Москва - 100,9 FM

«Путь к священству». Светлый вечер с прот. Федором Бородиным

* Поделиться
Федор Бородин

прот. Федор Бородин
Фото: Анна Гальперина

У нас в гостях был настоятель храма святых бессребреников Космы и Дамиана на Маросейке протоиерей Федор Бородин.

Наш гость рассказал о своем приходе к Богу и о том, какие жизненные ситуации повлияли на его выбор священнического служения.

Ведущие: Константин Мацан, Кира Лаврентьева.


К. Мацан 

— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, дорогие друзья. В студии моя коллега Кира Лаврентьева — 

К. Лаврентьева 

— Добрый вечер. 

К. Мацан 

— И я, Константин Мацан. И сегодня с нами и с вами в студии светлого радио протоиерей Фёдор Бородин, настоятель храма Космы и Дамиана на Маросейке. Добрый вечер. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Добрый вечер. 

К. Мацан 

— В этих беседах — для тех, кто их раньше не слышал или подключился к нам недавно, скажу, что мы с Кирой беседуем со священниками об их пути к вере и в вере. Иногда мы чувствуем на себе такой стереотип, что священниками рождаются: мы видим человека на амвоне, он нам говорит что-то, он в облачении, и нам кажется, что ему на роду было написано быть пастырем. И намного труднее за этим саном разглядеть путь, может быть, полный сомнений, борений, выбора. И этот путь к вере и в вере, рассказ о котором может быть интересен и актуален для любого человека, который себе вопросы о вере и об отношениях с Богом задает. Вот об этом мы с вами сегодня хотели бы поговорить.  

К. Лаврентьева 

— Отец Фёдор, наши дорогие радиослушатели, прежде всего, хочется поздравить всех с Новым годом — вас, отец Фёдор, и вас, Константин. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Спасибо. 

К. Мацан 

— Спасибо. И с наступающим грядущим Рождеством. 

К. Лаврентьева 

— Да. И так как путь к священству, путь к вере, к Богу — это всегда что-то новое, это никогда не повторяющееся, в этой канве мы и хотели продолжить нашу беседу. Отец Фёдор, в одном из интервью вы сказали: «У человека должен быть определенный жизненный опыт. Причем именно жизни духовной. Он должен успеть быть этим опытом смирен до хиротонии». Скажите, пожалуйста, могли бы вы немножко, в формате нашей передачи, поделиться своим жизненным опытом прихода к священству и жизни до священства. 

К. Мацан 

— Хиротония — это рукоположение человека во священника. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Мой приход к вере состоялся в подростковом возрасте, во многом благодаря моей дивной крестной, Царствие ей Небесное — Вера Алексеевна Горбачева, преподаватель литературы в Гнесинском музыкальном училище. Человек, который не имел своих детей, но она имела, по-моему, 32 крестника, из которых четверо стали священниками и которая активно занималась таким миссионерством. Она переезжала в наш дом. Папа мой, мастер спорта по самбо, тосковавший на чиновничьей работе в Метрострое, находил утешение в том, что перевозил хороших интеллигентных людей, бесплатно помогал перевозить мебель, а потом долго с ними сидел и пил чай — они обсуждали литературу, искусство, что-то еще. И увидев у нее в доме иконы (повторю, она переехала в наш дом в Гнездниковском переулке, мы жили на первом этаже, она на втором), он сказал: «Вы не хотите стать крестной? Мы решили крестить наших детей: Аню (это моя старшая сестра) и Федю (то есть меня, мне было 9 лет)». Вера Алексеевна, человек активный, она сказала: «Да. Но только вы обещайте, что вы не будете мне мешать. Я их буду учить молитве, чтению Евангелия и иногда забирать их на службы». Папа мой, который тогда был некрещеный, не понимая, во что он ввязывается, согласился. И Вера Алексеевна стала нас брать на службы. Я не могу себя в то время назвать верующим церковным человеком, мне было всё непонятно, у меня жутко болела спина. Одно из первых моих впечатлений: я вижу, что вынесли Чашу, значит, сейчас наконец всё кончится, что-то громко сказали и ушли обратно в алтарь, и еще 20 минут. Это вот Великий вход я так воспринимал. Потом Вера Алексеевна выводила нас на улицу, поила чаем из термоса, давала бутерброды, и немного тогда становилось легче.  

К. Лаврентьева 

— После Причастия? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, конечно. А потом, конечно, эти семена благодати, которые падали в наши души, они проросли верой. Несмотря на то, что в семье, как я говорил, отец был некрещеный, мать была очень далека от Церкви в моем детстве, и тем не менее к концу школы я осознал себя верующим православным христианином — где-то классе в восьмом. И еще это было связано с двумя эпизодами. Первый — я читал Евангелие, которое было у родителей, и наткнулся на повествование Иоанна Богослова о прощении грешницы, которую привели к Христу, чтобы побить камнями. И я не могу этого объяснить, но я ощутил присутствие… Даже не присутствие, а я понял, что Христос — это реальная личность и у меня с Ним может быть реальный контакт. Как-то вот Он стал для меня близким, понятным и очень существенной частью моей жизни — вот именно после прочтения этого отрывка. А второе — это икона Сергия Радонежского, софринская иконочка бумажная, которую мне подарила крестная. И вот такая же точно встреча, внутренняя встреча, не могу это сформулировать, у меня состоялась с этим святым, в стенах лавры которого мне посчастливилось потом жить 4 года и учиться в семинарии. Это был первый мой религиозный опыт, сердечный, скажем так. А опыт разумного восхождения к вере у меня состоялся с другой стороны. Я вообще хотел быть художником, я каждый день рисовал, ездил к разным мастерам, готовился поступать в высшее учебное заведение художественное. И однажды я открыл для себя красоту иконы. Когда я что-то стал понимать в искусстве, — а нам преподавали в художественной школе историю искусств, я много читал. Папа и мама коллекционировали альбомы по искусству, которые тогда было невероятно трудно достать. Сейчас печать, которая там была, выглядит чудовищной, и в основном это были черно-белые, но тем не менее. А самым любимым альбомом был альбом Альбрехта Дюрера и его знаменитые гравюры, иллюстрирующие Апокалипсис.  Меня это просто интересовало, как тема. А красота иконы заставила меня искать источник — тот источник, который мог людям дать возможность созидать такую красоту, просто немыслимую на земле, действительно небесную. И вот, заинтересовавшись иконой, я стал изучать, о чем икона. Это соединилось с тем церковным опытом, который давала мне крестная, когда водила нас в храм. Потом мы уже стали сами в храм ездить, в 9 классе, храм Всех Святых на Соколе, и там стали уже сами причащаться, исповедоваться, пытаться соблюдать посты, что-то читать. И вот так вот, к концу школы я уже понял, классе в 9-м я отделился от остальных, скажем так, моих друзей и одноклассников по этому внутреннему разлому. Я понял, что я другой, что у меня есть такая большая огромная ценность, которая составляет главное существо моей жизни, моя главная драгоценность. И в каком-то смысле это было достаточно тяжелым открытием, потому что я понимал, что большинство моих любимых друзей не разделяют со мной… 

К. Мацан 

— Я как раз об этом хотел спросить: а друзья, а родители, которые были, как вы сказали, нерелигиозными? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Отец крестился, когда я уже служил в армии. У него был период в ранней молодости, когда он очень интересовался, даже достал Библию, читал ее очень много. Но как-то потом вхождение в Церковь не состоялось, несмотря на то, что его достаточно близким другом юности был отец Владислав Свешников… 

К. Мацан 

— Известный очень московский пастырь. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Как раз тот человек, который крестил нас у себя дома, меня с сестрой, в тазике. Это я как раз помню, мне было 9 лет. Но он уехал служить в Осташков, в Торжок и практически не появлялся в Москве, их пути с папой разошлись. А мама вместе с нами воцерковлялась. И даже где-то примерно в 1984 году (она — преподаватель математики) она пошла работать в Елоховский собор, просто потому, что загорелась желанием служить Церкви. 

К. Мацан 

— А друзья что говорили? «Ты с ума сошел, тебя обманули!» — вот какие были реакции у тех, кто этого не понимал? Этот разлом какими словами выражался? Если вы можете вспомнить.  

Прот. Фёдор Бородин 

— Вы знаете, как-то удалось без острых споров его пройти. Были очень долгие разговоры отдельно с людьми. Тем более мой самый близкий друг был из сугубо атеистической, коммунистической семьи, у него в роду известные революционеры были, и дома у них праздник 7 ноября был даже главнее Нового года, они собирались, отмечали его. Часть людей, им просто стало со мной неинтересно, мне стало неинтересно с ними, без всякой ссоры или чего-то подобного, просто отошли друг от друга. А те, кто был мне дорог и кому я был дорог как друг, но которые не готовы были тогда верить, мы просто или отдельно с ними разговаривали глубоко или просто не говорили на эту тему. Были вещи, которые мы делали вместе, были вещи, которые, как христианин, я не хотел себе позволять, и они их делали без меня. И они знали, что Федя в этом будет участвовать, а в этом не будет участвовать. При этом надо сказать, что все они в том или ином режиме прихожане нашего храма. 

К. Мацан 

— Вот я как раз хотел сказать, что это было бы таким красивым завершением истории. 

Прот. Фёдор Бородин 

— И у большинства из них я — крестный их детей. 

К. Лаврентьева 

— Отец Фёдор, а история с Афганистаном? Можете немного о ней рассказать? Когда вы чудом не попали… 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, так вот было, что я прыгал с парашютом в рамках подготовки к службе в ВДВ в ДОСААФе. Я работал художником в метродепо «Сокол», и вот оттуда меня забрали. Полторы недели мы прыгали, готовились, прыгали с парашютом, и потом группа этих ребят, а уже призыв, это уже май, нас забирают и сажают в автобус в нашем районе. И оказывается один лишний человек. Один лишний человек и я первый по списку — моя фамилия на букву «б», мне говорят: «Бородин, выходи». И я возвращаюсь домой. Вчера меня проводили, мама выплакала глаза, даже съели гуся по этому поводу, расплескав жир по квартире. Ну вот так вот. И я тут возвращаюсь. И потом из переписки я узнал, что все они попали в Фергану, это учебка, где готовили в Афганистан. Дальше контактов уже не было. Я готов был туда ехать, и отец говорил, что «если надо будет, ты езжай». И приводил мне такой пример: и Грибоедов воевал, и погиб в Персии, и ты… И других тоже приводил деятелей, которые участвовали так или иначе — Толстого и прочих. И я был к этому готов, но Господь меня сберег. Почему? Потому что, мне кажется, все-таки есть каноны. А каноны говорят о том, что человек, совершивший убийство, не может быть священнослужителем, даже защищаясь и обороняясь. 

К. Мацан 

— А вы уже тогда думали о священстве? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Вы знаете, когда я был в 9-м классе или даже раньше, наверное, еще мало чего понимая, но мы уже регулярно причащались, я читал Евангелие, и больше никаких проявлений церковной жизни в общем-то не было. Мы попали к дивному совершенно духовнику — к отцу Герману (Красильникову), он служил в селе Шеметово, это далеко, за Сергиевым Посадом, он был духовник Московской епархии, прошел лагеря в юности. И когда мы к нему приехали — я в 9-м классе, Аня в 10-м — я говорил о том, что хочу поступать в Училище 1905 года, художественное, а Аня на филфак МГУ. И вот он нас увидел, храм был уже пустой, служба уже давно отошла. И вот он смотрит на нас, и не зная нас, зовет, манит рукой: «Аня, Федя, идите сюда», — называет по имени, что, конечно, сразу нас пробрало. Хотя имя он ни от кого узнать не мог, мы просто приехали. И вот он долго разговаривал с Аней, долго разговаривал со мной. Ане сказал: «Да, поступай, ты поступишь». А мне он сказал, что «нет, у тебя другая дорога, у тебя есть другие дары, тебе надо быть священником». Я это услышал формально, но я умом не встретился с этими словами, что называется. Как-то для меня это была такая дикость, потому что это был совершенно другой мир, и я очень хотел быть художником — я рисовал, я все время об этом думал. А вот пока я служил в армии, я понял, что да, действительно, это моя дорога, и у меня внутри из-за армии всё перевернулось. 

К. Лаврентьева 

— Протоиерей Фёдор Бородин, настоятель храма святых бессребреников Космы и Дамиана на Маросейке в студии «Светлого вечера». Отец Фёдор, вас же очень рано рукоположили — в 24 года. Как так получилось? Ведь традиция рукоположения более к 30 годам подвинута… 

Прот. Фёдор Бородин 

— Это не традиция, это каноны. Они восходят к законам еще ветхозаветным, которые соблюдал Христос — ведь он вышел на проповедь в 30 лет. Это относится к тому вопросу, который вы задали в начале передачи. Почему? Потому что у человека должен быть определенный жизненный опыт, он должен хоть в чем-то разбираться. Мы знаем, конечно, и другие случаи: мы знаем, что в 28 лет священномученик Иларион (Троицкий) был уже епископом. Но это чрезвычайное время и чрезвычайные дары удивительного человека. А так, конечно, каноны не должны нарушаться. 25 лет — дьяконская хиротония, и я так и хотел. И 30 лет — священническая. Но открывали храм за храмом, надо было ставить настоятелей, и покойный Святейший Патриарх Алексий II просто не имел такого количества кадров. Конечно, рукополагались в священники по рекомендациям духовников люди, закончившие исторический факультет, филологический факультет, философский факультет — образованные, хорошие, но это были люди, не совсем вошедшие в традицию, скажем так. Или, по крайней мере, была такая опасность. Поэтому покойный Патриарх отдавал предпочтение человеку, который 4 года учился в семинарии и он как бы понятен и известен. И такого человека, как я, и поставили настоятелем, — что на самом деле, конечно, было неправильно. Но время такое было. Я отказывался, я пытался отказаться, я планировал до 30 лет служить диаконом — как все, как это раньше было. Но я пошел к своему духовнику, он сказал мне: «Кто же может не слушаться Патриарха? Патриарха надо слушаться». Но дальше он такие интересные слова (это был архимандрит, ныне покойный, из Троице-Сергиевой Лавры), он сказал: «Знаешь, ни один канон просто так не нарушается. У тебя год за два пойдет, ты готовься — Богу надо будет быстрее тебя приводить во взрослое состояние». И, действительно, поскольку я служил сразу в двух храмах — Святителя Николая в Клённиках под настоятельством чудного, сейчас уже покойного, отца Александра Куликова, замечательного московского духовника и пастыря, что является моим, как священника, счастьем, что я при таком примере и при таком руководителе начинал свой путь. И в своем храме — уже через полгода, чуть побольше. Я бегал туда-сюда, всё это приходилось совмещать. 

К. Мацан 

— Когда вы сказали, что год за два пойдет, я, честно говоря, подумал, что речь идет о том, что начнутся какие-то жизненные испытания, которые будут заставлять закаляться и взрослеть. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Так и было. 

К. Мацан 

— Что это были за испытания, если об этом можно рассказать, с которыми столкнулся молодой священник в 24 года? Что вас закаляло, например? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Это были определенные семейные проблемы, например. У нас с женой достаточно долго не было своего жилья, уже имея четырех детей, мы снимали то чью-то дачу… Я помню, мы впервые сняли двухкомнатную квартиру у знакомых, и через два месяца мне жена говорит: «А что мы со всеми детьми спим в одной комнате?» (Смеются.)  

К. Мацан 

— Как по-прежнему. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да. «И туда, во вторую комнату ходим, как в гости. Давай детей туда переведем». Были всякие сложности разные… Вы понимаете, 90-е годы это, с одной стороны, как время юности, как время детства — для нас, для нашего поколения священников — мы вспоминаем их с великой радостью: время, когда открылись все возможности. Ты мог идти, куда хочешь. Например, у меня период, когда я несколько лет ходил в три школы — то, что называется УПК. Мне открывали в любой день и любой урок — только приходите. Если бы я захотел, я мог бы ходить в шесть школ, просто это было невозможно. И мы тогда хватались за любую возможность куда угодно прийти и где угодно слово Божие проповедовать. Потому что мы выросли в то время, когда это было нельзя делать и мы не знали, когда это окно возможностей может закрыться. Оно могло закрыться вполне. Я, например, помню, как мой соученик по семинарии, он сейчас, к несчастью, тяжко больной, насколько я слышал, владыка Фёдор Мукачевский, рукоположенный в иеродиакона, готовился к священнической хиротонии. И вот он ходил по келье, по спальне, и переживая, он говорил: «Хоть бы одну Литургию отслужить, хоть бы одну Литургию отслужить». Понимаете, мы прекрасно знали, что творилось еще несколько десятилетий назад… 

К. Лаврентьева 

— И не были уверены. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, конечно, — вот сейчас тысячелетие Крещения Руси, и поэтому перед иностранцами что-то открыли, а вполне возможно, что мы послужим год-полтора-два, и всё опять завертится. И вот он, представляете? — человек, он считал свою жизнь исполненной смысла, если бы ему дали отслужить одну Литургию.  

К. Мацан 

— Потрясающе. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Вот так мы тогда всё воспринимали. Поэтому мы все в эти окна ринулись… Потом — восстановление храма, хозяйственная деятельность, община, общение с людьми… И это всё при бытовой неустроенности достаточно большой. Но всё равно это счастливое время. Может быть, даже я и нанес какой-то ущерб своей семье тем, что нам тогда казалось, что это главное. Может быть, я со старшими детьми слишком мало общался, понимаете… Я помню, например, что летом у меня был один выходной день, отпуска не было. 

К. Мацан 

— За всё лето? 

Прот. Фёдор Бородин  

— Да, за всё лето. Это чуть попозже, наверное, это конец 90-х. Это связано еще с тем, что соседями нашего храма тогда была структура, сейчас упраздненная, это налоговая полиция. И там был один генерал, который заведовал кадрами, который считал, что надо, чтобы Церковь воспитывала офицеров, сотрудников. И он говорит: «Отец Фёдор, пожалуйста, я вам сейчас любой фронт открою, где хотите?». И мы там преподавали в четырех местах: кадетский корпус, повышение квалификации, Академия налоговой полиции и два потока встреч у нас было с офицерами в центральном здании. С высшим составом, конечно, встречался не я, я приводил Алексея Ильича Осипова, Александра Леонидовича Дворкина, отца Димитрия Смирнова, Владимира Дмитриевича Махнача, Царствие ему Небесное, — таких людей, которые, действительно, могли сказать что-то более веское, чем я. А во всех остальных местах — пожалуйста, приезжайте и разговаривайте: вот вам студенты, вот вам школьники… Кадетский корпус — это полноценная школа. «Батюшка, какой класс хотите, 9-й? Вот вам три 9-х класса. Какой вам день недели? Такой? Пожалуйста — вот вам «А», «Б», «В». Пожалуйста, идите». А принцип, который, как мне кажется, мера, обычная миссионерская мера — это если тебя зовут проповедовать искренне, то ты должен идти. Навязываться не надо, но ты иди. Есть миссионеры, которые умеют приходить туда, куда их не зовут, и у них всё получается. У меня так не получается. Но если зовут в школу, то надо идти, потому что ты скажешь этим детям — вот к ним придет священник и что-то им расскажет, вот это семя посеется и, может быть, оно когда-то взойдет. И ты не имеешь права от этого отказываться. 

К. Мацан 

— Я напомню, что сегодня в «Светлом вечере» протоиерей Фёдор Бородин, настоятель храма святых бессребреников Космы и Дамиана на Маросейке. Мы говорим о пути отца Фёдора к вере, в вере и о пути к священству и уже в священстве. В студии моя коллега Кира Лаврентьева и я, Константин Мацан. Мы прервемся и вернемся к вам буквально через минуту. 

К. Лаврентьева 

— Протоиерей Фёдор Бородин, настоятель храма святых бессребреников Космы и Дамиана на Маросейке в студии «Светлого вечера». Отец Фёдор, не было ли у вас так называемого синдрома молодого специалиста: когда хочется давать универсальные рекомендации? Кажется, что ты знаешь ответ на любой вопрос, в том числе по отношению к старшим прихожанам, к младшим, к разным.  

Прот. Фёдор Бородин 

— Возможно, был. Возможно, я его не очень заметил. Вообще, зная об этом, я его очень боялся все время, и я старался никогда ни в кого не играть как бы. Священник должен отвечать от заповедей, от канонов, от того Откровения, которое есть в Церкви. У меня есть один случай, за который мне стыдно и больно. Это когда пришла одна женщина, наша прихожанка, советоваться, выходить ли ей замуж за определенного человека, я отсоветовал. И она не вышла за него замуж. И я до сих пор в этом раскаиваюсь, я понимаю, что превысил свои священнические полномочия — это она сама должна была решать. Я представил это как мое мнение, но, наверное, я это резковато представил.  

К. Лаврентьева 

— А судьба этой женщины как-то… 

Прот. Фёдор Бородин 

— Всё нормально, она осталась нашей прихожанкой, всё хорошо. Но мне кажется, что… И я всегда это декларировал, понимаете, что задача священника — воспитать свободного человека. Вот как задача родителя — воспитать ребенка так, чтобы он жил, делая как можно меньше ошибок, жил правильно и в отсутствие родителя. Вот задача священника как духовного отца такая же: чтобы человек жил христианской жизнью полноценной, творческой, светлой, чистой, радостной, и свободной, и пользовался этой свободой. И не красть эту свободу у человека.  

К. Лаврентьева 

— А как с этим совпадает или не совпадает понятие послушания духовнику?  

Прот. Фёдор Бородин 

— Сложно совпадает. Вы знаете, духовники тоже ведь все разные, и люди все разные. 

К. Лаврентьева 

— Безусловно.  

Прот. Фёдор Бородин 

— И есть духовники, которые для своих чад, будучи такими достаточно волевыми людьми, принимают решения, говорят, что вот только так и никак иначе. И есть те христиане, для которых это полезно и спасительно. А есть духовники, которые так не могут и не хотят. Все люди разные. И Москва в этом смысле благодатнейшее место, потому что можно найти себе духовника любому человеку. Главное, чтобы это было не для лени, а полезно. 

К. Мацан 

— Кира в своем вопросе так впроброс спросила об отношении к прихожанам священника, будь то люди старшего возраста или младшего возраста. У меня есть один знакомый, который сильно старше меня, ему около 70, он человек другого поколения, церковный, верующий человек. Он рассказывал, что он приходит на исповедь в свой храм, и когда он исповедуется молодому священнику, тот с ним так тактично, почти ничего не говорит, просто выслушал, исповедь принял, епитрахилью накрыл и всё. Он говорит: «Ну, потому что он младше меня, ему даже неловко мне что-то советовать. А когда я попадаю на исповедь к священнику моего возраста, вот там приходится, как ужу на сковородке, вертеться — там уже никакого снисхождения, потому что он моего возраста и он может мне всё сказать». А для священника — с другой стороны аналоя, скажем так, опыта которого у меня по понятным причинам нет, — это как? Как это выглядит? Возраст тех, кто к тебе приходит на исповедь, насколько это влияет на то, что священник может себе позволить или не может себе позволить? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Мне кажется, что священник должен быть всегда абсолютно корректен и уважителен к человеку в любом случае. Я вам расскажу один случай… 

К. Мацан 

— Я не говорю о некорректности и неуважительности… 

Прот. Фёдор Бородин 

— Я расскажу случай и тем немного разряжу обстановку. Бабушка моей супруги, сейчас уже покойная, достаточно долго сопротивлялась и не понимала воцерковления своей внучки. Но потом решила все-таки пойти, и начала ходить причащаться в один из московских храмов, незакрывавшихся. И, исходя из того, что ей рассказывали, она решила причаститься на свой день Ангела, а в прошлый раз она причащалась месяц назад. И достаточно молодой батюшка, как всегда на «ты» почему-то, что меня совершенно шокирует, хотя она ему годилась в бабушки, ей 80 лет было или 78, он ей говорит: «А ты когда последний раз причащалась-то?». Она говорит: «Месяц назад». — «А сегодня почему?» — «Сегодня у меня день Ангела». — «А ты так часто? Ты в аду не боишься гореть?» 

К. Мацан 

— Вот прямо так? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Вот прямо так. И бабушка, она острая на язык, она не успела остановиться и прикусить его, она сказала: «Ну, куда же я вперед батьки в пекло?» (Смеются.) Он резко отпрянул, говорит: «Ну ладно, идите, причащайтесь». Иногда надо остановиться священнику и понять, что вот эта власть, которая у него есть — вязать и решить — она обязывает его, конечно, перешагивать через свои страсти, чтобы они человеку не мешали.  

К. Лаврентьева 

— Отец Фёдор, в одной из статей своих вы писали о том, что когда человек молод, когда ему кажется, что он запросто свернет горы, когда он еще не познал свои немощи, как христианин, у него возникает иллюзия, что раз он служит Литургию, у него есть власть над людьми, власть решать, как им быть — ведь он-то знает, как правильно. А это, к сожалению, не так. О каких немощах, как христианина, вы говорили? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Понимаете, как может человек, проживший 25 лет, понять человека, который прожил 60? Ну как вот? Как можно понять человека, потерявшего супруга, например? Если у тебя вообще еще никакого горя в жизни не было, у тебя нет вообще опыта никакого. Поэтому, понимаете, у большинства священников есть какая-то скорбь, какая-то язва, потому что священник, который не прошел скорбь, он не может понять скорбящего. И опыт борьбы с собой, когда ты десятилетиями пытаешься решить проблему, и у тебя не получается. Понимаете, а молодому человеку кажется, что он сейчас всё решит. Потом, вы понимаете, ведь в священстве проходится тот же период неофитства. И мне рассказывали, что и в монашестве, и мне один епископ говорил, что даже и в епископстве. Когда в руках у тебя всё спорится и горит, у тебя всё совершается, и всё легко, радостно, чисто и светло, а потом начинается отлив и всё высушивается — тебя испытывает Господь. И вот на этом приливе, на таком благодатном даре, который Господь дает авансом, в первое время священнику может показаться, что он может действительно что-то очень большое такое сделать. Это, конечно, замешано на гордости человека. И здесь важно, какое воспитание. Может быть, я во многом этого избежал, потому что в нашей семье всегда очень жестко пресекалось любое неправильное взаимоотношение со старшим поколением — только имя-отчество, только «вы», молчать, когда говорит… 

К. Мацан 

— А с родителями вы на «вы» были? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Нет, конечно. Но с друзьями родителей… То есть до того, понимаете, что я как бы не анализировал взрослого человека вообще. И мне с этим иногда сложно, потому что когда человек старше меня, у меня стоит как табу такое — я не анализирую его, не хвалю, не осуждаю. Не в этом даже дело, а просто он вне поля моей оценки и рассуждения. Иногда мне даже от этого тяжело, потому что, может быть, я плохо понимаю человека старшего — как-то внутри у меня запрещено это, ступор стоит до сих пор. И поэтому, когда на исповедь приходил человек старше меня, то я могу сказать что-то… А потом, вы знаете, в общем-то, все эти годы многим людям было так тяжело жить, особенно в 90-е — этот развал, потеря профессии, бедность, крушение всего, — что я понимал, что людей-то надо утешать и поддерживать. Утешать и поддерживать людей надо. И поэтому как-то… А ругать — у меня получается очень плохо. Знаете, это не потому, что я такой хороший — не ругаюсь. А потому что есть духовники, которые делают это созидательно и результативно, которые это умеют делать. Есть специалисты, допустим, по полной исповеди: в храме многоклирном есть священник, который полтора часа может исповедовать человека, и человек выходит совершенно обновленный — это работает. Эти дары мне не даны. Вот поддержать, утешить, приласкать человека иногда получается. А вот отчитать, отругать — так, чтобы это его не отталкивало и не отгоняло от Церкви, у меня не получается. Я пробовал — у меня не работает, мне этого не дано, понимаете. Вот вы задаете вопросы — все священники тоже разные. Есть священники более универсальные, которые умеют всё — это прекрасные духовники. Например, лучший, величайший духовник, с которым мне пришлось сталкиваться часто, это отец Кирилл (Павлов). Реже, несколько раз всего я был у отца Иоанна (Крестьянкина), поэтому я не могу какую-то сумму знаний о втором сказать. Отец Кирилл всегда был очень ласков, всегда внимателен, никогда не давил, он говорил: «Ну, а ты-то сам как? А что ты думаешь сам по этому поводу?» Потом мог взять паузу и уйти в молитву, в молитве ему открывался ответ. Но это все равно был такой контакт с человеком, который тебя возрождал какой-то удивительной лаской, понимаете, духовной. Вот он ласково, другого слово нету. Он мог сказать: «Ну что же ты такой страстный у меня», — например. «Ну что ж ты вот так вот…» 

К. Мацан 

— Я все равно пытаюсь понять — ведь это вопрос не только для священника актуальный, в принципе актуален для любого человека, который размышляет о своих отношениях с Богом: как, если угодно, и в чем Его слышать. Вот вы священник, к вам приходят за советом. При этом вы говорите, что были советы, за которые вам стыдно. Мы так или иначе эту тему поднимаем с нашими собеседниками. Я помню, как мне один знакомый священник рассказывал, что до того, как он стал священником, ему была непонятна ответственность такая — как давать советы: к тебе приходят, что-то спрашивают, исповедь приносят. А потом, после рукоположения, он сказал, что «я почувствовал в какой-то момент, что я не один». То есть Господь, поручая это служение, не оставляет тебя один на один с этим служением — всегда есть какая-то помощь и какие-то ответы, которые приходят, они не вполне от тебя. Ты их произносишь, они к тебе в голову приходят, может быть, совершенно непонятно, откуда. Я сейчас всё это так сбивчиво рассказываю, потому что сам этого не знаю и не могу на опыте это оценить. А что вы об этом думаете, как вы это видите? У нас в гостях тоже был священник, которому я эту мысль предложил, и он очень скептически к этому отнесся — нет-нет, это очень опасно, думать, что через меня пришел ответ человеку от Бога. Нет, я так о себе не думаю, я никто, ничто, ничего не знаю, ничего сказать не могу. Просто могу сказать, что надо ходить на ногах, что нужно — делать, что не нужно — не делать, и вообще, только дважды два четыре.  

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, наверное, я близок к тому, что вам сказал этот батюшка. Единственное, что Господь вторгается самовластно во всё, что происходит в Церкви, и иногда действительно вдруг, помимо того, что ты приготовился к разговору и хочешь сказать, ты говоришь какие-то вещи для самого себя неожиданно. И эти вещи работают. И тогда действительно ты понимаешь, что Господь тебя использовал через такое служение твое. Но, с другой стороны, да, мы молимся, когда читаем Последование ко Святому Причащению, мы молимся — мы, священники, тоже себе напоминаем, что «Христос невидимо стоит». Но Бог — это Тот, Которому ты не можешь указать, когда и где стоять и что говорить. И иногда ты хочешь, чтобы Господь тебе помог и дал ответы, а Он молчит. И тогда ты говоришь от знания — от заповедей, от канонов, потому что на большинство каких-то жизненных ситуаций есть ответы. В Священном Писании есть заповеди, и священник их просто знает. Он должен знать, что вот это неправильно. Но бывают такие случаи, когда ситуация требует решения верой и сердцем. Я с этим столкнулся: 7 лет я участвовал в работе канонической группы при Епархиальном совете города Москвы, в народе она называется канонической комиссией. Там рассматриваются вторые браки, иногда даже третьи, и самый тяжелый вопрос — отпевание самоубийц. Мы знаем, что иногда в церкви отпевают самоубийц, если человек был вне ума, то есть он был сумасшедший. И иногда непонятно: был он или нет? И вот ты тот последний человек, который должен принять решение сейчас — вот перед тобой сидит с выплаканными глазами мать. И вот как поступить? И тут у тебя действительно какой-то крик раздается к Богу: как быть? Чтобы этого человека не потерять для Церкви и чтобы одновременно поступить по правде Божией, от нее не отойти. При этом звонит телефон, лежат письма, на которые надо ответить, и в коридоре еще сидит очередь. Понимаете, а вам надо — даже если вы отказываете человеку, потому что нет причин отпевать, он не был сумасшедшим, в трезвом уме и доброй памяти выстрелил себе в висок из охотничьего ружья, например, или выпрыгнул из окна. При этом мать или жена все равно должна почувствовать, что к ней отнеслись сердечно. Это надо сделать быстро — в рамках того, что я вам описал, понимаете. Поэтому, после дня работы, я потом два-три дня приходил в себя просто, потому что это напряжение интеллектуально-умственное и очень сильное молитвенное напряжение — причем это не просто ты стоишь где-то в уголочке и молишься, а оно в разговоре с людьми. 

К. Мацан 

— Здесь же за столом. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да. И в такой ситуации, конечно, когда Господь молчит, и ты сидишь, надо отвечать — внутренний твой человек кричит, а ответа нет, конечно, это тяжело очень бывает. Очень было бы легко нам, священникам, если бы каждый раз Господь… 

К. Лаврентьева 

— Как Моисею. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да. 

К. Мацан 

— Но опять-таки, это вопрос, который не только для священников. Ведь мы все так или иначе переживаем ситуации, когда внутренний человек кричит — как правило, это касается нас самих. Хуже, если это касается наших ближних в какой-то тяжелой ситуации. Господь молчит. Нам кажется, по крайней мере, что Он молчит. Что думать в этот момент, что делать в этот момент?  

Прот. Фёдор Бородин 

— Понимаете, это как раз тот опыт, который должен иметь священник до хиротонии: что наши взаимоотношения с Богом — это не прямолинейные схемы, они сложны, они многогранны, они имеют разные периоды. И Господь ведет тебя через жизнь, и то, что Он готов был терпеть вчера, Он не будет терпеть завтра, и Он перед тобой ставит новые задачи, в том числе и через нерешаемые проблемы. Вот есть нерешаемые проблемы, понимаете, которые, вот так если умом подойти — непонятно. Ты молишь: «Господи, почему Ты это не решаешь?» Ну, совершенно очевидно, что надо сделать так, так и так. Вот как? А вот нет. Знаете, видимо, это какой-то опыт глубинного смирения, которое должен обязательно иметь священник… 

К. Мацан 

— И не только священник опять-таки.  

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, любой христианин, но священник тоже, потому что он должен мочь услышать беду другого человека. Ведь иногда священник может сказать, что «брат, я не знаю, что тебе ответить». Но в этих словах должно быть искреннее сострадание и прихожанин должен почувствовать, что священник из своего опыта ему сопереживает. И поэтому он так говорит, и в этом есть какая-то правда — что я тоже там был. «Мы имеем первосвященника, Который быв искушен, может искушаемым помочь», — говорит апостол Павел о Христе. Каков Первосвященник, такие и мы должны быть. И поэтому, конечно, священник, который что-то прошел в своей жизни — вот этот опыт очень важен. 

К. Мацан 

— Протоиерей Фёдор Бородин, настоятель храма Космы и Дамиана на Маросейке, сегодня проводит с нами этот «Светлый вечер». 

К. Лаврентьева 

— Отец Фёдор, но все же — что вы отвечаете людям, которые говорят вам, что «батюшка, вот не отвечает мне Господь».  

Прот. Фёдор Бородин 

— Я говорю, что у меня тоже такое бывает. 

К. Лаврентьева 

— А что делать? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Молиться дальше.  

К. Лаврентьева 

— Ждать? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да. Вы знаете, я вспоминаю слова одного предреволюционного проповедника, епископа, который в своей книге «Над Евангелием» — не помню его имя сейчас, Грибановский фамилия, по-моему, Анастасий (Грибановский). Их двое было, по-моему, простите, забыл, давно читал. Меня поразила такая мысль — он говорит о том, что духовная жизнь — это жизнь, в которой участвуют двое: Бог и ты. И она похожа на океан. Вот сейчас прилив и всё насыщено влагой и всё насыщено присутствием Божьим. А потом будет отлив — и ты ничего не можешь с этим сделать. Ты должен просто его переждать и пережить. И действительно, прочитав эти слова, я вспомнил, сколько раз у разных Святых отцов мне встречалась мысль о том, что молитва из сухого сердца Богу ближе и приятнее, чем молитва, когда, что называется, Ангел с тобой молится. То есть вот этот отлив — ты сух и ничего не можешь, а ты все равно показываешь Богу свою, во-первых, верность через то, что ты трудишься молитвенно, а во-вторых, свое желание, чтобы она вернулась. И Бог, как сказано в Библии, «дающий молитву молящемуся» — на этот труд Он тебе возвращает приливом твою молитву. И эта молитва может быть связана с тем, что, допустим, у тебя болеет ребенок. Мы проходили это с супругой — тяжелейшую болезнь сына, много лет он был на грани жизни и смерти. И вот храм Космы и Дамиана, святых врачей, центральный алтарь имеет такое уникальное посвящение — «Спаситель, исцеливший расслабленного», но в народе все равно осталось название Космы и Дамиана, по прошлой постройке храмовой. И вот эти чудеса, я, служащий этого храма, я молюсь годами, и сын не выздоравливает. Вот так вот, ты должен учиться это проходить. Потом, когда к тебе кто-то придет, у кого будет то же самое, ты это поймешь. Может быть, только то, что ты это проходил, и ты ему об этом засвидетельствуешь, и он увидит, что ты выжил и остался в вере, может быть, это одно его удержит. А может, тебе Господь что-то даст такое, что ты сможешь сказать это из своего опыта. 

К. Лаврентьева 

— Отец Фёдор, а как в таком случае уберечься от каких-то претензий к Богу? То есть не удержаться на этом плоте молитвы и ожидания, а именно не начать обижаться, предъявлять что-то Богу, сомневаться, ну и прочие какие-то человеческие слабости проявлять в этом вопросе? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Ну, все это проходят, в том числе и такое искушение. Вы знаете, смирение, которое обретает человек, оно и в этом — что он и в этом тоже может упасть. В конце концов, самый главный итог всей духовной жизни — это две сестры: любовь и смирение, которые друг без друга не живут и не ходят. Как сказал один подвижник, именно Марк Подвижник, он говорит, что Бог дает человеку благодать не за добродетели (удивительные слова: не за добродетели, представляете?), не за труды, понесенные ради их приобретения, а за смирение, полученное во время этих трудов. И это смирение, которое ты можешь получить только в перспективе уже большого куска жизни, в том числе невозможности преодолеть какие-то свои немощи — ты не можешь что-то выпросить у Бога. Понимаете, это тоже смирение, которое нужно. У священников, у очень многих священников — я разговаривал, бывает такое, что прихожане просят помолиться за больного (или какая-то операция, или что-то еще) — священник воздохнет, и всё Господь устраивает. В такой же ситуации священник молится за себя, и, как будто под бетонной плитой, понимаете, — нет отклика и всё. То есть и такое бывает. И мне кажется, каждый священник через такое проходит — да, надо смириться. Это тяжело.  

К. Мацан 

— Я хотел бы сейчас нашу программу постепенно закольцевать. В начале вы сказали — и мы через это как-то перескочили в своей беседе, а это очень интересно, — что для вас именно в армии стала такой более рационально осознанной некая перспектива стать священником. С чем это связано? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Вы знаете, в армии я столкнулся с чудовищным проявлением человеческого греха. Я служил в воздушном десанте, там традиционно всегда была лютая дедовщина, лютая совершенно. У нас были эпизоды, когда мы человека из петли вынимали, зимой раздетого в лесу ловили — он просто уходил умирать, потому что не мог вернуться в казарму. И когда мы были молодыми (это вторые полгода службы — это не цитата из песни), мы все собирались и говорили, что на нас это кончится — когда мы станем дедами, ничего этого не будет. Пришли наши молодые, и все мои сослуживцы начали делать то же самое. И когда я напоминал им, они говорили: «Федя, отстань. Мы имеем право». Причем не просто эксплуатация чужого труда человека, который не может тебе ответить, а наслаждение в издевательстве, в унижении личности, в растаптывании его ежедневном. Потому что он ничего не может ответить. И потом по Союзу он никогда тебя не найдет. Я тогда понял, что такое первородный грех, он действует — это страшно. А второе — я никогда не курил, а большинство ребят курило. Поскольку деньги дембеля отнимали все, то купить даже на тот маленький паек, который выдают солдату, было невозможно. И мои сослуживцы ползали по солдатскому туалету (не пытайтесь себе даже представить, что это такое), собирали бычки и тянули их в рот. И второй вид греха, как какого-то плена жуткого… Во-первых, этой злобы, которая, как только становится возможным, она из человека выплескивается — причем от того, от которого ты никогда этого не ожидал. А второе — что человек в плену у этого греха. Вот это настолько такая яркая сочная тень, по сравнению с Евангелием… А с другой стороны, я уходил и прятался на молитву куда-то — это такая радость и свет такой. И стало ясно, что мне надо просто выполнять слова отца Германа, того самого, о котором я говорил. Да, мне было это непросто, потому что человек творческой профессии, а я к этому готовился, он совершенно по-другому устроен, не как обычный человек. И вот то, что говорит архимандрит Зинон в одном из своих… 

К. Мацан 

— Иконописец. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да. Он говорит о том, что, если ты хочешь стать иконописцем, надо убить в себе художника. Я думаю, что сейчас он не подпишется под этими словами, через 20 лет после той знаменитой брошюры «Записки иконописца». Но тогда, чтобы стать священником, надо отказаться от этого пути, который красив, прекрасен и интересен. Это было довольно сложно. Но вот в армии вот этот контраст между тем, во что может превратиться мой друг, понимаете, и что дает Христос, он настолько обозначился, что вот это поле деятельности, может быть, стало самым манящим в жизни, вот так вот скажем. 

К. Мацан 

— Вот эта тема, как мне кажется, которая для любого мирянина актуальна. Мы же все так или иначе, наверное, в какой-то ситуации вынуждены или призваны от чего-то отказаться ради Христа. А вот как себя мотивировать? Что вы думали? Вы сказали, что в итоге Церковь, Христос, вера, Евангелие перевесили, пересилили любовь к искусству как профессии, как пути профессиональному. А что стояло за этим выбором? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Я, безусловно, понял, что путь священства он выше, конечно.  

К. Мацан 

— То есть представление о некоторой иерархии… 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, если есть призвание, то… 

К. Мацан 

— Иерархии призваний. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да, безусловно. Что это выше. Во-вторых, надо сказать, что эстетическое воспитание очень помогает. Например, второй священник нашего храма окончил Московскую консерваторию, аспирантуру по классу фортепиано. И я вижу, насколько такая истонченность внутренняя помогает ему слышать и понимать другого человека на исповеди. Годы, проведенные за роялем, они сейчас ему, как духовнику, очень помогают. Это всё не проходит даром. Неслучайно, если брать систему воспитания воинов древних, самураев каких-нибудь, там обязательно была поэзия, музыка, танцы — это всё выращивает человека. Потом, надо сказать, что мне достаточно просто говорить с людьми, которые имеют отношение к художественным профессиям, мы друг друга чувствуем и понимаем. Есть священники, бывшие математики, физики, им хорошо говорить с людьми из своей прошлой профессии. 

К. Мацан 

— Ну, и последний у меня короткий вопрос, хотя, может быть, он самый важный. Вы рассказали, что для вас некая встреча со Христом состоялась в той или иной степени при чтении в Евангелии эпизода о прощении грешницы. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Да. 

К. Мацан 

— А вот мне всегда интересно: а что наступает в следующую секунду, когда эта встреча состоялась? Ведь ты уже не можешь посмотреть на мир прежними глазами, ты смотришь новыми какими-то. И что ты видишь? Что вы увидели вокруг себя по-другому? 

Прот. Фёдор Бородин 

— Не могу сказать, не знаю. Вы знаете, я уже с тех пор смотрю другим глазами, и я себя того плохо помню. Это уже давно было. 

К. Мацан 

— Это тоже очень глубокий ответ на мой вопрос. Спасибо огромное. Напомню, сегодня в «Светлом вечере» с нами и с вами в студии светлого радио был протоиерей Фёдор Бородин, настоятель храма Космы и Дамиана на Маросейке. Спасибо за ваш рассказ и за вашу искренность, и за тот юмор, который был в этих историях. 

Прот. Фёдор Бородин 

— Спасибо большое.  

К. Мацан 

— В студии была моя коллега Кира Лаврентьева и я, Константин Мацан. До свидания. 

Прот. Фёдор Бородин 

— До свидания. 

К. Лаврентьева 

— Спасибо. 

Друзья! Поддержите выпуски новых программ Радио ВЕРА!
Вы можете стать попечителем радио, установив ежемесячный платеж. Будем вместе свидетельствовать миру о Христе, Его любви и милосердии!
Мы в соцсетях
******
Слушать на мобильном

Скачайте приложение для мобильного устройства и Радио ВЕРА будет всегда у вас под рукой, где бы вы ни были, дома или в дороге.

Слушайте подкасты в iTunes и Яндекс.Музыка

Другие программы
Часть речи
Часть речи
Чем отличается кадило от паникадила, а насельник от местоблюстителя? Множество интересных слов церковного происхождения находят объяснение в программе «Часть речи».
Семейный час
Семейный час
Программа «Семейный час» - это часовая беседа в студии с участием священника. В этой программе поднимаются духовные и нравственные темы, связанные с семейной жизнью, воспитанием детей и отношениями между поколениями. Программу ведут теле- и радиоведущие Александр Ананьев и Алла Митрофанова
Семейные истории с Туттой Ларсен
Семейные истории с Туттой Ларсен
Мы хорошо знаем этих людей как великих политиков, ученых, музыкантов, художников и писателей. Но редко задумываемся об их личной жизни, хотя их семьи – пример настоящей любви и верности. В своей программе Тутта Ларсен рассказывает истории, которые не интересны «желтой прессе». Но они захватывают и поражают любого неравнодушного человека.
Ступени веры
Ступени веры
В программе кратко и доступным языком рассказывается о духовной жизни, о православном богослужении, о Новом и Ветхом Завете. Программа подготовлена по материалам проекта «Ступени веры» издательства «Никея».

Также рекомендуем