«Память смертная». Протоиерей Андрей Рахновский

У нас в гостях был настоятель храма Ризоположения в Леонове протоиерей Андрей Рахновский.

Разговор шел о том, почему святые отцы часто призывают помнить о часе смертном, как это помогает в духовной жизни, что ждет человека после смерти и как в христианском учении говорится о вечной жизни.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья! В студии Марина Борисова, и сегодня, в этот «Светлый вечер» с нами наш гость — протоиерей Андрей Рахновский, настоятель храма Ризоположения в Леонове. Добрый вечер, отец Андрей!

Протоиерей А. Рахновский

— Добрый вечер! Здравствуйте.

М. Борисова

— Ну поскольку мы встречаемся с вами в такую пору, когда мысли сосредоточены на самых главных, мне кажется, смыслах (у нас сегодня все-таки вечер Страстной Среды), естественно, мысль о памяти смертной приходит в голову, мне кажется, всякому христианину в это время. Но память смертная — вообще штука загадочная. То есть, как формула она, вроде как, всем понятна, а с другой стороны, как-то сразу приходит на ум монолог Гамлета в переводе Пастернака, когда он говорит: «Это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?» «Кто бы согласился, кряхтя, под ношей жизненной плестись, когда бы неизвестность после смерти, боязнь страны, откуда ни один не возвращался...» Вот как бы мы ни уверяли себя, что наша вера христианская нас страхует от подобных переживаний, но ведь эти строки писал христиан. Мы полагаем, что все-таки Шекспир во времена своего творчества был христианином. И переводил христианин. Потому что всё, что мы знаем о Борисе Леонидовиче Пастернаке, говорит о том, что он тоже был христиан. И все-таки ни тот, ни другой не избежали этих тяжелых мыслей, тяжелых раздумий о том, что же такое смерть в нашей жизни. Мне кажется, что без священника нам в этом всё равно не разобраться.

Протоиерей А. Рахновский

— Угу...

М. Борисова

— Итак, что такое память смертная, зачем она нам нужна, что она нам даёт?

Протоиерей А. Рахновский

— Вот одно из таких важных рассуждений, как мне кажется, оно сводится, казалось бы, к двум противоположным вещам. Причем, обе эти противоположности в отношении вот восприятия смерти, они, ну, присутствуют в православном богословии. То есть, с одной стороны, смерть — это элемент жизни животного мира, который проник в человеческую природу через грех, через попытку опуститься, будучи человеком, до уровня животного. Вот такой горький плод вот этого такого «экспириенса» мы получили. И с одной стороны, да, это, вроде как, негативный момент, да? С другой стороны... простите, с той же еще стороны, смерть — это разлучение души от тела... Это важный момент, да? Потому что христиане смертью называют не какой-то... вот тумблер выключили — и всё, и тьма, а именно жизнь души без тела. Поэтому если мы в таком, ну, лирическом смысле иногда говорим, что человек умер и перешел в вечную жизнь, вот строго богословски так говорить нельзя. Потому что человек перешел в состояние смерти, а именно вот да — его душа продолжает существовать, а тела у него нет. Вот это называется, с христианской точки зрения, смерть. Всё это, опять-таки, как-то вот плохо, потому что это разрушение некоей целостности человеческой ипостаси, задуманной Господом как такое единство душевного и телесного.

Но одновременно с этим существует вот такая интерпретация смерти, как то, что Господь премудрый зло пытается обратить человеку во благо. И поэтому у смерти есть несколько благих последствий — ну, опять-таки, не по самому её свойству, а потому что Господь премудро её оборачивает во благо, какие-то полезные свойства.

Во-первых, смерть не даёт человеческому злу развиваться бесконечно. То есть, Гитлер рано или поздно умирает, да? И у него нет возможности вредить другим и вредить своей собственной душе, закапывая ее, скажем так, всё глубже и глубже в глубины сатанинские.

Дальше: второе следствие — это то, что любой человек, помня о смерти, способен мобилизоваться. То есть, понимая конечность существования своего, он как бы говорит себе: «Надо многое успеть, прежде всего, подготовиться вот к той самой вечности». То есть, это тоже благое последствие. Причем, оно ощущается не только христианами — вот в одном японском произведении, в «Кодексе самурая» сказано прямо, что «помни всегда о смерти, и проживешь долгую счастливую жизнь». (Смеется.) Вот.

И третье, самое главное, фундаментальное — что Господь обратил смерть во благо удивительно таким хитрым образом: Он стал человеком, сделал так, что к Нему подступила смерть, Он эту смерть пережил, показал через готовность умереть за нас, любовь к нам на практике, а не на словах, и эту смерть обратил нам во спасение. Потому что смерть Христова, которую как раз вот мы сейчас будем на этой неделе вспоминать, она обернулась победой над этой самой смертью.

М. Борисова

— Но смотрите, если Спаситель так мучительно переживал необходимость своей смерти как человека, если для него это было сопряжено и с богооставленностью, и с Молитвой о Чаше, которую он просил Отца пронести мимо, и много-много самых душераздирающих переживаний, которые мы каждый раз на Страстной Седмице вспоминаем, и, в частности, вот слушая 12 Евангелий и в пятницу около вынесенной плащаницы — если Спасителю это так дорого обошлось, то что уж о нас-то говорить? Нам говорят: «Память смертная во благо». Мы молимся: «Даруй нам память смертную и умиление». Причем, они идут в паре, что тоже, наверное, не просто так. Но если перед глазами пример Спасителя, то, естественно, как отдернуть руку от огня, потому что жжется, отторгнуть от себя память о смерти, потому что страшно — страшно до просто животного ужаса. Вот где благо-то?

Протоиерей А. Рахновский

— Да, понятно, что из этого противоречия мы никуда не уйдем. То есть, вот понимаете, вот когда я говорил о неких благих последствиях смерти, а вернее, то, что Господь именно это так сделал, что это можно вдруг повернуть во благо, вот эти благие следствия ничуть не уменьшают вообще как бы трагичности этого. И вот в том-то все и дело, что, как вы сказали, Христу это дорого далось. А почему? Потому что Он захотел сделать так, чтобы Его соприкосновение со смертью было максимально таким же, как у нас. Не каким-то... как сказать... вот знаете, в бомбоубежище все прибежали — у кого-то там элитные места, а у кого-то не элитные. (Смеется.) Вот у Господа, вроде, тоже смерть, но она какая-то такая элитная, да? Что вот... Он как-то всё по-другому, да? Он даже, как вы помните (мы будем читать это в «Страстных Евангелиях». Он вот это вот вино, смешанное с другими какими-то веществами, отказался пить, чтобы не пригасить вот это чувство боли в себе. Поэтому здесь вот как раз открывается вот даже не ужас перед смертью, не вот как Господу тяжело, а какая у Него любовь к нам, что вот Он с нами решил разделить всё — вот «всё, что вы чувствуете, и Я хочу чувствовать».

Но вот тут еще момент, мне кажется, важный. Все-таки я бы так вот прямо не говорил о богооставленности Господа — по той причине, что... ну как... Он и есть...

М. Борисова

— Но это Его слова.

Протоиерей А. Рахновский

— Ну, не совсем. Он и есть Бог, да, и единый с Отцом, да. Поэтому онтологически он никак не мог быть оставлен, да? Все-таки когда Господь на кресте говорит: «Боже, Боже Мой, зачем Ты оставил Меня?», все-таки он здесь цитирует мессианский псалом с этими словами, который как раз предвозвещает страдания Господни. То есть, здесь все-таки акцент делается на исполнении пророчества. И, конечно, Бог Его не оставил, и противоречие в самом основании, да. Но действительно, Он терпел страдания так, как будто... Ну, давайте так вот — пусть это не шокирует наши слушателей, вот я употреблю такую метафору... Он терпел страдания так, что Его божественная природа не действовала как анестетик. То есть, да, он объективно богочеловек, но вот я говорю, это не анестетик, который как бы приглушает все эти страдания. Поэтому Господь произносит эти слова. Но здесь все-таки акцент — на исполнении пророчества. И вот этот вот мессианский псалом (21-й, кажется, сейчас боюсь ошибиться, но это даже хорошо, если я ошибся — у слушателей будет возможность посмотреть, всё сравнить) — он целиком посвящен описаниям как бы страданий Мессии. Поэтому это важно. Чтобы мы уж слишком как бы вот... Опять-таки, вот поэтику эту всю как бы не всегда нужно принимать за чистую монету.

М. Борисова

— Настоятель храма Ризоположения в Леонове протоиерей Андрей Рахновский проводит сегодня с нами этот «Светлый вечер». И мы говорим о памяти смертной, зачем она нам нужна и как нам с ней справляться.

Протоиерей А. Рахновский

— Вот тут и получается, что кого-то смерть — она подвигает грешить, потому что, ну, живем-то мы мало, надо все успеть в таком смысле, лучшее место под солнцем завоевать. А нас таких миллиарды, и каждый хочет урвать положенные ему, скажем так, годы счастливой жизни. А тут нельзя не вступить в противоречие с другими людьми, в борьбу с ними и, соответственно, в грех вот этого противостояния. А Господь, Христос показывает другой пример — «смотрите, а вот Я смерть переживаю по-другому — Я через эту смерть, наоборот, всего Себя отдаю на спасение человечества». И поэтому вот это актуально. Потому что сейчас все-таки мы переживаем непростое время — в общем-то, время такой, ну, мировой войны. И даже мирное население — оно на себе отголоски эти все равно чувствует. И ожидание опасности — оно человека заставляет вести часто (обывателя) более эгоистично. И поэтому здесь вот как раз, вот подражая смерти Спасителя, наоборот, чувствуя опасность, наоборот, должны вести себя максимально альтруистично. Вот я что-то такое вот слышал из новостей, что, например, люди в Иране не набирают из магазинов побольше продуктов и еды...

М. Борисова

— ...гречки, соли и спичек...

Протоиерей А. Рахновский

— ...да, а наоборот, поменьше, чтобы осталось, досталось всем. Вот, мне кажется, это хороший пример как раз вот того, что вот люди вот... Видите, образ Божий как в человеке живет — что люди способны вот, и даже и вне Христа, вот на такие поступки.

М. Борисова

— Но вы употребили волшебное слово «анестетик», которым мы ну просто, как только можем, так сразу начинаем пользоваться. Ну, например, если нам попадается очередная публикация о том, что увидел человек в состоянии клинической смерти, мы сразу хватаемся, начинаем читать, начинаем примерять на себя, всё время выпуская из вида, что смерть — это смерть, а если человек не умер и что-то рассказывает, это значит, что все-таки его опыт не совпадает, скорее всего, с тем, что переживает человек, когда уже всё окончательно перестало. Вот один из вариантов нашего стремления воспользоваться анестетиком. Ну приятно же думать, что там что-то такое замечательно приятное, светлое и все будет хорошо. Но, с другой стороны, есть — как раз вот вы сказали, что это состояние мировой опасности, то есть, вот это чувство, что нету последнее время... В последние годы все больше и больше стран вовлекаются в такие обстоятельства, когда никто не может быть гарантирован, что с ним что-то вот сегодня, там, не случится. И тут мы вспоминаем, что нас в Церкви учили, что нужно, чтобы была память смертная. А когда человек попадает в ситуацию постоянно висящей в воздухе опасности, вот тут ему помогает память смертная или наоборот? Вот человеку на войне помогает память смертная? Если он будет все время думать о том, что он умрет, он погибнет в первом же бою. С другой стороны, если он не будет об этом помнить, то он тоже погибнет в первом же бою. Вот тут как-то всё вместе, в клубок...

Протоиерей А. Рахновский

— Да, да... Вы знаете, да, действительно, так вот замечено верно очень. А мне кажется, что он тут как будто напрашивается, вот такой вывод, что смерть ставит человека перед выбором. То есть, сама по себе память смертная — она требует конкретизации, уточнения. Да, вот факт смерти. И ты как бы перед выбором: так, как тебе к этому отнестись, какой вывод из этого сделать — побольше успеть нахапать, или какая-то альтернативная модель поведения. Поэтому да, тут нужны постоянно вот такие уточнения — что это действительно выбор. Кто-то перед смертью, там, предает — кто-то, наоборот, защищает. Кто-то малодушествует — кто-то укрепляется. Поэтому да. И... Но тут еще есть и третья как бы модель поведения — забыться, устранить, перестать об этом думать. Тоже как бы такой третий вариант.

М. Борисова

— Но ведь мы, собственно говоря, исторически забылись, и я полагаю, не только в России, но и по всему миру забылись уже, ну, минимум лет сто как, а то, может быть, и двести. Я имею в виду вот эту необходимость в традиционных обществах готовиться не только к смерти, но и к старости. Готовиться к некоторому периоду, посланному Богом, когда ты постепенно будешь терять возможности что-то совершать привычное. Будешь терять вкус к наслаждению, будешь меньше грешить не потому, что ты менее грешен, а потому что просто уже физически не можешь — ты бы и поел бы чего-нибудь исключительно вкусного и много, но твое состояние здоровья моментально ставит тебе заслон. И много-много что происходит с человеком в старости. Зачем-то же она дана человеку? Что произошло у нас? Мы живем так, как будто ее нет, как будто старость — это отложенная молодость. Вот есть период, когда уже все дети выросли, когда основные какие-то — дом построен, дерево выросло тоже, все замечательно, теперь можно жить в свое удовольствие. Что такое «жить в свое удовольствие»? Никто сформулировать толком не может, но всячески старается, проецируя, что ему хотелось, когда ему было двадцать лет, но не было возможности, попробовать совершить, когда ему семьдесят с плюсом. Получается, что человек сам лишает себя положенного Богом отрезка жизни, который зачем-то все-таки предваряет его перед вот этими смертными вратами.

Протоиерей А. Рахновский

— Ну, вы знаете, вот в целом как бы посыл, который вы изложили, он мне близок, понятен. Но с другой стороны, мне кажется, что, в принципе, это как бы нормально и смиренно — позволить человеку и, в том числе, самому себе, быть до наивности, до глупости вот как все люди. Вот действительно, да, так есть, что, как вы сказали, «дети уже все выросли, хочется пожить уже». Это нормально. Вот я бы так вот не стал говорить, что «ой, там, это вот очень как-то плохо». Плохо когда? Когда это плохо? Когда человек не... Как бы вот радость жизни... Ведь Господь тоже этот период жизни дает насладиться, да? Вот как бы уже имя какой-то ум, насладиться, тем не менее, как бы жизнью, поблагодарить Бога. Но ведь можно наслаждаться жизнью и Господа благодарить. Можно наслаждаться жизнью и этой радостью делиться с выросшими детьми и внуками, эту радость... опять-таки, наполняясь этой радостью, делать добрые дела, а можно, там, да, бросить жену (вот это просто эпидемия какая-то, скажем так) или мужа, с которым прожито, значит, столько лет. И вот «поживу-ка я, вот сейчас вот уже... сейчас это всё был черновик, а сейчас вот я вот себе жизнь-то сделаю как бы нормальной, как следует». Ну, и другие, скажем так, вещи, которые вдруг начинает себе позволять человек. То есть, как бы вот в той мере, в какой человек воспитан, в той мере он понимает, что значит развлекаться и отдыхать. Вот. (Смеется.) Поэтому — да. Но я... Опять-таки, это естественно, нормально, и не надо этого стесняться, что вот... Потому что я, например, вот недавно понял, что... Сейчас мне сорок девять лет. И я так, значит... Какие-то моменты, которые... я вот сейчас, там, что-то там делаю. И посмотрю — ага, один друг, другая подруга, там, еще кто-нибудь — мы все по какой-то схеме поступаем. Вот в 49-50 лет нам что-то такого захотелось, что вот, значит... Ладно, хорошо, значит... Ну, нормально, я как все люди, то есть, я не особо среди других выделяюсь. Это очень хорошо, это полезно, вообще-то, для смирения. Вопрос в том, что для нас как бы каждый шаг — он должен сверяться с заповедью Божьей. И где вот заповеди Божьей противоречит, там вот это вот «веселье» все-таки нужно немножечко прикрутить.

М. Борисова

— Сорок девять лет — это еще не тот возраст, когда можно эмпирически рассуждать, что такое старость и зачем она далась. (Смеется.) Я вас уверяю, что в шестьдесят восемь у вас будут несколько иные представления о том, зачем всё это. (Смеется.)

Протоиерей А. Рахновский

— (Смеется.)

М. Борисова

— Я целиком за то, чтобы радоваться каждому дарованному Господом дню, но зачем-то же Церковь нам подсказывает молитву «Дай мне, Господи, слёзы, да плачуси дел моих горько». Но значит есть о чем плакать? Не только есть о чем радоваться, но и есть о чем плакать. И вообще, вот это вот подготовительное какое-то состояние... Ну смотрите: даже в каких-то мелочах, чисто житейских — если раньше человек нормально смотрел на бабушку, которая где-то там на дальней полке в гардеробе хранила собранные для погребения необходимые какие-то предметы. Собственно говоря, зачем? Просто, во-первых, не будучи уверенной, что внуки сообразят, что нужно, а во-вторых, чтобы их лишний раз не обременять, вот все эти откладывания денег на похороны заранее. Это, на мой взгляд, чем-то перекликается с житийными рассказами (вот когда мы читаем о святых, которые сами делали себе в какой-то момент гроб своими руками и потом в нем спали.

То есть, зачем-то такие вехи человек допускает в своей жизни.

Протоиерей А. Рахновский

— Да.

М. Борисова

— Но сейчас это смотрится как очень искусственно — и непонятно, зачем.

Протоиерей А. Рахновский

— Ну, смотрите, вот я как-то... У нас на Страстной неделе как раз в духовной семинарии проводилась — ну, так вот — общая исповедь для всей духовной школы. Приходили духовики из Лавры, и мы, значит, вот исповедовались. Ну, может быть, не знаю, для чего это делалось — может быть, были такие, кто вообще перестал исповедоваться, чтобы они хоть так, но это сделали. И вот я когда один раз был на такой исповеди, мне было еще девятнадцать лет где-то... девятнадцать лет. И мне лаврский духовник сказал: «Вот, ты знаешь, вот читай каждый день Покаянный канон». Вот вы процитировали сейчас как раз строчки из Покаянного канона — «Даждь ми слезы, да плачу дел моих горько». И этот канон, вот как он мне тогда сказал, так его и постоянно читаю. И это настолько... Я не знаю, мне кажется, что лучшего средства от уныния и печали нету. Вот почему-то вот как бы воспоминания о смерти, о плаче о грехах — оно рождает какое-то успокоение внутреннее и радость. И... Помните, как вот вы упомянули «Жития святых»? Ведь я в свое время удивился... Значит, один из тех, кто приезжал к преподобному Серафиму, значит, видел, что он в сенях стоит, этот гроб, и как преподобный Серафим, опершись на этот гроб, весело беседовал с приходящими. Вот это меня поразило. А вот оно так в христианской жизни — то есть, вот... Ведь это такой мистический процесс, духовный. С точки зрения светской, атеистической... Ну, и ты думаешь о смерти, о грехах, там, о негативе. Ну, и ты должен ходить такой, скажем так, мрачный и так далее, А практика духовной жизни показывает обратное — что почему-то покаяние и сокрушение о грехах приводит к радости. Вот. И вот мне поэтому всегда удивительно и несколько волнительно за, допустим... Я тоже знаю прихожан, которые наслушаются проповедей, там, про страдание, про грехи, вот и сами какие-то ходят — в общем, здоровые нормальные страдают и в мрачном виде... У меня такое ощущение, что что-то не то происходит, значит, покаяние как-то не так происходит, потому что оно должно рождать радость.

М. Борисова

— Настоятель храма Ризоположения в Леонове протоиерей Андрей Рахновский проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Мы ненадолго прервемся, вернемся к вам буквально через минуту, не переключайтесь.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. У микрофона марина Борисова, и наш сегодняшний гость — настоятель храма Ризоположения в Леонове протоиерей Андрей Рахновский. Мы говорим о памяти смертной и о том, что для нормального христианина это, скорее, позитивно. Но вот мы подошли к такому опасному предмету. Раз уж мы должны об этом помнить, то никто не может нам запретить думать о том, что же будет там. И вот тут мы сталкиваемся с двумя сценариями. Причем, один вполне опирается на святоотеческое предание и понятен, но он нам ужасно не нравится. Я имею в виду всё, что касается рассуждений о мытарствах. И есть альтернативный сценарий, который нам как раз очень нравится, это сценарий, что Господь по любви Своей к нам простит всех оптом, и всё будет замечательно. Те, кто нам рассказывает об этом сценарии, обычно ссылается на святителя Григория Нисского, и нам ужасно это нравится — всё, кроме одного: V Вселенский собор признал это ересью. И стоим мы, как витязь на распутье. С одной стороны, мысль о мытарствах нам ужасно неприятна, потому что да кто может их пройти? Читаем у святых отцов совершенно не духоподъемные мысли на эту тему, примеряем на себя и понимаем, что ничего нам не светит. А с другой стороны, то, что нам бы очень подошло, оказывается, опыт церковный отвергает.

Протоиерей А. Рахновский

— Ну да. Но на самом деле это не альтернатива из двух таких путей, о которых вы рассказали. Потому что такой вот... Если мы пытаемся сейчас провести такой аудит, откуда мы черапем свои сведения о православной религии? Ну, так вот, среднестатистический православный человек или даже священнослужитель, который там что-то читает, учился, там, и так далее? Вот. И окажется, что из всего православного предания это очень узкое горлышко из отдельных — в лучшем случае, в лучшем случае! — отдельных фрагментов из творений святых отцов некоторых, а в худшем случае, в пересказах где-то и просто в неких утверждениях кого-то. Потому что здесь уж давно... Если подходить к этому серьезно, как бы не популистически, то ситуация немножко сложнее — по той причине, что, с одной стороны, так вот, если про общие какие-то тенденции говорить, надо понимать, что учение о всеобщем восстановлении (или об апокастасисе) Оригена, оно было осуждено, как... оно было реципировано V Вселенским собором, но оно осуждено не на V Вселенском соборе, а на соборах, которые ему предшествовали. Ну, это сути, на самом деле, не меняет. Проблема в том, что в мировоззрении Оригена всеобщее спасение мыслилось им в рамках, во-первых, очень жесткой привязки к такому античному философскому мировоззрению. То есть, это абсолютно было ну очень плохо отфильтровано от, в общем-то, языческих представлений, которых... частично вот Ориген не смог в своем творчестве это преодолеть. И поэтому процесс вот этого всеобщего спасения — он выглядел, скажем так, как некая небесная механика — все разлетелись в сторону, а потом, значит, центростремительные силы, значит, все опять собрались. И здесь без вариантов. И это действительно в очень серьезное противоречие вступает с какими-то такими основополагающими моментами православного богословия, а именно с учением о свободе воли. Вот. Что, как отец Георгий Флоровский в свое время сказал, «без учения о вечности мучений невозможен никакой серьезный разговор о свободе воли». Почему? Потому что иначе это какая-то игра получается. То есть, есть свобода воли — увы, больная, плохая, да? Но мы можем себе представить, что кто-то вот не захочет быть с Богом. Как ты его заставишь это сделать, да? То есть, вот механическим образом ты его в Царство Божие не поместишь. И поэтому святые отцы, которые делают на этом акцент, которые абсолютно правильно, в том числе, и с педагогической стороны... Потому что нам сейчас скажи, что все спасутся, мы вообще трудиться перестанем, да? Хотя здесь не только педагогика. Я подчеркиваю это — с нами не играют. Действительно, это такой выбор фундаментальный, и он очень для человека может быть трагический и печальный. Вот. Но вот есть вариант учения о всеобщем спасении — я сейчас специально очень грубо это так назвал, хотя это не учение о всеобщем спасении совсем, — не оригенистский. И не как, кстати, у Григория Нисского, который, надо сказать... Я вот, честно, подробно не изучал вот эту сторону его учения, но, вроде как, он не придерживался этого в конце своей жизни. То есть, у Григория Нисского вот это учение, вот как бы влияние оригенизма — это был проходной момент. Поэтому не надо это ему приписывать, прямо вот это тоже как бы уже совсем правильно. Но преподобный Исаак Сирин в своих рассуждениях... У него есть одна из глав его сочинений, которая называется «Созерцание геенны», созерцание вечных мучений. И вот он — почувствуйте, как это отличается от того, что утверждал Ориген. Это кардинальное отличие. Он говорит, что Господь — Спаситель. И он делает такое осторожное предположение: не придумает ли Господь какого-то способа спасения для тех, кто вот сейчас вот, в нынешний момент, этим спасением не воспользовался. Вот. «Господь когда-то — это его слова — смерть человека обратил во благо, во спасение человеку (то, о чем мы в начале передачи с вами говорили), — не обратит ли он вот эти мучения геенны в спасение человека, в некое... в то, что это каким-то образом повлияет на свободное решение человека быть с Богом?» Тот скажет: а как же, окажись ты в геенне, разве не захочешь ты автоматически быть с Богом? Нет, так это не работает. То есть, в этом-то и парадокс вечности мучений, что ты мучения испытываешь, но для тебя вариант быть с Богом — не вариант спасения. Почему? Потому что само мучение воспроизводится действием на тебя Божественной любви, ты ее перенести не можешь, эту Божественную любовь, и поэтому ты невероятно страдаешь и мучаешься. Понимаете, вот тут такая вот ловушка происходит. И вот преподобный Исаак вот такое высказывает. Может быть, Господь... Хотя он оговаривается, что «я никому бы не пожелал иметь этот опыт геенны даже хоть на какое-то время, потому что он невероятно страшен», потому что опыт геенны — это прямое как раз отвержение Бога, присутствия Которого ты не переносишь, а вернее, переносишь как страдание, а не как любовь, и радость, и блаженство. Поэтому, действительно, упрощать здесь нельзя. То есть, эти мучения как бы реальны, и мы можем встать перед фактом и такого трагического человеческого выбора. Но принять во внимание вот эти размышления, вот эти созерцания преподобного Исаака, вот это то, что можно назвать — опять-таки, очень грубо — не оригенистским, а таким святоотеческим учением о всеобщем спасении. Ну, мы понимаем с вами, что здесь нет речи о всеобщем спасении — это некое вот такое вот... то, что я сказал «третий путь». Вот то, как... Если то, что, как это пишет Ориген, оно, конечно, неприемлемо абсолютно и осуждено, как вы справедливо сказали, то то, в какой форме это говорит преподобный Исаак, это абсолютно приемлемо и никоим образом не противоречит православному преданию.

М. Борисова

— То есть, насколько я понимаю, если человек не покаялся (ну, не произнес какую-то формулу покаянную, а внутри себя не почувствовал, что он вот что-то, какую-то болезненную свою суть отвергает, она ему противна, он от нее отрекается), если этого в нем не произошло до смерти, то оно уже и не произойдет?

Протоиерей А. Рахновский

— Не знаю.

М. Борисова

— Но я просто... Если отойти от...

Протоиерей А. Рахновский

— Я прошу прощения, важный момент: вечные мучения — это мучения уже с телом, души и тела после воскресения. Вот. Поэтому душа вот то состояние, которое сейчас, после смерти, душа изменить не может, в силу раздробленности человеческой ипостаси, в силу лишенности тела. Но в вечных мучениях, после Второго Пришествия человек уже будет уже в своем, скажем так, целостном виде воспринимать либо воздаяние за то добро, либо воздаяние за зло. Вот. Поэтому здесь я бы так не утверждал категорично о невозможности какого-то изменения. Извините, просто важное уточнение.

М. Борисова

— Но просто если отойти от высокого богословия и взять какой-то более понятный нам пример... Вот был такой фильм, по-моему, в конце 90-х или начале 2000-х появившийся, фильм Тодоровского «Страна глухих». И там такая абсолютно житейская фабула — есть девушка, которая любит молодого человека. Молодой человек — игроман. Неоднократные ее попытки с риском для своей жизни спасти его, достать деньги, чтобы он расплатился со своими кредиторами и начал какую-то новую жизнь, натыкаются на то, что он отторгает эту помощь, она его мучает. Она... В результате она очередной раз его прощает — она прощает ему всё. И она очередной раз прощает какое-то его предательство, и он уходит, он говорит: «Я не могу больше. Оставь уже меня, не надо меня спасать». Вот это, мне кажется, чем-то похоже на рассуждения святых отцов о том, что с нами происходит.

Протоиерей А. Рахновский

— Это не просто похоже — это вот как бы самая точная метафора вот этого. То есть, абсолютно иррациональным образом человек отвергает нежную, сострадательную любовь и выбирает какой-то ад вот в виде вот этого... Прекрасный вот этот фильм, на который вы сослались, это прекрасная метафора. Я вам более того скажу: мне один человек на фоне своего семейного конфликта сказал про жену: «Лучше бы она меня не любила, я б так не мучился». (Смеется.) То есть, действительно, это какой-то глубоко, причем, сознательный со стороны человека выбор, такое состояние, когда благие вещи абсолютно переживаются человеком как мучения. Это даже нельзя назвать метафорой — вы знаете, это прямо... Это просто то же самое, только на немножечко другом уровне. Просто с Богом это вот в уровне более глобальном.

М. Борисова

— Настоятель храма Ризоположения в Леонове протоиерей Андрей Рахновский проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер», и мы говорим о памяти смертной — предмете для нас темном и не очень постижимом. Ну вот что касается другого сценария, который нам предлагается для размышления — это прохождение этих вот мытарств, которые должны, как через сито, просеять нашу прошедшую жизнь... Вот я позволю себе цитату Блаженного Иеронима Стридонского — он как раз об этом пишет: «Допустим, для меня эта лестница состоит из пятнадцати ступеней, и я дошел до четырнадцатой. Но если не достигну пятнадцатой, то что мне пользы, что дошел я до четырнадцатой? Если же дойду до пятнадцатой и упаду, то бóльшее восхождение станет для меня и бóльшим падением». То есть, переводя это на вульгарный, повседневный язык, «повсюду засада».

Протоиерей А. Рахновский

— Нет, все-таки преподобный Иоанн Кассиан здесь говорит не о мытарствах, а о лестнице добродетелей, вот. И как бы идея его высказывания такая — что... Ну, это, получается, какая-то относительная шкала, понимаете, да? То есть, вот для подвижника страданием является даже не падение, а невозможность достичь и идти дальше, да? А что касается мытарств, я бы здесь тоже бы как бы говорил очень аккуратно. Потому что, вне всякого сомнения, есть у нас учение о частном суде после смерти. Не всеобщем, эсхатологическом, а частном суде Божьем. Это то, чего нужно придерживаться. Но вот эта вся детализация в виде того, что демоны что-то предъявляют человеку, — ну, что-то, каких-то элементов здесь не хватает. То есть, недаром, допустим, тот же святитель Филарет Дроздов достаточно критически об этом высказывался в своих письмах, но так вот осторожно. Потому что все-таки это такой эпизод из апокрифического жития преподобного Василия. Ну, вот этот эпизод с блаженной Феодорой... Тут, понимаете, суть не меняется — то есть, нас ждет испытание наших дел после нашей как бы смерти, да? Вот. Мне все-таки бы хотелось, чтобы это испытание исходило от Господа Иисуса Христа, а не от каких-то там демонов, которых — которых! — Господь Сам будет судить и повергнет их в мучения, да? Но тут я бы вот... нет у меня смелости тут рассуждать, правда — уж очень такой предмет таинственный и вот...

М. Борисова

— Вот как раз мы подошли к тому, о чем мне особенно хотелось бы поговорить — о нашем отношении к тайнам. Вот все-таки Господь так премудро всё устроил, что тайн очень много. Но наш пытливый лукавый ум все время хочет эти тайны разгадать. Так вот память смертная подразумевает стремление приподнять покров тайны над смертью, или же это что-то принципиально другое?

Протоиерей А. Рахновский

— Знаете, в той мере, в какой это необходимо для спасения, а не для любопытства. Вы знаете, не так давно я беседовал с человеком, который... со взрослым человеком, который готовился к таинству крещения. Очень долго. Как бы мы с ним встречались. Слава Богу, он уже таинство крещения принял, это состоялось, но этому предшествовало несколько месяцев наших встреч, бесед, чтения Евангелий, чтения святых отцов и так далее — благо, что человек попался, готовый, понимаете, вот действительно изучать православную веру. Он человек весьма образованный, ученый, прямо работающий хоть в прикладной сфере, но в сфере науки, причем, он физик. И вот интересно, мне было от него очень интересно услышать — когда мы обсуждали очередную, скажем так, книгу богословскую, ему было очень приятно увидеть, что в этой книге богослов говорит: «Вот здесь вот мы не знаем, как это». То есть, он в этом увидел аналогию с настоящей наукой — что мы не боимся сказать, что мы не знаем. Потому что это тайна. Это не уход от мысли, не уход от ответа — это вот объективно так. Можно, конечно, придумать что-то интересное, вопрос — будет ли оно реальности соответствовать. Вот мне прямо так на душе стало как бы, ну, приятно, что вот нашелся человек, который вот эту вот христианскую отсылку к тайне — он оценил, как акт честности и требовательности к собственной мысли.

М. Борисова

— Но почему так вот притягательно все-таки такое готическое, что ли, мировосприятие? Вот мы приходим в храм — очень часто, если храм не закрывался при советской власти, если остались росписи старые, вот на западной стене видим картину Страшного Суда, иногда чрезвычайно подробную, как комиксы. И просто вот так и тянет подойти и внимательно порассматривать эти картинки, в особенности, те, которые с лестницы падают.

Протоиерей А. Рахновский

— Да, да, да, да.

М. Борисова

— Вот это вот очень интересно всё, занимает наше внимание. Какое-то странное отношение к смерти — не такое, как вот при воспоминании о Серафиме Саровском и подвижниках его склада, а вот наше, человеческое. Вот эти рассказы какие-то такие сомнительные из апокрифов — вот они привлекают. Вот эти картинки на иконах вот тянет посмотреть. И фантазия человеческая вокруг этого, в особенности, в искусстве, много веков находит пищу себе. И это бесконечно интересный сюжет, который нас привлекает. Ну вот по Пушкину — «всё-всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья». (Смеется.) Что это за болезнь какая-то? И насколько она вредит нашему христианскому устройству внутреннему?

Протоиерей А. Рахновский

— Нет, конечно, тоже так, чтобы выдержать баланс, ну, как бы я не стал бы так критиковать вот то, что вы как бы сказали, ну, то, что мы сейчас описываем. Почему? Потому что проблема не в том, что кто-то изобразил, там, с какими-то подробностями, как там кого-то сатана пережевывает, кто-то там падает, горит, эти праведники стоят, да? Потому что и такому переживанию есть место. Потому что как-то нужно достучаться до самой черствой души. Потому что тоже как бы, ну, так всё представлять в розовых таких тонах, это тоже, то есть... Это не игра, это не шоу — это вот, увы, какая-то очень серьезная реальность, вот. Просто выразить-то её сложно, поэтому мы в нашем человеческом языке постоянно прибегаем к каким-то акцентам. Вот то мы сейчас вот то про это, то про это, то про это, то про это... Очень важно просто не ограничиваться, не уходить в некий узкий туннель, что «вот только так», «вот это только об этом». Да, оно и об этом, но и о другом тоже. И помните, как вот... Это, правда, стихотворное переложение стихов армянского монаха Григора Нарекаци средневекового, но, тем не менее, вот как звучит — и такому переживанию есть место: «Я знаю, будет Божий Суд (или Страшный Суд), и на Суде нас обличат во многом. Но этот Суд — не есть ли встреча с Богом? Где этот Суд? Я поспешу туда».

М. Борисова

— Ну в вашей пастырской практике... Вот приходит к вам человек на Страстной Седмице и говорит: «Батюшка, у меня проблема — я не могу думать о смерти, это размышление повергает меня в такой ужас, что я как парализованный дальше уже, кроме этих мыслей ничего не могу ни делать, ни молиться толком, ничего». Вот что вы посоветуете человеку в таком устроении внутреннем?

Протоиерей А. Рахновский

— Ну, здесь, конечно, советом не обойдешься. Потому что когда для человека какая-то тема невыносима — ну, понятно, есть темы такие тяжелые, — это же говорит о том, что человеку какого-то не хватает, в общем-то, духовного запаса, там, ресурса — не знаю, духовного, душевного, интеллектуального, — чтобы это вынести, перенести. Потому что, в принципе, человек в таком, ну, полноценном, здоровом состоянии способен размышлять об этих вещах, не саморазрушаясь. Значит, тут проблема не в том, что он о смерти он думать не может. Как вот мне один человек недавно сказал, что утекает вот его, скажем так, жизненная сила через что-то другое. И это ему не даёт возможности здоровым образом это осмыслить. А человек должен это осмыслять. Поэтому здесь проблема более серьёзная. Тут надо выяснять, а почему, что такое, что у тебя такой упадок, не знаю, там, духовных сил, моральных сил, что для тебя эти темы вот так вот невыносимы. А эти темы должны быть.

М. Борисова

— Но эти темы невыносимы, к несчастью, для очень многих наших близких. И я думаю, что среди наших радиослушателей есть люди, которые становились перед достаточно трудным внутренним выбором, когда близкие заболевали вот болезнью к смерти, а зная их характер, зная их темперамент, было понятно, что мысль об этом, если им передать реальный диагноз, приведёт к тому, что для них ад начнётся ещё при этой жизни. То есть, вот для них переживание смертное будет тем, что сделает адом их последние дни на земле. То есть, мы так думаем. Мы знаем их хорошо, мы прожили с ними всю жизнь. И мы берём на себя такую смелость — мы им говорим неправду. Мы говорим, что, там, вместо, там, рака — язва, там, ещё что-то. Ну, такая вполне житейская ситуация.

И дальше мы подходим с ними вот... Мы держим их за руку, мы подходим к этому рубежу. И на этом рубеже человек всё равно понимает, что происходит. Но вот что нам делать в такой ситуации? Все-таки говорить человеку, что его ждёт? Но это может продлиться несколько дней, а может продлиться, там, может быть, не один год. Что правильно в этой ситуации, или что неправильно — с точки зрения нашего участия во включении нашего близкого в эту смертную память?

Протоиерей А. Рахновский

— Простых решений здесь нету. То есть, нужно сделать так... То есть, однозначно, человек должен знать правду и подготовиться к встрече со своим Создателем, Творцом. Вот. Но нужно подумать, как человеку, скажем так... как его укрепить, чтобы он смог это перенести.

М. Борисова

— А как это можно?

Протоиерей А. Рахновский

— Тут несколько моментов. Во-первых, это обязательно церковные таинства — покаяние, причащение и любовь и забота родственников. Вот. Это необходимое условие, чтобы человек смог перенести как бы неприятное для него известие. Но вы правильно сказали, что человек-то, в принципе, знает это, да, понимает, на самом деле, что происходит. Ну, а как? Вы понимаете, вот что от этих последних дней или часов жизни может зависеть вечность? Мы с вами об этом говорили. И здесь вот, ну, уж очень осторожничать и «ой, как бы вот не узнал, как бы у него настроение не испортилось, там» (хотя вы не об испорченном настроении говорили, я прекрасно понимаю, а гораздо о более таких тяжелых как бы последствиях). Я считаю, что всё равно нужна правда, потому что как бы с нас Господь-то не спросил: «Ну почему ж ты?..», и он нам потом не сказал: «Ну почему ты не сказал мне, чтобы я хоть, понимая это, произнес перед Господом несколько раз „прости меня“? Это бы коренным образом изменило всю мою участь». Но всё равно, вот всё равно — мы говорили о силах, о ресурсах, как человек это может пережить. Для нас вот этот неисчерпаемый ресурс — это благодать Христова Воскресения. Потому что всё равно, какая бы трагичная смерть ни была, что бы ни произошло, мы знаем, что Господь придёт, что будет всеобщее воскресение телесное, Господь подарит нам всем жизнь. Давайте постараемся, чтобы вот эта жизнь наша вечная в теле была нам в радость.

М. Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу. Настоятель храма Ризоположения в Леонове протоиерей Андрей Рахновский провёл с нами сегодня этот «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова. До свидания, до новых встреч.

Протоиерей А. Рахновский

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «8-е воскресенье по Пятидесятнице». Протоиерей Максим Первозванский
• «Как выбрать спутника жизни?» Протоиерей Константин Харитонов
• «Православие и светская этика». Священник Стефан Домусчи

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов