«Ярослав Васильевич Смеляков». Сергей Арутюнов

Гостем программы «Исторический час» был доцент Литературного института имени А.М. Горького Сергей Арутюнов.

Разговор шел о творчестве и непростой судьбе поэта Ярослава Васильевича Смелякова, участвовавшего в Великой Отечественной войне, прошедшего плен, заключения и ссылки.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача Исторический час. С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный православный поэт Сергей Сергеевич Арутюнов, по совместительству чудесный знаток русской литературы классического периода и в равной мере периода советского. Сегодня мы с его помощью погрузимся в одну очень странную судьбу. Судьбу знаменитого советского поэта Ярослава Смелякова. Вы, конечно, помните, дорогие радиослушатели, что в начале каждой передачи я прошу нарисовать что-то вроде визитной карточки исторического деятеля, правителя, полководца, поэта. И тут мы с Сергеем Сергеевичем будем сейчас соревноваться. С моей точки зрения визитная карточка Смелякова состоит в том, что он простой русский человек, которого никто не мог понять адекватно. Простота его была загадочна. Рабочий человек, который никогда ничего странного, никогда ничего мистического, двоящегося не говорил, всегда был за советскую власть, но просто позволял себе говорить с легкой ухмылкой, чуть-чуть добавлял юмора. За этот юмор он на протяжении своей жизни сидел 4 раза, пролетарий, советский поэт, абсолютно лояльный к власти. Надо было улыбаться осторожней. Ну, а теперь ваш черед, Сергей Сергеевич.

Сергей Арутюнов

— Действительно, кто такой Ярослав Васильевич Смеляков?

Дмитрий Володихин

— Это визитная карточка.

Сергей Арутюнов

— Визитная карточка — поэт и вечный заключенный, буквально вечный. Я даже отчаялся подсчитать годы, когда он был на свободе, когда он успел получить Государственную премию СССР. Это было в далеком от его рождения, но не таком уж далеком 67-м году, ровно за пять лет до его кончины.

Дмитрий Володихин

— В возрасте 55-ти.

Сергей Арутюнов

— Да, в возрасте 55-ти. Он 12-го года рождения, родился он на Украине в Луцке в семье простого железнодорожного рабочего. Не получал он никакого высшего образования, никаких университетов, институтов он просто не заканчивал, он всю жизнь был сыном своего отца, железнодорожного рабочего, и всю жизнь он сидел по любым поводам.

Дмитрий Володихин

— Мало того, и сам был рабочим.

Сергей Арутюнов

— Сам он рабочий, да, всю жизнь, будучи и заключенным и не заключенным, он работал руками.

Дмитрий Володихин

— Он был типографщик, причем, на самой вредной из типографских работ, он был наборщиком.

Сергей Арутюнов

— Это ужасная штуковина, поскольку если знать технологию тех типографий, это не просто работа с рамой печатной, это шрифт, это краска типографская.

Дмитрий Володихин

— Это свинец.

Сергей Арутюнов

— Это свинец, прежде всего, который въедается и превращает типографского рабочего уже через пять-семь лет в мужчину в возрасте.

Дмитрий Володихин

— Сергей Сергеевич, может ему повезло, что его сажали?

Сергей Арутюнов

— Его сажали, я считаю, просто затем, чтобы он не отравился окончательно этим свинцом.

Дмитрий Володихин

— Да он там хорошо проморозился, проснежился.

Сергей Арутюнов

— Прочистил легкие в горных закрытках.

Дмитрий Володихин

— Здоровье-то и вернулось.

Сергей Арутюнов

— Может быть. В конце концов, хуже типографии ничего у нас нет. У нас даже лучше работать с углем и получать в легкие силикоз.

Дмитрий Володихин

— Но не быть все-таки у расстрельной стенки. Вот собственно, начнем с того, что человек жил-был, не предполагая сделаться сколько-нибудь значительной фигурой, но и совершенно не рассчитывая на какой-нибудь конфликт с властью. Он революцию-то видел маленьким мальчиком.

Сергей Арутюнов

— Ну, пять лет, о чем тут говорить.

Дмитрий Володихин

— Он не успел составить никакого представления.

Сергей Арутюнов

— Да ну, конечно. Где-то на Украине, там же перекатывались войска друг через друга, 3-4 раза на дню власть менялась. Что он там вообще видел? А когда в него попадает молния неустройства, по детству. Мы же помним, как писали дети войны Великой Отечественной, эта молния, раз попав в человека, потом заставляла в 70-80-е, частично даже в 90-е переживать и переживать этот ужас, когда не на что опереться. Когда вместо жизни стена горелых кирпичей. Это попало в него чрезвычайно рано. Он не оставил каких-то обширных мемуаров, дневников, неизвестно, какие в него впечатления попали тогда там.

Дмитрий Володихин

— Вообще довольно мало известно про его детство и отрочество.

Сергей Арутюнов

— Да. Там никто не бегал за ним в качестве биографа, никто не был его секретарем. Еще не хватало, у сидельца и секретарь. Не богат, но знатен и знаменит в русской поэзии тем, что напевность его не меньше, чем у Алексея Фатьянова, например, строки которого западали в народную душу сразу и навсегда. Всего-то окончив семь классов и потом попав в фабрично-заводскую школу, ФЗШ, полиграфическая там была.

Дмитрий Володихин

— Их называли хорошо — фабзайцы.

Сергей Арутюнов

— Фабзайцы, да. Вот такой фабзаяц поступает после этой полиграфической фабрично-заводской школы в типографию и работает он там мирно всего три года. Три года мира человека, который спокойно отдает свои таланты советской власти. Но случается странное, в 34-м году убивают Сергея Мироновича Кирова, мальчика из Уржума.

Дмитрий Володихин

— И в этом же году основывается, открывается Союз писателей.

Сергей Арутюнов

— Да, вот например. Но Киров убит, и непонятно, каким образом приплетают в этот заговор несчастного Ярослава Васильевича, он получает свой первый срок три года.

Дмитрий Володихин

— Но там, наверное, что-нибудь сказал с улыбкой. Он к тому времени уже был поэтом или как? Он же уже начал публиковать.

Сергей Арутюнов

— Он был поэтом. Он принес свои стихи в редакцию. А так как в советское время все редакции сидели рядом — жилищный кризис — он несет свои стихи в молодежный журнал под названием «Рост».

Дмитрий Володихин

— Который сейчас никто не знает.

Сергей Арутюнов

— Никто не знает молодежный журнал «Рост». Но случайно он перепутывает двери, человек простой, улыбчивый и попадает он в журнал «Октябрь», выше которого мало что было тогда. И открывает ему дверь в редакцию не кто иной, как его кумир Михаил Светлов.

Дмитрий Володихин

— «Гренада, Гренада, Гренада моя».

Сергей Арутюнов

— И начинается литературная судьба. Вот так, один поэт мог открыть другому не просто дверь в редакцию, а путь в литературу большую. Какие-то строки его безудержно светлые, как и всё его творчество, пронизанные весенними, летними лучами, всё зеленовато-золотистого оттенка, всё это попадает в печать.

Дмитрий Володихин

— Посмотрите внимательно, 1912-го года рождения он, в общем-то, впервые попал под раздачу в достаточно нежном возрасте, ему 22. До 22-х он просто окончил...

Сергей Арутюнов

— Семилетку и вот эту школу.

Дмитрий Володихин

— И побыл поэтом на копеечку, я бы даже сказал, на полушечку. Первая публикация, едва заметная фигура. Казалось бы, что он такое, для советской власти человек абсолютно лояльный? Может быть, здесь есть какая-то загадка, чего-то мы не знаем о нем?

Сергей Арутюнов

— Слушайте, ну, сущий мальчик. Я понимаю, что типографского рабочего могли взять за шкирку и засадить потому, что он по ночам, например, отпечатывал, как Шаламов попал мальчиком, завещание Ленина. Это тогда было, как Достоевский письмо Белинского зачитал и получил сперва высшую меру, потом замененную на долгую каторгу. Ну, понятно. Он что, в своей типографии по ночам что-то набирал не то? Каким образом 22-хлетний человек...

Дмитрий Володихин

— Но и Киров-то здесь причем?

Сергей Арутюнов

— Я не понимаю, это что-то абсолютно странное. Как Георгий Жженов ехал в поезде на Дальний Восток, там были какие-то американцы, перемолвились парой слов, потом случайно столкнулись в Москве еще раз — шпион, 17 лет. У Смелякова эта история с Кировым, конечно же, очень странна. Это действительно было преддверие довольно больших чисток. Он дружил с Павлом Васильевым.

Дмитрий Володихин

— И, кажется, с Корниловым.

Сергей Арутюнов

— С Корниловым, да, их вообще расстреляли. А еще был сбор, это по делу, помните, всякие фантастические наименования, какая-то русская фашистская партия, какие-то беляки, укрывающиеся шпионы. В общем, начали большими граблями ходить по этому сообществу. Но членом Союза писателей СССР он успел стать в 22.

Дмитрий Володихин

— Значит, все-таки несколько его публикаций привлекли внимание. А что касается Корнилова, это был известный песенник.

Сергей Арутюнов

— Да, «Песня о встречном».

Дмитрий Володихин

— Что ж ты не рада...

Сергей Арутюнов

— «Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?» Эту песню пела вся страна, это не помешало человека взять и расстрелять.

Дмитрий Володихин

— Может быть, дело в том, что Ярослав Смеляков, сам еще начиная свой путь в литературе, просто постоял рядом с крупными фигурами?

Сергей Арутюнов

— Бог его знает, отрекался, не отрекался, я думаю, что не отрекался ни от кого. Это были люди, с которыми он ходил. А мальчика трудно сломать какими-то даже жесткими условиями.

Дмитрий Володихин

— Я не к тому, просто следствие посмотрело на окружение известных людей, а вон еще и Смеляков, давайте его сюда.

Сергей Арутюнов

— Приговор, надо сказать, для тех лет мягок, три года — это три года. После освобождения его тоже не хоронят запретом на 101-й километр, какие-то поражения гражданских прав, я не помню, существовало ли тогда. После войны уже точно существовало этот институт. Поражение в гражданских правах называлось намордник, пять лет поражения, не имеешь права голосовать, еще что-то.

Дмитрий Володихин

— Было дело.

Сергей Арутюнов

— В общем три года это сущее ничего. Вот он отбывает.

Дмитрий Володихин

— Еще раз, хронология. В 1934-м году только-только рождается Союз писателей.

Сергей Арутюнов

— Он вступает туда.

Дмитрий Володихин

— И в один момент убахивается под следствие и три года сидит до 37-го. Здесь получается парадоксально, расстреливают кучу народа в 37-м, а он выходит из заключения.

Сергей Арутюнов

— А он выходит и становится ответственным секретарем газеты «Дзержинец» Люберецкой. Это неподалеку от Москвы, он волен приезжать сюда и заниматься в тех же кружках, где он занимался. А что это были за кружки? При «Комсомольской правде», в журнале «Огонек», в крупнейших органах. Я думаю, он посещал и литинститут, тогда уже открывшийся, и что-нибудь. То есть это человек, который находится на активной работе литературной.

Дмитрий Володихин

— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача Исторический час. С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях глава литературного портала, замечательный православный поэт и член целого ряда жюри литературных премий Сергей Сергеевич Арутюнов. Мы с ним пытаемся разобраться в хитросплетениях судьбы Ярослава Васильевича Смелякова, поэта, который как бы ни в чем не виноват, который был к советской власти лоялен, социально близок. Но, видимо, то стоял слишком близко к большим людям, то улыбался слишком непонятно для властей. Его, за то, что он стоит не там и улыбается не так, брали надолго. На этот раз повезло, три годы избыл. Давайте посмотрим на то, что получается. В 34-м году он начинал в литературе блестяще, несколько вещей, напечатанных в известном журнале.

Сергей Арутюнов

— «Октябрь».

Дмитрий Володихин

— Под патронажем известного поэта.

Сергей Арутюнов

— Михаила Светлого.

Дмитрий Володихин

— И он на подъеме. Его на несколько лет просто вышибли из седла. Когда он возвращается, вы правильно сказали, он присутствует в литературных кружках, он общается с литературной средой, находится на некоторой дистанции от самого ее ядра, московских всех посиделок, но недалеко. Ему даже позволяют заниматься литературной работой, хотя и на очень скромном посту. Дорогой литературный труженик, — говорят ему как будто власти, — если ты будешь знать свое место, то у тебя будет спокойная жизнь.

Сергей Арутюнов

— Дорогой советский пролетарий.

Дмитрий Володихин

— Дорогой советский пролетарий, который как бы еще немного поэт.

Сергей Арутюнов

— Моли Бога, что мы тебя не стрельнули под горячую руку. Через два года после освобождения он уже получает первый серьезный пост — ответственный инструктор секции прозы в Союзе писателей СССР. Там была довольно разветвленная сеть этих инструкторов, там были старшие, младшие, но это уже человек, через которого проходит вектор идеологического контроля.

Дмитрий Володихин

— Вот я сейчас заподозрю, а вы меня разубедите, конечно, если получится. Вот что я заподозрю. Он еще молодой парень.

Сергей Арутюнов

— Ну да, ему нет 30-ти.

Дмитрий Володихин

— Еще он не настолько известен в литературе, хотя постепенно набирает известность. Несмотря на три года лагеря, которые, вроде бы, на репутации должны поставить крест, он занимает довольно высокий пост. Почему это могло произойти? Я заподозрю вот что. В этот момент, вторая половина 30-х годов, достаточно много людей, которые занимаются литературой — поэтов, писателей, критиков, в особенности критиков — отправляют на лесоповал. Некоторых из них отправляют на тот свет. И стремительно освобождаются места в литературе, рекрутируется тот, кто все еще жив, вот это важно. Вы не думаете, что просто-напросто это была великолепная вакансия на том месте, где побывало несколько более известных мертвецов?

Сергей Арутюнов

— Я думаю, что да, освобождались довольно быстро эти места. Почему? Потому что после большой чистки оказывалось, что производство-то встает, и нужны специалисты хотя бы даже такого уровня и, тем более, такого рвения. Я думаю, что великолепная характеристика из лагеря была. Примерно я ее могу реконструировать так: парень наш, ведет себя нормально, на сговоры не идет, не поблатнел, исповедует то же, что и до.

Дмитрий Володихин

— Что и весь советский народ.

Сергей Арутюнов

— Да, что и весь советский народ, наш надежный парень.

Дмитрий Володихин

— Не при делах.

Сергей Арутюнов

— Руководство лагеря дало ему эту характеристику, она и помогла двигаться. Спросили друг у друга, может быть, перезвонились один разок или второй, и рекомендовали, и ничего.

Дмитрий Володихин

— На языке того времени это звучало примерно так: товарищи обменялись и сочли, что встал на путь исправления.

Сергей Арутюнов

— Абсолютно. Перековка удалась. А тем более что он не из каких не из буржуев.

Дмитрий Володихин

— Хорошо. Поговорили о его биографии, затронули немножечко его литературной деятельности. Сейчас, на мой взгляд, надо отнестись к этому более серьезно. Смеляков пришел в литературу на 4 года, он окажется под стражей через 4 года. Он кое-что успел, он успел сделать несколько строк, которые сделают его известным. У поэтов всё довольно своеобразно, можно писать всю свою жизнь и остаться никем, можно сделать 3-4 строчки и остаться поэтом. Но ты пойди, сделай эти 3-4 строчки.

Сергей Арутюнов

— Ой, вы меня сейчас погрузили в пучину, я думаю, а кто я. Эта тоскливая рефлексия всю жизнь, а где эти мои 3-4 строчки? И как-то отвлекся от темы. Ярослав Васильевич, дорогой, простите.

Дмитрий Володихин

— Молите Господа Бога, Он что-нибудь пришлет.

Сергей Арутюнов

— Наверное, с того света обязан просто для меня, несчастного, благо какое-то оказать мне.

Дмитрий Володихин

— Собственно, я о Боге, а не о Смелякове.

Сергей Арутюнов

— Да. В 40-м году он все же эту «Хорошую девочку Лиду» свою исполняет.

Дмитрий Володихин

— Давайте-ка напомним. Это действительно был успех.

Сергей Арутюнов

— Это то, что цитирует Шурик из фильма Гайдая, все подхватывают. Кстати говоря, другая хорошая девочка, с которой он готовится к экзаменам в ужасно сложном университете, они наперебой читают Смелякова в 60-х годах.

Дмитрий Володихин

— Артистка Селезнева, кажется мне.

Сергей Арутюнов

— Конечно, замечательная. Шурик, помните, как начинает: «Вдоль маленьких домиков белых акация душно цветет. Хорошая девочка Лида на улице Южной живет. Ее золотые косицы затянуты будто жгуты. По платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы. И вовсе, представьте, неплохо, что рыжий пройдоха апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ей утром постель» и так далее. «Хорошая девочка Лида. Да чем же она хороша?», тут они делают большие выпуски, стихотворение длинное. Но, как и «Песня о встречном» казненного Корнилова, ужасно передает она дух этой эпохи, умение человека радоваться, торжествовать при виде природы, при виде мира и при виде и даже предчувствии какой-то совершенно разлитой в воздухе безмятежности. Это удивительно. Помните, у Фатьянова, откуда у парня горькой судьбы военной этот восторг бытия? Этим советская поэзии и вошла, собственно, я считаю, в мировую литературу. Никаких даже близко аналогов в те годы в мировой культуре этому русскому оптимизму не было и не будет.

Дмитрий Володихин

— Давайте посмотрим на это дело с другой стороны. Когда мы обращаемся к 30-м, к 40-м отсюда из 21-го века, возникает ужасающее впечатление. Репрессии, большой террор, раскулачивание, разгул бандитизма после войны, сама война, отягощенная еще несколькими другими конфликтами, в частности, советско-финским, советско-японским, огромные потери, страшное количество искалеченных людей, страшное количество искалеченных судеб. Люди выходят из войны больными, раненными, контуженными, иногда повидавшими столько, что ум обратно не вправишь, в нем поселился ужас. Не думайте, что я цинично к этому отношусь, у меня родня воевала, она мне много чего понарассказала. Смысл в том, что а солнце-то светит, и каждый раз поздней весной девушки одеваются легко и на них приятно посмотреть. Как раз «Хорошая девочка Лида». Если поехать на море, то оно по-прежнему лазурное и по-прежнему барашки на волнах. Если почитать хорошую книжку, она по-прежнему подарит тебе радость чужого таланта. Если тебе повезло, и ты достал хорошую еду, она по-прежнему хороша, а если друзья тебя угостили вином, то это по-прежнему вино в компании друзей, отличное удовольствие для человека, который не сошел с ума еще пока и которому в этой жизни есть на что надеяться. Смеляков пережил лагерь, он смотрит на мир, видит солнце, видит девушек, видит, что есть перспектива, ему радостно, он своим душевным маем заражает других людей. Вот, может быть, за что его любили.

Сергей Арутюнов

— Да, живи да радуйся. Старики говорили, я же поздний ребенок своих родителей, а им это передалось от тех, кого я уже не застал в результате всех этих бесконечных революций и войн, живи да радуйся. Есть что поесть, есть крыша над головой, не ной. Они говорили так железно, потому что знали цену и горю, и печали, и радости слепящей. В 45-м году заканчивается война, Смеляков четыре года из нее проведет...

Дмитрий Володихин

— Расскажем об этом подробнее. Тем не менее, Смеляков попадет на фронт, что там будет, расскажем позже, но ему горечи придется похлебать вдоволь.

Сергей Арутюнов

— Да, ужас вообще.

Дмитрий Володихин

— В 45-м война заканчивается, он пишет.

Сергей Арутюнов

— Он пишет стихотворение «Милые красавицы России». Что за странная фантазия написать об этом после всего того, о чем мы расскажем чуть позже? Как это звучит.

«В буре электрического света умирает юная Джульетта.

Праздничные ярусы и ложи голосок Офелии тревожит.

В золотых и темно-синих блестках Золушка танцует на подмостках.

Наши сестры в полутемном зале, мы о вас еще не написали.

В блиндажах подземных, а не в сказке наши жены примеряли каски.

Не в садах Перро, а на Урале вы золою землю удобряли.

На носилках длинных под навесом умирали русские принцессы.

Возле, в государственной печали, тихо пулеметчики стояли.

Сняли бы бушлаты и шинели, старенькие туфельки надели.

Мы еще оденем вас шелками, плечи вам согреем соболями.

Мы построим вам дворцы большие, милые красавицы России.

Мы о вас напишем сочиненья, полные любви и удивленья».

Дмитрий Володихин

— А, наверное, люди счастливы были, прочитав такое стихотворение в 45-м.

Сергей Арутюнов

— Воздаяние, возврат этой любви бесконечной к ним, которые тоже на своих плечах всё это вынесли. Не только тыл, но и фронт.

Дмитрий Володихин

— Ведь это ужас что. Май 45-го, люди начинают возвращаться с войны, в голове что? Вот теперь заживем, теперь будет любовь, счастье, теперь будет работа, творчество, жизнь. Не зря тогда столько браков и столько детей было, потому что хотелось любить за годы, когда этого не было, и все знали, что, может быть, когда-нибудь опять это прервется. Дед мой говорил мне еще в 70-е: ты, давай, радуйся всему, потому что всё хорошо, пока нет войны. Эта фраза общая для целого поколения, наверное. Приходит Смеляков и говорит: Да, так и надо жить, так и надо чувствовать. Посмотрите, вы вернулись домой, вокруг голод, холод, всё разорено, всё убито авиабомбами, дома перекопаны какими-то укреплениями, разрушены танками, ваша родня мертва, ваши друзья мертвы, вы сами, допустим, вернулись без руки домой. Но всё будет, будет еще счастье для наших девочек, будут еще соболя, будут еще театры.

Сергей Арутюнов

— Большие дворцы.

Дмитрий Володихин

— Всё будет замечательно, вы верьте, наступает опять лето нашей жизни. Вот эта темень, несмотря на то, что видите вокруг себя, проходит и пройдет. Наполнитесь надеждой, наполнитесь радостью, говорит Смеляков. Да, умирали, да было страшно, да блиндажи, да вши, да каски, да пепел. Но ничего, сейчас всё будет как надо.

Сергей Арутюнов

— «Опять начинается сказка» называется его стихотворение. Я бы хотел процитировать его, потому что это безудержная вера, за нее, за эту веру его и полюбили. Послушайте.

«Свечение капель и пляска.

Открытое ночью окно.

Опять начинается сказка

на улице, возле кино.

Не та, что придумана где-то,

а та, что течет надо мной,

сопутствует мраку и свету,

в пыли существует земной.

Есть милая тайна обмана,

журчащее есть волшебство

в струе городского фонтана,

в цветных превращеньях его.

Я, право, не знаю, откуда

свергаются тучи, гудя,

когда совершается чудо

шумящего в листьях дождя.

Как чаша содружества — брагой,

московская ночь до окна

наполнена темною влагой,

мерцанием капель полна.

Мне снова сегодня семнадцать.

По улицам детства бродя,

мне нравится петь и смеяться

под зыбкою кровлей дождя.

Я вновь осенен благодатью

и встречу сегодня впотьмах

принцессу в коротеньком платье

с короной дождя в волосах».

Дмитрий Володихин

— Ну, прекрасно.

Сергей Арутюнов

— Прекрасно, по-моему.

Дмитрий Володихин

— А теперь ненадолго придется нам погрузиться в то, из чего эта вера людей вынимала. Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио. Да, вы, в общем-то, слышали только что, какое у нас радио, с нами Ярослав Смеляков. Это Радио ВЕРА. В эфире передача Исторический час. С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Мы беседуем о замечательном поэте Ярославе Васильевиче Смелякове, русском, который вечно был виноват, вечно был талантлив. Беседуем мы с Сергеем Сергеевичем Арутюновым, замечательным православным поэтом, главой литературного портала «Правчтение». Мы ненадолго, буквально на минуту, уходим из эфира, чтобы вскоре вновь продолжить нашу беседу.

Дмитрий Володихин

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача Исторический час. С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Мы рассказываем о трудной судьбе русского поэта, который всё выдержал, но голос свой сохранил, о судьбе поэта Ярослава Смелякова. Разговариваем мы с замечательным современным поэтом Сергеем Сергеевичем Арутюновым. Давайте поговорим вот о чем. 41-й, в судьбе Смелякова произошла беда. Пошел он, насколько я помню, простым солдатом...

Сергей Арутюнов

— Рядовым.

Дмитрий Володихин

— ...рядовым на фронт, на Север. Те, кто пишет его биографию, особенно популярные, сетевые очерки, часто пишут, что он попал в плен во время советско-финской войны. Нет, он попал к финнам, но в первый год Великой Отечественной, потому что на севере, в Карелии, приходилось воевать с финнами.

Сергей Арутюнов

— Он с июня по ноябрь воюет, окружение, плен. Когда, вы думаете, он вернулся?

Дмитрий Володихин

— А я вам скажу когда. Тут чуть-чуть информация. Смелякову повезло в одном, что это Финляндия, а не Германия, что это не те ужасающие газовые душегубки, не концентрационные лагеря смерти. Он находится у финнов. Тоже не сахар, плен всегда не сахар, это штука, которая превращает людей в живые скелеты. В 44-м году Финляндия завершает войну в составе гитлеровской коалиции и вступает в антигитлеровскую коалицию.

Сергей Арутюнов

— Блестящий ход.

Дмитрий Володихин

— Замечательный. Надо просто-напросто поздравить правителей Финляндии с мудрым взвешенным решением.

Сергей Арутюнов

— Я думаю, что именно тем, что Смеляков остался жив в этом лагере, Финляндия как-то оправдала свое существование, а не полное раскатывание.

Дмитрий Володихин

— Я согласен. В 45-м для Финляндии Вторая мировая война заканчивается в лагере победителей, финны тоже победили Гитлера, хотя большую часть войны воевали за него. Для нас важно, что перешли они с одной стороны на другую в 44-м, значит, для Смелякова есть возможность вернуться домой.

Сергей Арутюнов

— О, да, он возвращается домой и тут же попадает в город, который тогда называется Сталиногорск. Это Новомосковск Тульской области, просто на границе. Это, кстати говоря, шахтерский город, я просто знаю, там родился и вырос один из значимых для меня писателей уже нового времени. Не будем сейчас о нем. Новомосковск Тульской области — это шахтерский городок. Там находится тогда проверочно-фильтрационный лагерь, где Ярослав Васильевич проводит несколько лет, его проверяют, тягают тех, кто был с ним, и проверяют, как он себя вел в плену у финнов.

Дмитрий Володихин

— Давайте, об этом подробнее, как можно подробнее, потому что далеко не все наши радиослушатели понимают, что такое реальность фильтрационного лагеря.

Сергей Арутюнов

— ПФЛ, да.

Дмитрий Володихин

— Да, это ведь по сути дела тоже заключение.

Сергей Арутюнов

— Полное.

Дмитрий Володихин

— И притом заключение не ласковое, к людям не относятся как к тем, кто не виноват. К людям относятся как к тем, кто недорасследован. Отпускают их с сожалением, не дорасследовали, не добрались до вашей вины, но, может быть, потом еще разберемся.

Сергей Арутюнов

— Разберемся, разберемся. Так как расследование — дело многотрудное, спешить не стоит, лучше перебдеть, чем недобдеть. Направляют человека на шахту без погон, без всяких знаков различия и в шахту его, пожалуйста, номер 19. Любители Ярослава Васильевича могут посетить, может быть, до сих пор она там существует где-то. По крайней мере, место могут показать, где этот глубокий вход в землю.

Дмитрий Володихин

— Что копали-то там, уголек?

Сергей Арутюнов

— Уголек, конечно. Новомосковск это угольный город, трест Красноармейскуголь, тресту эта шахта принадлежит, находилась она в районе шахтерского поселка «13-й километр». Такой безымянный поселок.

Дмитрий Володихин

— Позднее переименовали в Задонье или Задонск.

Сергей Арутюнов

— Северо-Задонск, потом город Донской. Это Тульская область. Копали они уголек. Это наши глубокие шахты для снабжения Москвы, тогда еще очень много углем топили, и ближайших областей. Хватало уголька, честно говоря. Был большой железнодорожный узел, там грузили и рассылали по всем городам и весям. Кого Кузбасс, кого Донбасс. Донбасс только восстанавливался после страшной беды, так что на Новомосковск были огромные надежды возложены.

Дмитрий Володихин

— Давайте теперь прикинем. Человек воевал полгода, даже меньше, попал в плен, в котором отсидел три года в несахарной обстановке.

Сергей Арутюнов

— Нет, нет.

Дмитрий Володихин

— Вернулся домой, сел в лагерь, не самый страшный, на лесоповале где-нибудь под Магаданом, но в общем-то очень неприятный, и сел на тяжелейшую работу, страшно вредную для здоровья.

Сергей Арутюнов

— Шахты это всегда, вы знаете, кошмар. Ему мало было этих типографий, мало было плена, мало было всего, надо было еще и попасть в шахту угольную.

Дмитрий Володихин

— Что вам сказать, крепок русский человек, что выжил, не только Смеляков. В 48-м году его отпустят? Или всё еще нет?

Сергей Арутюнов

— Там была такая штуковина, что несколько лет его проверяли, проверяли, видимо, ни к чему особенному не пришли и сочли, что уже достаточно.

Дмитрий Володихин

— Да, ладно, отпускайте.

Сергей Арутюнов

— В какой-то момент, сильно к 50-му году.

Дмитрий Володихин

— В 48-м все-таки.

Сергей Арутюнов

— По-моему, да, 48-й, сказали: да ладно, уже хватит. И, не навесив срока, отпускают его. А ты кем работал-то? Он говорит: да вот, ответственным секретарем я был. — А, писатель, что ли? Ну давай. И человек опять попадает ответственным секретарем, как и до войны, в Сталиногорскую «Правду». Почему в Сталиногорскую? Ну, потому что поблизости.

Дмитрий Володихин

— Это повысили с «Дзержинца» до «Правды». Там был «Дзержинец», здесь «Правда», лучше же звучит.

Сергей Арутюнов

— Конечно. Это Сталиногорская «Правда». Правда, ему говорят: в Москву-то ты все-таки не езди.

Дмитрий Володихин

— Этот намордник.

Сергей Арутюнов

— Но он ездил.

Дмитрий Володихин

— Потихонечку, туда все ездили.

Сергей Арутюнов

— Единственное, чего он не делал в Москве, это не мог ночевать. Приезжал электричкой и уезжал электричкой до наступления ночи. Если бы его взяли где-нибудь на квартире, это было бы открытое нарушение режима.

Дмитрий Володихин

-— То есть где-то 3-4 часа на электричке, выпил у друзей чаю, поговорил, показал свои стихи...

Сергей Арутюнов

— И, ребята, мне на вокзал, вот часы, всё, время, время.

Дмитрий Володихин

— И, может быть, даже иногда его клали в электричку.

Сергей Арутюнов

— Может быть, но друзья точно могли его на таксомоторе, как тогда говорили, быстренько на вокзал, если удавалось расслабиться человеку так, как нужно после тяжелой шахты этой самой и вообще редакционной работы рас-слаб-лять-ся.

Дмитрий Володихин

— И он оставался жив и его довольно долго не запихали обратно в тюрьму. А теперь хотелось бы вот что сказать-то. Посередине этой реальности он и написал стихотворение 45-го года, которое вы цитировали «с короной света в волосах».

Сергей Арутюнов

— Да, с дождевой короной света, всё замечательно.

Дмитрий Володихин

— Еще разок, вышел из шахты угольной, рожа страшная...

Сергей Арутюнов

— Черная.

Дмитрий Володихин

— Ноздри угольные, уши угольные.

Сергей Арутюнов

— Только белки горят и зубы, сущий негр.

Дмитрий Володихин

— Пришел домой, вода опять холодная, притом, ее мало.

Сергей Арутюнов

— Ну, просто повесть Оруэлла «1984».

Дмитрий Володихин

— На подушке после работы с углем, если недостаточно промыл, такой черный ореол остается. И вот он ночью перед тем, как ляжет на подушку и знает, что ореол останется, пишет это стихотворение. Я, конечно, фантазирую, но, тем не менее, реальность именно такая. И говорит, послушайте, как здорово: лето, девочки, красота, солнце.

Сергей Арутюнов

— Фонтаны.

Дмитрий Володихин

— Да, радуйтесь жизни, радуйтесь, что вы живы.

Сергей Арутюнов

— О-бал-деть.

Дмитрий Володихин

— В 48-м году он вышел.

Сергей Арутюнов

— И тут же издал книгу под названием весьма многозначительным — «Кремлевские ели». До ареста следующего ему остается три года.

Дмитрий Володихин

— Немного посидел, немного отдохнул, опять посидел.

Сергей Арутюнов

— Ну да, поработал ответственным секретарем, молодец.

Дмитрий Володихин

— У него жена была к тому времени, между прочим, ему было к кому возвращаться. Но так сложилось, что раз отсидел три года 34-37-й, в плену еще три года, потом в фильтрационном лагере еще года 3-4, не помню точно. Жена в какой-то момент сказала ему: дорогой, я устала.

Сергей Арутюнов

— Уже всё.

Дмитрий Володихин

— Хочется устроить свою личную жизнь. В 51-м его взяли, и она с ним рассталась.

Сергей Арутюнов

— Она вышла замуж за какого-то конника, жокея.

Дмитрий Володихин

— И понеслась.

Сергей Арутюнов

— И понеслась на коне. Появилась вторая жена и уже сопровождала его до конца. Была Евдокия, на вакантное освободившееся место заступила Татьяна.

Дмитрий Володихин

— Но не сразу она появилась.

Сергей Арутюнов

— Не сразу, да.

Дмитрий Володихин

— На этот раз поступили с Ярославом Смеляковым немножко похуже.

Сергей Арутюнов

— Пожестче уже.

Дмитрий Володихин

— Тут тремя годами не обошлось.

Сергей Арутюнов

— 4 годика навесили.

Дмитрий Володихин

— Четвертый раз в жизни, да?

Сергей Арутюнов

— Раз, два, три, четыре, это как раз четвертый.

Дмитрий Володихин

— 13 лет отсидел, в плену, в лагерях, в фильтрационном, не в фильтрационном. Причем, на этот раз попал крупно, не в фильтрационный лагерь, а в самый настоящий. Общего режима.

Сергей Арутюнов

— Инта. А это Заполярье.

Дмитрий Володихин

— И погода там, снег, мороз, здоровье, подлечился после шахты, после типографии, после плена.

Сергей Арутюнов

— А Инта это тоже шахты. Они там только и делали, что добывали уголь и строили дорогу, она сейчас заброшенная, но была колоссальная дорога. Они должны были по Приполярью протянуть параллельно — вы представляете, да — из Коми АССР туда, в сторону Таймыра они тянули. Огромная дорога была.

Дмитрий Володихин

— Значит, не смог подлечиться?

Сергей Арутюнов

— Да нет, какое там.

Дмитрий Володихин

— 4 года. Сел при Сталине в 51-м, а вышел глубоко при Хрущеве, не сразу, в 55-м.

Сергей Арутюнов

— Что удивительно. Казалось бы, 53-йгод, «Холодное лето 53-го», всем амнистия. Ну, ну, ну, товарищи. Нет. Прижился, видимо, человек, специалистом стал. 55-й год, уже глубокая оттепель, уже до 20-го съезда остался год. Его, кстати говоря, мгновенно реабилитировали в 56-м. Но ведь, товарищи, что же вы делаете?

Дмитрий Володихин

— Это русский человек, всегда не вовремя улыбается. Наверное, тоже там его спрашивали, ты как?

Сергей Арутюнов

— Х-х-ха.

Дмитрий Володихин

— Вот это хых стоило ему двух лет?

Сергей Арутюнов

— Да, нормально.

Дмитрий Володихин

— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, несмотря на всё, что мы рассказываем, это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача Исторический час. С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Мы беседуем о замечательном поэте Ярославе Смелякове с замечательным поэтом Сергеем Сергеевичем Арутюновым, перемалываем его судьбу в жерновах нашей беседы. В то время как он сам перемалывался в жерновах лагерей. Итак, в 55-м вышел. Человек уже битый, ломаный, травленый.

Сергей Арутюнов

— Я думаю, он уже и не верил, что больше не сядет.

Дмитрий Володихин

— Да, наверное. Но вот этот человек еще по милости Божьей смог взлететь.

Сергей Арутюнов

— Позвольте эпизодик. Тут у нас год назад была прогулка членов Союза писателей России по Новодевичьему. Идем, бутылки я набираю в кранах, как из пулемета, омываем плиты, начиная с Гоголя буквально. Идем, идем, идем, и кто-то говорит из наших маститых членов Союза писателей России, секретарей его: где-то Смеляков должен быть, не вижу, не вижу. Твардовский, над Твардовским такое дерево задорное, как атакующий бык на Корриде. И вдруг оборачиваюсь я, какая-то поросшая каким-то могучим ползучим растением с руку толщиной плита. Я приподнимаю эту живую...

Дмитрий Володихин

— Подушку живую.

Сергей Арутюнов

— Подушку из сплошь проросших толщиной с руку стеблей — Смеляков. А-а-а. Я говорю: да вот же он.

Дмитрий Володихин

— Весь зарос.

Сергей Арутюнов

— И Николай Федорович Иванов говорит: Серега отыскал, ну-ка, поднимаем. А не поднимается, мощно, хищно вот это растение проросло. Николай Федорович командует: нож. Он знает, что у меня иногда... Я достаю свой Cold Steel Luzon, начинаем рубить эту штуку, и обнажается та самая звезда. «Звезда»:

«Если я заболею, к врачам обращаться не стану,

Обращаюсь к друзьям (не сочтите, что это в бреду):

постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,

в изголовье поставьте ночную звезду».

И вот эта самая звезда в изголовье изготовлена. Оттирали-оттирали, вода — семь тазов сошло копоти центра Москвы. И, в конце концов, засияла эта звезда. Камень какой-то особенный. У простого русского человека на Новодевичьем кладбище такая звездочка, она там единственная горит. Чуть наискосок от Твардовского.

Дмитрий Володихин

— Вся жизнь его такая была.

Сергей Арутюнов

— Да, от копоти надо было очищаться постоянно, ведь шахты, сплошные шахты.

Дмитрий Володихин

— А ему добавляли этой копоти. Ну что ж, вот он много стихов сочинил, уже если не на старости лет, то на закате жизни, и тогда он заново получил славу, признание, премии, положение. Не знаю, как он себя чувствовал при этом. Не знаю, насколько он был православный, верующий человек благодарил бы Бога за такую милость. Стоит, пожалуй, послушать. Но, прежде, чем вы начнете читать, Сергей Сергеевич, я просто хотел сказать, эта песня «Если я заболею», исполнял Визбор, Высоцкий, Северный. Пели в фильмах.

Сергей Арутюнов

— Не только.

Дмитрий Володихин

— Да и, честно сказать, мой отец постоянно эту песню напевал при каждом случае, когда впадал в задумчивость и вспоминал свою юность. Видно, крепко она засела. Вся страна пела, бормотала, говорила, декламировала и держала в голове эти слова Смелякова.

Сергей Арутюнов

— Гимн поколения. На что молились в 60-е, когда ему все-таки начали какие-то премии давать? Между прочим, три ордена Трудового Красного Знамени у него, у сидельца вечного.

Дмитрий Володихин

— И премия Ленинского комсомола.

Сергей Арутюнов

— Да. На что молились в 60-е? Не на врачей, а на друзей. Это была религия. Дружба была религиозным понятием. Если у тебя нет друзей, ты действительно что-то не так понял в этой жизни. Основной капитал человека в 60-х годах — это количество людей, которым он может позвонить ночью, прибежать. Как у Шпаликова: человек гостит у вас, и прощается, и в ночь уходит, — что-то не так в этом мире. Или эти стихи, которые исполнял Магомаев: «Если тень беды в моем окне... ты спеши». Эта песня называется «Не спеши», но там два: ты спеши. Куда? На помощь другу. Самое главное — это человечески голос, который протягивается к тебе, звонок ночной. Беги, беги к телефону-автомату, звони, добивайся. У человека могут подкоситься ноги, но ты, живущий здесь... Почему эти ночные звонки, это метафора. Друзья, дружба — это религия. В стихотворении «Памятник» он пишет так:

«Приснилось мне, что я чугунным стал. Мне двигаться мешает пьедестал.

В сознании, как в ящике, подряд чугунные метафоры лежат.

И я слежу за чередою дней из-под чугунных сдвинутых бровей.

Вокруг меня деревья все пусты, на них еще не выросли листы.

У ног моих на корточках с утра самозабвенно лазит детвора,

а вечером, придя под монумент, толкует о бессмертии студент.

Когда взойдет над городом звезда, однажды ночью ты придешь сюда.

Всё тот же лоб, всё тот же синий взгляд, всё тот же рот, что много лет назад.

Как поздний свет из темного окна, я на тебя гляжу из чугуна.

Недаром ведь торжественный металл моё лицо и руки повторял.

Недаром скульптор в статую вложил всё, что я значил и зачем я жил.

И я сойду с блестящей высоты на землю ту, где обитаешь ты.

Приближусь прямо к счастью своему, рукой чугунной тихо обниму.

На выпуклые грозные глаза вдруг набежит чугунная слеза.

И ты услышишь в парке под Москвой чугунный голос, нежный голос мой».

Дмитрий Володихин

— А вот посмотрите-ка, сразу с двумя поэтами поговорил Смеляков. Мало того, что обратился ко всем и сказал: всё в вашей жизни проходит, всё не драгоценно, но любовь останется с вами. Просто сказал, но сказал так, что все ему поверили. Два поэта, даже три. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» с латинского оригинала.

Сергей Арутюнов

— Да, двое еще наших повторили. Державин и Пушкин, а потом были вариации про этот «Памятник». И его памятник — это памятник не человеку, это памятник его любви.

Дмитрий Володихин

— В сущности что получается? Опять русский поэт классику произнес и немного криво ухмыльнулся. Ну, памятник, ну, нерукотворный, но прочный, даже чугунный, а не медный. Тут девушка моя пришла, и это действительно важно. А еще мы несколько недель назад выпустили в эфир передачу о поэте Тихонове. Кто его знает, может, они знали друг друга, но уж читали стихи друг друга точно. Ведь в собрании друзей Тихонов сказал: всё заберут девчонки.

Сергей Арутюнов

— Точно.

Дмитрий Володихин

— И Смеляков ему ответил: ну да заберут, но было ли в том, что они забирают, что-нибудь важнее их любви.

Сергей Арутюнов

— Не было. Эта сокровенная нота, которая из него так и рвалась, и сделала так, что имя это само себя вписало в эти святцы не только 20-го века, а русской поэзии как таковой. Это ведь не то, что можно заключить в какую-то хрестоматию отдельную или в учебничек. Это то, что пишет себя само. Попробуйте вы выкинуть его из святцев, и что вы получите? Огромную дырищу в этих святцах. Нельзя никого выкидывать, тех людей, которые любили подлинно, а не изображали, что они любят. Эта подлинность и есть тот самый золотник, его никак невозможно смести в угол, никакими лагерями, кстати говоря.

Дмитрий Володихин

— Русский человек правду любит. Если говорит о мире, о себе, о любви, обо всем правду, его слушают. Смеляков умел сказать правду. Правду даже не свою личную, а правду своего времени. Давайте-ка еще немножко послушаем. Ему осталось жить-то немного. В котором он году скончался? Помнится где-то...

Сергей Арутюнов

— В 72-м. Я как раз родился, а его не стало. И не застал я этой вести горестной в газетах и не мог бы. И родители, конечно, мне ничего годовалому не сказали. Вот ушел он 60-ти лет.

Дмитрий Володихин

— Ушел, пробыв в нормальной жизни...

Сергей Арутюнов

— Да считанные годы.

Дмитрий Володихин

— 17 годочков, да?

Сергей Арутюнов

— Типа того. За эти 17 годочков, я уже упоминал, три ордена Трудового Красного Знамени, медаль за Трудовую доблесть ему дали, Госпремию дали, премию Ленинского комсомола дали. И еще пару почетных грамот. И как-то это позднее воздаяние на него особенного влияния не оказало.

Дмитрий Володихин

— А всё, он уже сам есть таков, каков есть.

Сергей Арутюнов

— Конечно. Он выкован этим беспощадным веком настолько, что тут давай/не давай, какая разница, вы меня читать будете.

Дмитрий Володихин

— Глазок — смотрок. Росток не велик, да хребет крепок. Ума палата, да ключ потерян. Раб Божий обшит кожей. Сегодня пришел, завтра не зовите. Вот такой человек был. Что он писал, не за ордена, конечно, писал. За что ему вешали на грудь эти ордена раз за разом? Ведь верно же, не за эпитафии вождям?

Сергей Арутюнов

— Стихотворение «Поздняя благодарность», так и называется.

«Ты, несказанная страна дождей и зорь, теней и света

не сохранила имена своих дописьменных поэтов.

Поклон им низкий до земли за то одно, что в оны годы

они поэзию ввели в язык обычный обихода.

Тому пора воздать хвалу, кто без креста и без купели

дал имя грозное орлу и имя тайное свирели.

Я, запозднясь, благодарю того, кто был передо мною

и кто вечернюю зарю назвал вечернею зарею.

Того, кто первый услыхал капель апреля, визг мороза

и это дерево назвал так упоительно — березой.

Потом уже, уже потом сюда пришел Сергей Есенин

отогревать разбитым ртом ее озябшие колени».

Это 72-й год, за несколько дней до смерти. «Благодарность». Сложно говорить после такого, вдруг что-то перехватывает у меня лично.

Дмитрий Володихин

— Да уже и не надо говорить. Я думаю, всё уже сказали, что нужно. Я, может быть, буквально два слова вот о чем. 20-й век и русский человек, наполненный талантом. Ему ставят каблук на ребра и ломают, а он поет.

Сергей Арутюнов

— Слава ему.

Дмитрий Володихин

— Ему выламывают руки, а он поет. Ему бьют по голове железом и чугуном, а он поет. И когда он все-таки встает, избитый, но живой, он продолжает петь, потому что волшебную Божественную силу, этот дар, он не променял на избавления от боли, а просто сохранил. Дорогие радиослушатели, всё, что мы хотели сказать о поэте Ярославе Смелякове, мы сказали. И говорить нам теперь трудно. Да вы и сами разберетесь, почитаете его. Мне осталось только от вашего имени сказать Сергею Сергеевичу Арутюнову спасибо. И вам спасибо за ваше внимание. До свиданья.

Сергей Арутюнов

— Всего доброго.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Историк Владимир Иванович Герье». Татьяна Агейчева
• «Николай Николаевич Машуков». Константин Залесский
• «Судьба Марины Цветаевой». Анастасия Чернова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов