«Петр Ильич Чайковский. Иоганнес Брамс». Юлия Казанцева

Мы беседовали с кандидатом искусствоведения, пианистом, лауреатом международных конкурсов Юлией Казанцевой.

Юлия рассказала о жизненном пути и секрете феноменального успеха известного как в России, так и за рубежом композитора П.И. Чайковского. Разговор шел об особенностях церковной музыки Петра Ильича, о его духовных произведениях («Литургия Иоанна Златоуста», «Всенощное бдение»). Также мы говорили о биографии и творчестве Иоганнеса Брамса. Наша собеседница поделилась, каким было знакомство двух великих композиторов, и почему Петр Ильич Чайковский долго не признавал музыку Иоганнеса Брамса.

Ведущие: Александр Ананьев, Алла Митрофанова

---

А. Ананьев

— Добрый вечер, дорогие друзья! В нашей импровизированной студии Алла Митрофанова...

А. Митрофанова

— ...Александр Ананьев.

А. Ананьев

— И, знаете, мы должны сознаться Вам в страшной нашей ошибке. Май подходит к концу, а мы с Аллой Сергеевной так и не поговорили о композиторе, которому стоило бы посвятить не просто часовой разговор — ему мало посвятить день, неделю или месяц, а может быть, замахнуться и на год. 7 мая 1840 года, то есть ровно 180 лет назад (что удивительно, вот Алла заметила, в День радио, что немаловажно тоже, еще одно доказательство неслучайности этого композитора в мире музыки) родился русский педагог, дирижер, музыкальный критик и, самое главное, символ всей русской музыки, композитор, которого знают все не только в России, но и за рубежом. Любого спроси в Америке, во Франции, в Германии — «назовите русского композитора», и он сразу скажет: «Петр Ильич Чайковский». И вот именно о нем мы сегодня хотим поговорить с нашим дорогим экспертом, знатоком и музыкантом с большой буквы.

А. Митрофанова

— Юлия Казанцева с нами на связи — человек, который умеет о музыке говорить очень простым и понятным языком. Юлечка, добрый вечер!

Ю. Казанцева

— Добрый вечер!

А. Ананьев

— У нас сразу вопрос к Вам, Юля: в чем феномен композитора Петра Ильича Чайковского? Композиторов много, а Чайковский один.

Ю. Казанцева

— Именно так. Чайковский стал символом русской музыки. Поэт — Пушкин, композитор — Чайковский. И ведь именно Петр Ильич — он открыл русскую музыку всему миру. То есть Вы представьте — до Чайковского Россия считалась музыкальной провинцией, где ничего интересного не происходит. И вот Чайковский поменял это раз и навсегда, причем, еще при своей жизни. Именно под музыку Чайковского открывался «Карнеги-холл» в Америке, а он дирижировал там своей музыкой. Он был первым русским композитором, который получил почетную степень доктора музыки в Кембридже. То есть у Чайковского множество всяких почетных званий. При жизни его чествовали как великого композитора. То есть Чайковский поменял ход музыкальной истории — он открыл русскую музыку всему миру. Это, может быть, самое главное. Чайковский — первый русский композитор, который писал во всех жанрах. Ведь Глинка — он так симфонию и не написал, помните? А у Чайковского и симфонии, и оперы, и балеты, и романсы, и концерты. У него столько музыки, что мы до сих пор, хотя он наш символ и наш главный композитор, осваиваем его наследие. Это удивительно. И Чайковский в каком-то смысле — не самый типичный композитор XIX века, потому что он был трудоголиком. А композиторы XIX века — они очень уважали вдохновение, они писали по вдохновению. А у Чайковского было правило — каждый день, независимо от погоды, самочувствия, полного отсутствия вдохновения и желания писать, он садился и писал. То есть он говорил: «Вы начинайте, а вдохновение — оно придет в процессе, если Вам повезет. И вот из-за такого подхода и получается, что наследие его музыкальное просто необозримо.

А. Митрофанова

— Юлечка, я сразу вспоминаю «Цех поэтов» Николая Гумилева. Вы уж простите меня за мои эти вечные ассоциации с миром литературы, но они вполне понятны, наверное. Николай Гумилев тоже считал вот это правило «ни дня без строчки», которое позже войдет в связи с другим именем в нашу русскую культуру, но, тем не менее, он и в цехе... Даже «цех поэтов» — сама формулировка — она многих современников сбивала с толку: как же так, неужели поэзия — это какой-то производственный цикл? Гумилев считал: каждый день, вне зависимости от настроения, есть у тебя вдохновение или нет — ровно тот же самый подход, что и у Чайковского, — надо садиться за стол и писать. При том, что я некоторые стихи Гумилева просто обожаю и знаю наизусть, должна сказать, что процент проходных стихотворений, на мой глубоко субъективный взгляд (я, понятно, в данном случае совершенно не эксперт, но тем не менее), все-таки довольно приличный. А я не знаю, проходная музыка — применимо ли это словосочетание к Чайковскому?

Ю. Казанцева

— Да, Вы абсолютно правы! Вот такая, например, загадка: сколько у Чайковского опер?

А. Митрофанова

— М-м... Вопрос на засыпку! (Смеется.)

Ю. Казанцева

— Нет, а что тут говорить? «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Иоланта», правильно?

А. Митрофанова

— Во всяком случае, больше я навскидку не назову.

Ю. Казанцева

— Совершенно верно. У него десять опер. Сколько у него фортепианных концертов? Первый фортепианный концерт, который даже в ЗАГСах звучит во время бракосочетаний. У него три фортепианных концерта. То есть, есть такой момент, его музыка — она неравномерна. И тут очень интересно — когда анализируешь, то не понимаешь, почему его Второй и Третий фортепианный концерты время от времени пианисты всего мира собираются и играют. Это мастерски сделанная музыка, это очень красиво. Но почему-то она не цепляет так, как Первый фортепианный концерт, который можно слушать тысячу раз, играть тысячу раз, и он не надоедает. То есть это сложно объяснить, но некоторые его произведения — их можно слушать бесконечно, они трогают, а вот другие — они действительно более незаметно проходят. Причем, здесь не всегда есть такой закон, что вот это он написал на заказ, без вдохновения, а это — по вдохновению, поэтому это гениальная музыка. Нету такого. Например, «Времена года» — любимейший цикл тоже всех пианистов — это музыка на заказ. Более того, Чайковский каждый месяц должен был высылать пьесу в журнал, и частенько он забывал, что завтра дедлайн, можно выслать. Ему напоминают вечером: «Петр Ильич, Вы помните, что завтра нам нужна пьеса уже?» — «Да-да, я все помню!», и за ночь пишет. То есть это стресс, никакого вдохновения нет — и получается гениальнейший цикл всех времен — «Времена года» Чайковского. Вот один из примеров.

А. Ананьев

— Понимая объем всего того, что написал Чайковский, и даже тот факт, что он при жизни уже стал не просто знаменитым, а символом русской музыки, начинает казаться, что этот человек родился, как это принято говорить, с серебряной ложкой во работу, и Господь его невероятно любил и сплошняком ему какие-то подарки дарил по жизни. Однако, полагаю, что это не так. Я каждый раз, когда сталкиваюсь с какими-то трудностями, неприятностями или провалами по работе или в творчестве, я вспоминаю о том, что первоначально величайшее произведение Петра Ильича — балет «Лебединое озеро» — зрители не оценили, зрители не приняли и посчитали его чрезвычайно сложным, а музыканты вообще были не в восторге от этого балета, так как исполнять его было чудовищно непросто. Действительно ли в жизни Чайковского было много испытаний и трудностей? Или же это не так и ему вообще везло по жизни?

Ю. Казанцева

— Абсолютно так. У него жизнь никак нельзя назвать счастливой. Столько испытаний выпало на его долю! Если говорить о музыке, то можно вспомнить «Пиковую даму» — говорили, что это пропаганда карточной игры, балет «Спящая красавица» — это сплошная бутафория. Но, знаете, вот критика — это малая доля того, что его расстраивало. У Чайковского была такая особенность... Почему ему так сложно жилось на этом свете? Он был «человеком без кожи», вот про таких людей говорят... Он так все чувствовал, так сильно все чувствовал — с этим сложно жить. Вот он видел красивый закат — и начинал рыдать. Мы скажем: закат красивый, но плакать-то зачем? От красивой музыки он тоже рыдал и закрывался биноклем, сидел на концерте, и из-под бинокля текли слезы. Какая-нибудь мелочь, бытовая мелочь, его надолго могла выбить из колеи. Благодаря этому его музыка настолько эмоциональна. То есть музыка — это как отражение того, что он переживал, слабое отражение. То есть представьте все те экстазы, все те трагедии, которые мы слышим в музыке, умножьте на сотни раз — вот какая мощность его переживаний. Это же мучительно — так жить, на такой мощности эмоциональной. Поэтому частые депрессии. Это естественно. Эмоциональные качели такой амплитуды. Невероятно завышенные требования к себе. Вот когда читаешь его биографию, понимаешь, какой же это груз ответственности — иметь такой талант. Он был настолько требователен к себе, что постоянно, во-первых, был недоволен тем, что он написал... Читаешь его письма, и слова Чайковского — «пора завязывать», «ну, плохой я композитор, что ж тут теперь», «надо искать другое занятие...». Он уже с мировым именем композитор, «Карнеги-холл» уже открыл, а вот «пора завязывать». Это не кокетство — это искреннее его мнение и  позиция. Сколько он уничтожил, порвал в мелкую капусту своих произведений! Почему, вот я говорила, десять опер, а мы мало знаем? Ранние оперы он ведь уничтожил. Потом какие-то материалы использовал в поздних, но много произведений он просто уничтожил, посчитав недостойными. То есть это большое испытание — и сознавать свой талант, и жить с ним.

А. Ананьев

— Иногда мне кажется, что вот эта самокритика композитора, который действительно порвал, как Юля заметила, в мелкие клочки две из двадцати собственных опер (а это были «Ундина» и «Воевода», по-моему, если я не ошибаюсь?)...

Ю. Казанцева

— Да-да-да, первые оперы.

А. Ананьев

— Да. А еще ведь он считал себя неважным пианистом! А еще он считал, что у него скрипучий и неприятный голос!

Ю. Казанцева

— Да! (Смеется.)

А. Ананьев

— Один... я не скажу, что главный, но один из секретов вот этого феноменального успеха композитора Петра Ильича Чайковского заключался в том, что он очень критично относился к самому себе. И на фоне его самокритики критика со стороны, в общем, не играла какой-то существенной роли.

Ю. Казанцева

— Да, конечно. Главный критик — он сам, самый суровый критик.

А. Митрофанова

— Юлечка, а, может быть, я, конечно, сейчас смелое предположение выдвину, но не кроется ли, может быть, хотя бы часть причин в том, что Чайковский как музыкант и композитор начал довольно поздно? Ведь мы сегодня ведь будем еще говорить во второй части нашей программы о Брамсе — Брамс к 20 годам был уже довольно известен как пианист и композитор. Чайковский к 20 годам еще, ну, что называется, даже не начал раскрываться. Люди, которые работали с ним в качестве педагогов (вот это тоже — в это сложно поверить, в таких случаях вполне употребимо выражение «на голову не налазит», но это действительно так), не разглядели в нем. В ребенке не разглядели будущего гения, ну, композитора номер один, совершенно точно, в России и одного из лучших... Ну, для меня-то — номер один во всем мире тоже, наверное. Ну, наряду с Бахом, Моцартом... С кем его еще рядом можно поставить, я даже не знаю.

Ю. Казанцева

— Вот изучая его биографию... такое возникает ощущение — как же удивительно все у него складывается! Какие повороты! Вот нет ничего удивительнее и фантастичнее действительности! Это про Чайковского. Потому что в 22 года его жизнь меняется благодаря одной встрече — встрече с Антоном Рубинштейном, который открывал как раз Петербургскую консерваторию. В 22 года, ну согласитесь, человек уже сложился, путь выбрал. И Чайковский выбрал — он был юристом. Причем, не по зову сердца — ну, так сложилось, знаете вот... Учился, ну, и начал работать. Особенного удовольствия от своей работы он не получал. Он даже не так чтобы интересовался музыкой, как это кощунственно ни звучит. В детстве он был очень музыкально восприимчив, а потом как-то вот это, знаете, сгладилось. Ну, и жизнь пошла уже своим чередом. Конечно, музыка какое-то место занимала, но именно Рубинштейн разбудил 22-летнего Петра Ильича, и рождается новый человек — студент консерватории, который, как ненормальный, окунулся в музыку, сутками изучает музыку. И поэтому произошло вот это чудо — за несколько лет обучения из дилетанта, из любителя появляется суперпрофессионал. Чайковский — первый профессионал такого уровня среди русских композиторов. То есть, как я сказала, он мог все — все жанры, все он опробовал. Он мог все. И он становится молодым педагогом. Вот вчерашний выпускник Петербургской консерватории, он становится молодым педагогом Московской консерватории. И тут второе чудо. Чайковский бы, простите мой французский, но он бы загнулся от такой жизни — денег мало, он постоянно бегает (всякие подработки, халтуры), он пишет критические статьи о концертах, у него даже нет собственного дома, он какое-то время жил у Николая Рубинштейна. А у Николая Рубинштейна просто проходной двор — сплошные домашние концерты, музыканты толпятся. То есть нету обстановки, чтобы писать. Чайковский по ночам пишет. То есть такой режим — на износ. Для кого-то этот режим подойдет. Вот для Петра Ильича он не подошел. Он бы скоро загнулся, если бы не чудо номер два — встреча с Надеждой Филаретовной фон Мекк. То есть встречи-то не было — была самая удивительная, на мой взгляд, история, я не знаю больше такой. Может быть, вот, Алла, Вы знаете в литературе или где-нибудь еще... 14 лет одной переписки. История Надежды Филаретовны фон Мекк и Чайковского — это история любви, без единой встречи. То есть встречи были, но они были тайными. Они пообещали друг другу, что они встречаться никогда не будут, но каждый тайно посмотрел друг на друга, обещания как бы не нарушил. Надежда Филаретовна дала Чайковскому свободу. Она была меценаткой, миллионершей, вдовой к тому времени, матерью 18 детей, и ее страстью была музыка. Вот она услышала на одном концерте музыку Чайковского и написала ему письмо, совсем как Татьяна, с признанием в любви. Но в любви не как к мужчине, а как к композитору. Она писала: «Лучшие моменты своей жизни я прожила, слушая Вашу музыку». И в итоге она ему предложила стипендию — такую щедрую, что Чайковский оставил и преподавание, и все остальные свои приработки и посвятил все свое время только сочинению музыки. Без этого бы мы не знали ни его... ни «Евгения Онегина», ни главных его других сочинений. Надежда Филаретовна его спасла.

А. Ананьев

— И вот именно благодаря этому удивительному союзу гениального композитора Петра Ильича Чайковского с меценатом, ценительницей музыки Надеждой Филаретовной фон Мекк и родилась Четвертая симфония Чайковского, фрагмент которой мы и предлагаем Вам прямо сейчас на радио «Вера».

(Звучит фрагмент Четвертой симфонии Чайковского.)

А. Ананьев

— Вы слушаете «Светлый вечер» на Светлом радио. Здесь Алла Митрофанова...

А. Митрофанова

— ...Александр Ананьев...

А. Ананьев

— ...и кандидат искусствоведения, лауреат международных фортепианных конкурсов, автор уникальных музыкально-просветительских циклов, которые Вы можете, кстати, найти на сайте Юлии http://yulia.today, Юлия Казанцева. Юлия, добрый вечер еще раз!

Ю. Казанцева

— Угу, добрый вечер!

А. Ананьев

— И от светского творчества Петра Ильича хочется свернуть немножко в сторону его духовного творчества. Расскажите, пожалуйста, о том, каковы были его отношения с религией.

Ю. Казанцева

— А я одну цитату Вам просто зачитаю. Это из письма Чайковского. Он пишет: «Ежечасно и ежеминутно благодарю Бога за то, что Он дал мне веру в Него». Чайковский написал два крупных духовных произведений — это «Литургия Иоанна Златоуста» и «Всенощное бдение». И еще у него есть цикл «Девять духовных музыкальных сочинений». Вот эти девять хоров он написал по просьбе самого императора Александра III. А «Литургия Иоанна Златоуста» — это был не заказ, это была внутренняя потребность. Он ее написал во время глубокого кризиса. То есть это было необходимо ему самому — написать эту музыку. А то, что мы будем  слушать, это «Всенощное бдение Чайковского», которое он написал в 41 год, и тоже это был момент кризиса. Умер его друг, учитель Николай Рубинштейн. И вот Чайковский пишет — Надежде Филаретовне как раз он пишет: «В голове темно, да иначе и быть не может ввиду таких неразрешимых для слабого ума вопросов, как смерть, цель и смысл жизни, бесконечность и конечность ее. Зато в душу мою все больше проникает свет веры. Я чувствую, что начинаю уметь любить Бога, чего прежде я не умел». И появляется на свет «Всенощное бдение» — грандиозное произведение. Чайковский его задумал для исполнения в Церкви. Оно исполнялось и в Церкви, и в концертных залах, и это вызывало недовольство. Причем, знаете, недовольны были все. Кто говорил, что музыка слишком неконцертная для концертного зала, кто говорил, что она недостаточно духовная для духовной музыки. То есть никому он не угодил, конечно. Что это такое — «Всенощное бдение» Чайковского? Это научный труд, по большому счету. Он изучал в течение целого года тщательнейшим образом историю церковного пения в России. Знаменное пение изучал, ездил слушать в Киево-Печерскую лавру специально пение монахов. И он берет церковные распевы, древние распевы, и их гармонизует — из одноголосного распева делает многоголосный. То есть основа — это не мелодии Чайковского. Хотя есть, например, один номер, где он сам даже мелодию придумывает, то есть это стилизация. Чайковский хотел сделать новый тип церковной музыки. Бортнянский, Березовский, как говорил Чайковский, это прекрасная музыка, но она слишком европеизированная. Вот он хотел от этого отойти. Вот то, что мы услышим, это один из 17 номеров «Всенощного бдения».

А. Митрофанова

— Удивительно слышать подобные вещи от композитора, который считается едва ли не самым европейским композитором России.

Ю. Казанцева

— Да. Его светская музыка — она предельно европейская. И за это не любили вот композиторы «Могучей кучки», например, осуждали Чайковского — что он такой европеизированный. Но церковная музыка — это другое дело.

А. Ананьев

— Вообще, я сейчас советую нашим слушателям обязательно найти и почитать размышления Петра Ильича Чайковского о Боге и о своем месте в этом мире рядом с Христом, потому что это удивительные, искренние, очень пронзительные размышления. Чего стоит хотя бы вот это его высказывание: «Что бы я был, если бы не верил в Бога или не предавался воле Его?»! Это слова Петра Ильича Чайковского. Ну, а теперь давайте послушаем, как это звучит в музыке.

(Звучит фрагмент из «Всенощного бдения» П.И. Чайковского.)

А. Ананьев

— Это фрагмент «Всенощного бдения» Петра Ильича Чайковского на Светлом радио, в программе, посвященной музыке этого великого русского композитора. В этом году мы отмечаем 180-летие со дня его рождения. Однако не только о Чайковском нам сегодня хочется поговорить. Ровно через минуту мы вместе с Юлией Казанцевой и Аллой Митрофановой поговорим об удивительном знакомстве двух великих композиторов. Не переключайтесь.

Это радио «Вера», «Светлый вечер» продолжает Алла Митрофанова...

А. Митрофанова

— ...Александр Ананьев...

А. Ананьев

— ...и Юлия Казанцева — музыкант, лауреат международных фортепианных конкурсов, автор уникальных музыкально-просветительских циклов. Сегодня мы говорим о Чайковском и не только. Знаете, что удивительно? Вот, Юлия, Вы сейчас рассказывали о Чайковском, и я понимал, что это настолько светлая, настолько сильная, настолько непорочная личность, способная на 15-летнюю переписку с дорогим сердцу человеком... При этом человека, с которым Чайковского связала многолетняя дружба, называли — причем, для меня это было сегодня открытием — «самым распутным из композиторов».

А. Митрофанова

— (Смеется.)

А. Ананьев

— Брамс. Скажите, пожалуйста, насколько справедлива вот эта оценка композитора Брамса?

Ю. Казанцева

— Мне кажется, совершенно, чудовищно несправедлива! Категорически не согласна! Но, на самом деле, история их знакомства — она действительно заслуживает того, чтобы о ней поговорить. О том, как мы иногда бываем неверны в своих суждениях. История с моралью. Вот я Вам сейчас зачитаю слова Чайковского. Он пишет своему брату. Петр Ильич говорит: «Глубоко уважаю артистичность личности Брамса, преклоняюсь перед девственной чистотой его музыкальных стремлений, но не люблю его музыку». Долгое время Чайковский не признавал музыки Брамса. Ну, то есть он признавал за ней выдающиеся качества, «мастерски написана», но вот не греет, что называется. И когда произошла встреча (а она произошла уже в 1889 году, то есть Чайковскому не так уж много оставалось жить на этом свете), Чайковский был на гастролях в Германии и узнал, что Брамс специально приехал послушать его симфонию. И Чайковскому это было, конечно, приятно, и вот они познакомились, после репетиции пошли вместе в ресторан и  там «порядочно кутили» (это выражение самого Петра Ильича). Порядочно кутили, и вот после этого начинается их дружба. Чайковский пишет, что он совершенно поменял свое мнение о Брамсе как о человеке — какой, оказывается, это открытый человек, чистый человек. И это тоже удивительно, потому что для многих Брамс не был открытым человеком — он, наоборот, мог казаться колючим и резким, он... Вот, например, одна из многочисленных историй о Брамсе, чтобы представить его характер... Как-то раз устроили в его честь званый вечер и прислали Брамсу заранее список гостей, чтобы, если неприятно кого-то видеть, Брамс вычеркнул. И вот Брамс вычеркнул себя. И не пришел на этот званый вечер. Это такое своеобразное чувство юмора. Очень своеобразное. Или моя другая любимая история — это байка оркестрантов, потому что Брамс какое-то время занимал пост дирижера Венского филармонического общества. Оркестранты говорили: «Если Вы идете на репетицию, а навстречу Вам мрачный, как туча, Брамс, который напевает: «О, могила, радость моя!», это значит, что пройдет прекрасная репетиция, он в прекрасном расположении духа». Брамс замучил венцев своей мрачностью. Он вставил — он же выбирал репертуар для филармонического общества — в один вечер два реквиема. Например, «Реквием» Керубини и «Реквием» Моцарта. Говорили: «Кто захочет умирать в один вечер дважды? Только Брамс». Он самый, понимаете, он самый серьезный из романтиков. Вот именно такой образ — немного неприступного, серьезного, замкнутого человека, убежденного холостяка. При этом для друзей он был совершенно другим. И музыка его настолько интимная, настолько беспафосная. Вот удивительно, как Чайковский не сразу, что ли, разглядел вот эту интимность, теплоту брамсовской музыки. Вот почему он романтик, последний романтик... Тоже не характерно для романтиков — его музыка не такая эффектная, она очень душевная.

А. Митрофанова

— Юлечка, а у меня тогда вопрос к Вам: а Вы сразу поняли музыку Брамса, когда с ней познакомились?

Ю. Казанцева

— Вот честно скажу — нет. Я когда была девочкой и уже любила фортепианную музыку, и откровенно скучала, слушая последние фортепианные опусы Брамса. Сейчас, сидя в самоизоляции, я играю эту музыку и, можно сказать, рыдаю над ней. Потому что говорят, что до музыки Брамса надо дозреть. Нужен какой-то опыт собственных трагедий. Может быть, это так. Она не с первого взгляда цепляет. То есть, есть исключения, есть произведения, которые сразу же... они не могут Вам не понравиться. Но есть музыка, к которой нужно прислушаться.

А. Митрофанова

— Но ведь, кстати, интересный момент — мы же ведь о Брамсе знаем довольно много. Факты его биографии широко известны, о них можно и в Интернете почитать. И, думаю, сегодня отчасти мы тоже о чем-то успеем поговорить. Наверное, один из самых ярких таких моментов его жизни — это знакомство с семьей Шуманов и его такая очень рыцарская, очень платоническая и очень чистая любовь к Кларе Шуман.

А. Ананьев

— И в этом смысле, кстати, его судьба рифмуется с судьбой Петра Ильича Чайковского — в плане платонического отношения к женщине, если я не ошибаюсь. Ведь смотрите: получается, у Чайковского и у Брамса, с одной стороны, много общего, ну, даже в каких-то деталях — ведь они оба родились 7 мая, с разницей в семь лет. И у обоих было состояние платонической любви, благодаря которому родились величайшие произведения в их жизни. Но при этом это были те самые противоположности, которые притянулись каким-то образом.

Ю. Казанцева

— История Брамса и Клары — она гораздо более драматична, чем история Чайковского и Надежды Филаретовны, потому что изначально это была любовь-страсть, это была самая настоящая любовь. Когда они познакомились, Брамс с Кларой, Клара, действительно, была замужем. И Брамс — молодой человек, начинающий композитор — пришел в дом к Шуману в надежде, что Шуман его выслушает, послушает его музыку, может быть, как-то поможет. И действительно, Шуман, услышав музыку Брамса, сразу написал статью, что Брамс — это молодой мессия, что «всех нас забудут, а его будут помнить». То есть Шуман дал шанс Брамсу быть услышанным. К Шуману-то уже прислушивались! Если Шуман говорит, что «музыкальный мессия», то всем интересно посмотреть, что это за выскочка такой, никому не известный Брамс. То есть жизнь Брамса сразу же поменялась. Но, главным образом, она поменялась из-за встречи с Кларой, потому что это... ну, это была любовь. И так все сложилось... Я опять хочу повторить: ничего нет удивительнее, фантастичнее действительности. Шуман в сумасшедшем доме проводит последние два года своей жизни, и для Клары это был очень тяжелый период, когда она становится главным кормильцем. У нее восемь детей, а она мотается по гастролям, потому что нужно содержать семью. Брамс бросает все свои дела — он мчится к Кларе, чтобы ей помогать. Они видятся редко, потому что она всегда в разъездах, они пишут письма каждый день. Потом они эти письма все уничтожат по обоюдному согласию, останется всего несколько писем, но там видно, какие нежные, какие страстные это были отношения. А самое удивительное — в хорошей любовной истории должна быть тайна, да? Обязательно должна быть тайна. И вот тут она присутствует. Когда Шуман умер, им ничто не мешало пожениться — их бы не осудили, а если бы осудили, то в глаза бы этого не говорили. И Брамс вместо того, чтобы сделать предложение Кларе, уезжает далеко-далеко. Мы не знаем, почему. То ли это было решение Клары, что она захотела остаться именно в истории как жена, вдова великого Шумана... Она была очень волевой женщиной... Или это было решение Брамса... Потому что он писал в письмах, что он настолько поглощен любовью, что он не может писать музыку. А после того, как Шуман назвал его «музыкальным мессией», он не может писать музыку, и он чувствует в себе потребность, возможность писать музыку. То есть для него это был единственный выход — побег от любви, возможность дать себе начать писать. И действительно, когда он уехал от Клары, сразу же появляется трагичнейший Первый фортепианный концерт — прекраснейшая музыка из когда-либо написанных, именно музыка любви. То есть, ну, сублимация происходит. И после этого разрыва их отношения меняются.  Они переписываются всю жизнь. Они становятся как родственники. То есть Брамс вместе с Кларой хоронит ее детей. Ну, они самые близкие люди друг для друга. И вместе они живут сорок лет, не живя вместе. Но, Вы знаете, жизнь и того, и другого — они идут так параллельно. Безусловно, самые главные люди в жизни друг друга. И когда Клара — она его была старше на 14 лет... В 76 лет с Кларой случается апоплексический удар, и Брамс в ожидании конца — все знали, что долго она уже не протянет — пишет «Четыре строгих напева». Это прощание с жизнью, это отпевание Клары. И вот незадолго до этого трагического события он пишет Кларе письмо, я хочу зачитать: «Дорогая Клара! В последние дни я думаю все время о тебе. Сегодня я не думаю о себе вовсе, а только от всего сердца желаю, чтобы тебе жилось хорошо. Я привык к одиночеству и к пустоте. И сегодня я смело хочу тебе сказать, что ты и твой муж — это лучшее, что было в моей жизни». И ей, и ему, вот когда он пишет это письмо, осталась всего пара лет жизни. Потому что Брамс пережил Клару на несколько месяцев — меньше, чем на год, он ее пережил. То есть то, что мы услышим, это одно из последних его произведений, не самая популярная, скажем так, музыка — это понятно, почему. «Четыре строгих напева» написаны на тексты Экклезиаста, а последний — на текст «Послания» апостола Павла. И то, что мы услышим, это последняя минута этого строгого напева с такими словами: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий. А теперь пребывают сии три — Вера, Надежда, Любовь, но Любовь из них больше». И вот на эти слова Брамс пишет последний «строгий напев».

А. Митрофанова

— Он, конечно, выбрал самые, наверное, ну, с моей точки зрения, пронзительные слова из «Послания» апостола Павла — это «Первое послание к коринфянам», XIII глава, известнейший гимн любви, как его часто называют, вот этот эпизод из «Послания». Это поразительные слова, которые, по-моему, без трепета внутреннего слушать просто невозможно. И как это переложено в музыку — ну, да, действительно, это прямо с замиранием сердца только.

Ю. Казанцева

— Да, и представьте, что Брамс пишет эту музыку для прощания с самым любимым своим человеком. Вот он знает, что скоро Клары не будет. Он так с ней прощается.

(Звучит фрагмент из «Четырех строгих напевов» Брамса.)

А. Ананьев

— Вы слушаете «Светлый вечер» на радио «Вера». Вы знаете, для меня сегодня просто вечер откровений. Я понял, что к 42 годам я открыл для себя Брамса как личность. Конечно же, я знаю его «Венгерский танец», конечно же, я что-то слышал о нем, но вот сегодня благодаря Юлии Казанцевой я, и я думаю, что и Вы тоже, узнали о нем что-то такое, от чего Брамс стал гораздо ближе. Хотя, на самом деле, это интереснейшая, парадоксальнейшая личность. Я вспомнил, Юлия, кто назвал Брамса «самым распутным из композиторов». Это был, так, на секундочку, Джордж Бернард Шоу в 1893 году.

А. Митрофанова

— Да-да.

А. Ананьев

— «Он напоминает большого ребенка с утомительной склонностью переодеваться в Генделя или Бетховена и долго издавать невыносимый шум», — писал сам Шоу о Брамсе, Вы представляете?

Ю. Казанцева

— (Смеется.) Какой ужас!

А. Митрофанова

— При всем уважении к Бернарду Шоу, иногда хочется просто руки поотрывать за такие слова! (Смеется.)

А. Ананьев

— Нет, почему чем более парадоксальные, чем более противоречивые мнения и оценку вызывает композитор, тем более он гениальный? Если тебя все хвалят, возможно, ты ничего не стоишь и делаешь что-то не так. Если тебя ругают и тобой восхищаются в одно и то же время, вот тогда ты делаешь все правильно. Юля, поправьте меня, если я ошибаюсь.

Ю. Казанцева

— Абсолютно правы! Брамсом и восхищались, и его ругали. Он, в каком-то смысле, несовременен. Он писал музыку, которая казалась многим скучной. Вот видите — скучной, занудной. Так тоже его воспринимали.

А. Митрофанова

— А в чем причина, Юля? Я пытаюсь понять для себя — ведь и для Чайковского музыка Брамса открылась только уже вот в последние годы его жизни (если можно так сказать, что открылась, или, может быть, он изменил к нему свое человеческое отношение, но не музыкальное). Брамс сложно формировался — вот как личность сложно формировался. Если я правильно помню, у него было крайне непростое детство. Он вынужден был ведь, ну, фактически, даже и зарабатывать для собственной семьи. Здесь его можно, наверное, отчасти с Моцартом сравнить, хотя не будем, лучше избегать таких параллелей. Он жил в каком-то неблагополучном районе Гамбурга, у него какие-то кабаки были, в которых он вынужден был давать концерты, чтобы поддерживать свою семью. Что про него известно в этом смысле?

Ю. Казанцева

— Вот мне очень нравится история молодого Брамса. Действительно, район был не самый такой презентабельный. Его отец был музыкантом, но трактирным музыкантом. И когда отец заметил, что сын вообще с ходу садится и умеет играть на инструменте, даже без всяких уроков (ну, то есть талант), он начинает брать сына с собой — и в публичные дома, и в трактиры те же самые. И юный Брамс говорил, что ему совершенно было неинтересно, что там вокруг него происходит. Он ставил «Илиаду» Гомера на пюпитр (в публичном доме!) и играл автоматически все эти бесконечные польки и просто читал, чтоб время зря не проходило. Читал Гомера. То есть Брамс как раз с самых детских лет был настолько серьезен, настолько он не вписывался вот в свое окружение! Он как будто родился не в том месте. Он был совершенно другим. И отец его так удивился, когда узнал, что Брамс мог делать прекрасную карьеру в кабаках, он уже был нарасхват, а он зачем-то стал учиться, стал писать скучную, никому не нужную музыку. Вот он был таким — с внутренним стержнем, и он всегда знал, чего он хочет. Сложно никому не известному композитору, тем более, из бедной семьи, пробиться. И вот Брамс отправился на свои первые гастроли по Германии вместе со знакомым скрипачом, и они построили гастроли так, чтобы завернуть к Листу. А Ференц Лист — один из самых уважаемых композиторов того времени. К Листу прислушивались. И вот Брамс в надежде, что как-то знакомство это может помочь (а Лист — он многих молодых композиторов, действительно, и слушал, и помогал), приехал к Листу. После долгой утомительной дороги сел, сыграл несколько своих произведений. Лист благосклонно выслушал, а потом, как всегда, сам сел за инструмент и начал играть. А Брамс от усталости взял и заснул. Вот прикорнул просто вот, понимаете, отключился, «отрубился». А Лист оскорбился, потому что никто никогда еще не смел засыпать во время того, как он играл. И отношения были испорчены на всю жизнь. Так что никакой поддержки и протекции он не получил, а нажил себе врага на всю жизнь. Вот такой был эпизод.

А. Митрофанова

— Юля, а можно поподробнее, пожалуйста? Вот этот момент поясните. Когда в кабаке он сидит и играет руками польки веселые, а глазами читает Гомера — «Илиаду» и «Одиссею» — это как? Вы меня простите, я же, как все знают, человек без музыкального образования... (Смеется.)

А. Ананьев

— Нет, ну, кстати, когда я учился в музыкальной школе, я очень хорошо помню этот момент, когда мне надо было учить этюды, а я ставил на крышку фортепиано «Робинзона Крузо». Я читал «Робинзона Крузо» и делал вид, что играл этюды. Получалось очень складно, и бабушка не могла отличить этюды от импровизации на вольную тему во время того, как я читал «Робинзона Крузо». Я очень хорошо помню этот момент, поэтому я легко представляю себе — ну, если уж это сам Брамс, то он сам мог легко играть польки в то время, как читал классику.

Ю. Казанцева

— Да, это действительно практикуется среди пианистов — что когда нужно какую-то скучную техническую работу выполнить (это, конечно, не очень хорошо, но да, теоретически это возможно) — читаешь одно, а руки играют другое.

А. Митрофанова

— Юля, а как все-таки, если можно проводить параллели между биографией композитора и его музыкой, сказывались на Брамсе те условия, в которых он рос, формировался, и как в дальнейшем текла его жизнь? Что известно о нем еще, помимо отношения вот этого трепетного к семье Шуманов, что могло бы его именно как высочайшего композитора охарактеризовать?

Ю. Казанцева

— Вот, кстати, если говорить о любви, то Брамс еще один раз чуть не женился и даже сделал предложение, а потом просто сбежал. Вот если характеризовать человека, он говорил потом, что «решиться написать оперу или жениться я неспособен». Брамс — великий композитор, который не написал ни одной оперы, в то время как в XIX веке любой порядочный композитор написал хотя бы несколько опер. Увы, только симфонии. Но только серьезная музыка и, видите, никакой семьи. То есть он в какой-то момент решил посвятить себя только музыке. Это было сознательное решение. Одни отношения, правда, у него сложились очень счастливо — отношения с городом Веной. Когда Брамс туда прибыл, ему было 29 лет, он влюбился в город. Это было взаимное чувство, счастливое чувство, потому что Брамс, серьезнейший композитор, начал писать несерьезную музыку. Он начал писать вальсы, у него много циклов вальсов, а Вена просто сходила с ума от этих вальсов. Их можно играть в четыре руки, в две руки, голос и фортепиано — то есть самые он делал комбинации. Это настолько музыка... Вот Вена, середина XIX века — все самое лучшее из XIX века, что вот мы себе представляем, все есть в этих вальсах. Очаровательная музыка. И ирония-то в том, что Брамсу, который писал гениальные симфонии, мировую славу принесли не его серьезные произведения, а «Венгерские танцы» и вот эти вальсы, венские вальсы. И, казалось бы, как это уживается — венгерские танцы разухабистые с такой серьезностью? Вот Брамс это все органично в себе сочетает.

А. Ананьев

— Сегодня, конечно, очень хотелось бы взять, да и послушать целиком любимый немецкий «Реквием» Брамса, написанный на смерть матери композитора, но завершим мы «Светлый вечер» именно теми самыми «Венгерскими танцами», о которых так здорово сейчас рассказала Юлия Казанцева. Юлия, спасибо Вам огромное за этот разговор! Как всегда, тесно в одном часе с Вами — с Вами все-таки хочется какую-то более свободную форму, чтобы хватило времени на то, чтобы послушать все, и не фрагментами, а так, целиком, да еще и с комментариями и пояснениями...

А. Митрофанова

— Надо сказать, что такая возможность есть — можно напомнить. Юля, у Вас же недавно запустился Ваш собственный сайт, и там и анонсы Ваших лекций, и видео, которое можно смотреть, и то, что называется, с глубоким погружением уже слушать музыку. Где в ближайшее время можно Вас услышать?

Ю. Казанцева

— В эту среду я буду рассказывать о Генделе. Причем, я называю это «Гендель-терапия». Музыка Генделя — она очень заряжает. Музыка Генделя полезна для здоровья. И вот будем в эту среду о нем говорить и слушать его музыку.

А. Митрофанова

— Где искать?

Ю. Казанцева

— http://yulia.today. Там есть и музыкальные истории, и ссылка, как попасть на вебинары.

А. Митрофанова

— Спасибо Вам огромное за этот разговор! Ну, а мы, как уже Саша сказал, в конце программы слушаем «Венгерский танец» Брамса и благодарим Вас за то, что погрузили нас в этот удивительный мир.

А. Ананьев

— Кстати, знаете, как будет по-венгерски «танцуют все»? «Минденки танколь!» («mindenki táncol») — «танцуют все!» по-венгерски. Юлия Казанцева, Алла Митрофанова, Александр Ананьев и «Венгерский танец Брамса в финале нашей программы. До новых встреч!

А. Митрофанова

— До свидания!

Ю. Казанцева

— До свидания!