаких положительных или отрицательных оценок. Мы будем только на факты смотреть.

Дмитрий Пирогов

— Поэтому на Ивана Калиту отдельно, на Петра Первого, на Ивана Грозного в контексте этой книги нет смысла смотреть. Мы смотрим на историю, на её развитие.

И в этом контексте конкретные действия Ивана Калиты как бы орудие в руках Божьих. Вот он что-то делает, он даже, может быть, сам не понимает, к каким это может привести последствиям. Меня всегда удивляло, что историки легко говорят про смыслы.

«Человек делал, у него был план, он сделал, вот получилось то-то».

Алексей Пичугин

— Хорошие историки про смыслы как раз реже говорят.

Дмитрий Пирогов

— Потому что это какая-то, на мой взгляд, тайна Божия.

Особенно в нашей истории часто наблюдается проявление этой тайны Божией, когда действия человека, правителя, группы людей имеют конкретную цель, а получается вообще что-то иное. То, что не планировалось. И в общем-то получается, опять же, смотреть на всю историю России, мы живём в России. Мы не Польша, не Литва, не Германия — мы Россия, мы по-прежнему Россия. Мы сохранили свой суверенитет, у нас есть наша вера, у нас есть наша церковь. Она тоже сохранилась, она выжила, она существует.

Алексей Пичугин

— Ты говоришь о Божественном замысле, промысле Божьем. Я понимаю, что мы представляем тебя как преподавателя православной Свято-Петровской школы, Свято-Тихоновского Университета — православного. Но книга на широкий круг читателя рассчитана. Насколько в книге отражён вот этот христианский подход, что над всем существует какой-то замысел и промысел Божий?

Дмитрий Пирогов

— Я старался не педалировать эту тему. Опять же, это мой взгляд. Я ощущаю свою историю как такой большой промысел Божий о нашей стране, о нашем народе.

Я старался в книге всё-таки дать возможность читателю самому сделать вывод. В тексте про промысел Божий напрямую нигде не говорится. Основная канва книги построена на этих самых точках выбора. Этот выбор зачастую делается очень нелогично или вопреки желаниям тех, кто этот выбор делает.

Алексей Пичугин

— А как в истории может быть сделан логичный выбор? Нет, это мне тоже интересно, посмотри на любой исторический факт, и он, с одной стороны, покажется кому-то крайне нелогичным, а, с другой стороны, кто-то скажет: «Ну, а как можно было иначе?»

Дмитрий Пирогов

— Значит, самая главная логичность определяется по результатам.

Есть какая-то проблема, есть решение проблемы. Если в результате проблема решена, значит, решение было логично. Реформы того же самого Хрущёва, хозяйственные реформы, были как будто нелогичны, потому что они не решили проблему. Вот мы их называем историками нелогичными.

Алексей Пичугин

— Ему надо было Маленкову доказать, что его идея была губительна для деревни, и он провёл свою. Это спор двух людей, которые очень активно занимались селом. Победил Хрущёв во всех смыслах.

Дмитрий Пирогов

— Но вот вопрос логичности — это, к сожалению, вопрос нашего восприятия.

Хорошо сейчас нам рассуждать про выбор Александра Невского, или Ивана Калиты, или Петра Первого. То есть мы сейчас, имея нынешнюю информацию, смотрим на предысторию, дальше смотрим на действия правителя и оцениваем последствия этих действий. Они решили проблемы, которые достались правителю, или не решили? Как правитель воспринимал эту проблему? Вот приходит Иван Грозный, в 17 лет помазали его на царство, надели шапку Мономаха. Он из чего исходит? Его действия чем продиктованы? Мы можем только как-то реконструировать. Реформа земская, избрание Рады были логичными, они укрепляли государственность, преодолевали проблемы раздробленности, укрепляли центральную власть.

А следующий период опричнины нелогичный, потому что он опять вернул раздробленность, опять разделил государство, разделил систему управления.

Алексей Пичугин

— А для Ивана Грозного было логично.

Дмитрий Пирогов

— А для него это было логично, потому что он решал какую-то свою проблему, исходя из каких-то собственных взглядов на ту ситуацию, которая была.

Мы тоже с нашим деканом отцом Андреем обсуждали эту проблему исторического исследования. Что такое историческое исследование? В общем-то, более логичное обоснование какого-то сюжета. Это не 100% достоверная история.

Алексей Пичугин

— Ты имеешь в виду, научно, если мы подходим с точки зрения дистиллированной, фундаментальной науки к исследованию, или мы подходим к исследованию как люди, у которых есть задача написать научно-популярную книгу, которая рассчитана на широкий круг читателя, в том числе и по возрасту? Это же два разных исследования, две разные цели.

Дмитрий Пирогов

— Да, но и в той, и в другой всё равно всё сводится к некоторому такому вопросу: в твоем повествовании твоя точка зрения логична или не логична? Меня всегда удивляла защита диссертации. Человек пытается стать кандидатом исторических наук. Он пишет работу. В этой работе он исследует источники, описывает какие-то события, что-то доказывает, привносит что-то новое. Дальше садятся люди в этой системе, что-то понимающие. И вот они принимают решение. Исходя из чего они принимают решение? Источники читал только кандидат. Работу писал кандидат. Остальные могли почитать, но они же не будут все проверять в источнике.

Алексей Пичугин

— Да, но комиссия оценивает не то, что ты «наисследовал». Это уже дело тех, кто будет читать диссертацию, дискутировать. А они могут проследить очень быстро методологию исследования, отношение к источникам, критику источников.

Дмитрий Пирогов

— Может быть, даже отношение к школе исторической, в которой ты...

Алексей Пичугин

— По крайней мере, универсальный инструментарий какой-то.

Дмитрий Пирогов

— Получается, что ты подтверждаешь свою квалификацию, скорее, владением методами, чем в том тексте и в той истории, которую ты раскопал, которую ты нашел, которую ты выносил на защиту. Это тоже очень интересно. Меня всегда удивляло и пугало, что твой текст — это некоторая история. Либо она логична, либо нелогична, выходит за рамки рассуждения, какой-то исторической традиции. И тогда уже возникают вопросы, возникают дискуссии, споры.

Я никогда не смотрел на статистику, бывали ли проваленные защиты.

Алексей Пичугин

— Да, конечно.

Дмитрий Пирогов

— Я слышал только о тяжело проходящих защитах, но чтобы прям провальные...

Алексей Пичугин

— Это крайне редко бывает, но бывает. Я помню проваленную защиту докторской несколько лет назад в Питере.

Там была очень дискуссионная тема по русской освободительной армии. Настолько были разные подходы у членов комиссии, что в итоге защита в тот момент не состоялась, возможно, она прошла позднее. Это надо уточнять.

Это была докторская защита.

А какой возрастной ценз?

Дмитрий Пирогов

— «16 плюс».

Алексей Пичугин

— А почему 16? Ведь, по идее, учебники истории с какого у нас возраста?

Дмитрий Пирогов

— «История России» с шестого класса.

Алексей Пичугин

— Ведь шестиклассник-то тоже изучает эти процессы.

Дмитрий Пирогов

— Я думаю, что всё-таки ограничение «16 плюс» связано не столько с текстом, сколько с иллюстрациями.

Я, честно говоря, даже не могу сказать, кто этот человек, кто проставляет гриф по возрасту. Но мои школьники до 16 лет читали. У них, правда, возникли вопросы, что-то было непонятно, что-то нужно было пояснить. Хотя изначально предполагалось, что читатель более-менее ориентируется в исторической науке, в истории России. Простым языком, без сложной терминологии, без сложных оборотов.

Пока самый младший мой читатель — это 14 лет.

Алексей Пичугин

— Ты как учитель, наверное, тоже об этом задумывался. С какого возраста дети в школе, изучая историю, начинают задумываться не только о наборе фактов, но и о смыслах? Я просто помню, что меня всегда интересовала история, но я, уже поступив на исторический факультет, наверное, не знал, насколько мне интересны сами смыслы. Наверное, у всех школьников по-разному. Не с шестого класса.

Дмитрий Пирогов

— Нет, я думаю, что какие-то более-менее интересные разговоры о смыслах истории в классе 10-11. Это тоже очень сильно зависит от уровня детей, от их семей, культурного уровня. Но у меня лично раньше 10-го класса какие-то серьёзные разговоры о смыслах... Как правило, дети не готовы. Даже десятиклассники. Вот в этом году у меня был замечательные одиннадцатые классы, два класса было. Вот там действительно дети были готовы пообсуждать. Их интересовали не просто события, а вообще, что происходило. Они приходили на урок, они что-то уже почитали, у них уже были вопросы — это редкая история для современных школ.

Алексей Пичугин

— Для них август 1991-го года — это что для нас май 1945-го.

У меня возникал вопрос: вот мы последние годы всё чаще строим идентичность на событиях, связанных с Великой Отечественной, или шире — со Второй Мировой. Но это можно нашему поколению объяснить, потому что мы помним нестарых ветеранов. Для нас тот же август 1991-го — это кадры с телевизионной картинки. Я гулял, помню, по Москве. И я эти танки видел, троллейбус сгоревший. Через два года — сгоревший Белый дом. На пару лет старше меня мальчика убил снайпер в 1993-м году. А он ходил на кружок краеведческий, чуть старше меня был. Для меня это личная история.

А для них это, как для нас, наверное, сороковые.

Дмитрий Пирогов

— Да, так и есть. Но опять же, в какой-то момент у них возникает желание не про события и факты, а про смыслы поговорить: «Что это такое, зачем это?» Меня очень удивило, не часто возникают такие дискуссии, но когда она возникла, вопрос был: «Что бы вы делали? Вы бы за кого пошли?» Они примеривают на себя. Их вопрос — что делать?

События относительно недавние, протестные какие-то движения. И нам на эти события с какой стороны посмотреть?

Алексей Пичугин

— Они могут спросить тебя, как бы ты поступили. И всё же для них это история.

Вот про август 1991-го я вспоминаю... В той же самой Твери, кстати, с которой мы начинали. Не помню, какой это был год, наверное, 2023-й. Мы читали лекции, мы туда привозили выставку про Балканы. И на эту выставку приводили местных школьников и студентов-первокурсников. Я не помню, кто мне отвечал на этот вопрос. По-моему, первокурсники отвечали на этот вопрос. Я у них спросил, а где у вас идёт граница «ваше-не ваше» в истории? Какое событие из нашей истории является пограничным, после которого это уже история близкая к вам, а что — очень давняя? Я говорю: «Для меня это, безусловно, война. Вот всё, что было до войны, это история моей страны, но это история очень давняя, включая революцию, включая события 30-х годов». Они говорят: «Для нас это распад Советского Союза». И то — это первокурсники, которые уже сейчас заканчивают магистратуру.

И для нынешних школьников, наверное, в советской истории, кроме войны, тоже не было какого-то такого мощного... Наверное, для нынешних школьников это 2014-й год. Или 2008-й, может быть, как цепочка какая-то.

Дмитрий Пирогов

— Нынешний 11-й класс, соответственно, они родились в 2008-м — 2009-м году. Что они знают о событиях 2008-го года, как они их могут воспринимать? Для них это такая же история, от которой они, наверное, могут вести какой-то отчёт, потому что они живут в той России, которая началась в 2014-м году.

Алексей Пичугин

— А если мы возьмём церковную историю, как она, насколько...

Тебе приходится общаться со светскими школьниками?

Дмитрий Пирогов

— Редко, редко.

Алексей Пичугин

— Насколько церковная история влияет на детей, которые учатся в Свято-Петровской школе? Насколько она инкорпорирована в их сознании в одну большую историю России?

Дмитрий Пирогов

— В моей голове: очень плохо. Удивительно даже для нашей школы, при том, что я преподаю историю, наш отец-директор, декан историко-филологического факультета, преподает историю, отец Иван Воробьёв — зам. по воспитательной работе на богословском факультете.

У нас есть некоторые представления о нераздельных историях: истории России и истории Церкви русской, о какой-то совместной истории. В головах детей это две разных истории. И даже в очень церковных семьях, где родители могут являться кандидатами или докторами богословия, это две разные истории.

Может быть, это связано с преодолением советского периода.

Алексей Пичугин

— Не просто связано, потому что в сознании их родители... хотя их родители — это тоже не носители знания о советском периоде как о личном. Потому что для многих, по крайней мере, я застал, естественно, и ты тоже, поколения семей, для которых это не то чтобы разная история, но если брать XX век, то церковная история — это их личная история.

И то, как они проходили через все этапы сначала большого террора, репрессий в отношении их дедов, отцов, как это потом было сложно, но проще уже на протяжении остальной советской истории. Но это их личное. И когда оно становится очень личным, оно, наверное, не совсем просто ложится на общую историю. У тебя сразу всегда какие-то собственные картинки.

Дмитрий Пирогов

— Собственные картинки, да. А ещё, опять же, в силу направленности советского государства, всё равно какое-то противостояние. Значит, моя личная история накладывается на историю гонений на церковь и восприятия советского государства как врага церкви. И это штука, которая до сих пор в старшем поколении точно есть, в младшем поколении какие-то отголосочки. Они, может быть, очень плохо понимают, почему это так. Но нелюбовь к советскому периоду всё равно сохраняется.

Алексей Пичугин

— Так наука нас в другом подталкивает. Когда ты говоришь: «Хорошо, давай, а чем плохое-то? Ты можешь сам лично объяснить?» И, понятное дело, что школьник не может объяснить. Это просто какая-то трансляция.

Дмитрий Пирогов

— Я думаю, что дедушки смогли бы объяснить через личный опыт: «Когда я поступал в семинарию, меня разные органы прогоняли, ставили палки в колеса, какие препятствия мне пришлось преодолеть, как моего отца расстреливали просто за то, что он был священником или просто был старостой в храме и так далее».

Алексей Пичугин

— Я листал недавно короткие видео, и мне попался небольшой ролик, где выступает очень известный священник, которого считают старцем. Давно его уже нет в живых, но это еще 80-е годы. И он, хотя очень пожилой, но вполне бодрый. Он говорит, что мы в очень хорошее время живем, «мои братья все погибли на войне, один я остался. Ну и, слава Богу, живем хорошо, живем. У нас все есть, я вот в „Фонд мира“ отчисляю деньги». И тут сразу вступают в дело комментаторы. Они будут говорить, что он это говорил, чтобы сохранить то малое, немногое, что у него есть. А если посмотреть в целом на историю церкви и на персоналий выживших, то тут не только страх будет говорить, и не только желание сохранить, но и то, что сознание этих людей тоже было глубоко советским. И для них преодоление было сиюминутных ситуаций. Но ментально большинство из них, несмотря на то что они принадлежали к уже не лишенцам, уже не врагам народа, но все равно классово «другим», «иным», все равно это не мешало им оставаться с сознанием советского человека.

Дмитрий Пирогов

— Интересно, что вообще, в книге как раз это подчёркиваю, если посмотреть на историю святых русских, на историю новомучеников особенно, будет очень показательная история, что политический строй для твоего личного спасения вообще никакой роли не играет: советская власть, либеральная власть, монархическая власть.

Твоё спасение, твоя святость от этого никак не зависит. Поэтому все святые XX века могли сказать: «Слава Богу за всё. Дал Господь возможность пострадать за Христа, я готов пострадать. Дал Господь возможность пожить исповедником, слава Богу за всё». И в этом отношении, опять же, насколько они глубоко советские или глубоко не советские, они глубоко «Христовые», это точно можно сказать на 100%.

А вот эта политика идёт фоном, она всегда будет давать шумы — эта политическая ситуация. Но при этом для человека, конкретного человека, для его совести, для его души, в общем-то, особой роли не играет.

Алексей Пичугин

— Мы общались недавно с Александром Мраморновым, представляя его новую книгу, мне почему-то казалось, что соборяне 1917-1918 годов не осознавали, что началось.

Они жили в иллюзии, что советская власть не просто временно, а что с этим государством они быстро договорятся и церковь займёт то место, которое им было привычно. Но нет, и то же самое, я понимаю, можно применить и к Большому террору, и к Великой Отечественной, и к другим максимально кризисным ситуациям, когда люди, оказавшись внутри этого кризиса, всего его масштаба не представляли, они жили своими сиюминутными возможностями, которые использовали. Также, кстати, как и новомученики, и исповедники, просто священники, которые не прошли, их немного было, но кто-то не прошёл через эти испытания, но они всё равно все жили теми возможностями, которые у них были.

Дмитрий Пирогов

— Это мы потом оцениваем со стороны, как же им, наверное, тогда тяжело жилось. У нас со старшими детьми есть такая тема для обсуждения, традиционная для старшей школы — вот эти кризисные моменты. Вот мы читаем воспоминания блокадников. Понимаешь, что это просто невозможно пережить, понять вообще, что люди чувствовали. А с другой стороны, ты понимаешь, что они жили же, просто жили: «Ура, хлеб! Пережили, проснулись. Зима прошла, весна пришла, потеплело». То есть как бы ты живёшь этот момент, который сейчас есть.

И это тоже очень интересно, что скажут через 50 лет о нашем нынешнем времени.

Алексей Пичугин

— Но его уже будут оценивать на этой шкале как нечто целиковое...

Дмитрий Пирогов

— Дети, которые уже пережили ковид, ограничения ковидные. Для школьников было всё хорошо, потому что их перевели на дистант, можно было уехать на дачу и сидеть там, практически ничего не делая, никаких уроков. Помните, какие-то ограничения были, кто был в Москве, нельзя было выйти на улицу просто так. У тебя нет ковида, а ты не можешь выйти. Вот подумайте, как через 50 лет люди на это посмотрят? Вот как будущие историки будут оценивать наше время? Но для нас-то это всё нормально, мы просто живём, у нас что-то происходит. Мы ходили в магазин по очереди, этих собак несчастных выгуливали всем подъездом.

Алексей Пичугин

— Да, я вчера был в гостях у человека, который мне рассказывал, что он лежал, 75% поражения лёгких, и врачи не знали, что будет дальше. Вот мы с ним идём уже по улице, совершенно нормально, он здоровый абсолютно. Это все к разговору о восприятии момента.

Спасибо большое. Вышла книга «Россия. Путь к себе. Осмыслить прошлое, чтобы выбрать будущее». И ее автор — кандидат исторических наук, преподаватель Свято-Тихоновского Университета и Свято-Петровской Православной Школы Дмитрий Пирогов был сегодня с нами. Спасибо.

Дмитрий Пирогов

— Спасибо большое, Алексей. И спасибо нашим радиослушателям.


Все выпуски программы Светлый вечер


Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Мы в соцсетях

Также рекомендуем