«Церковная жизнь в 1990-х и сегодня». Протоиерей Александр Дьяченко

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА Марина Борисова беседует с протоиереем Александром Дьяченко, писателем, настоятелем храма в честь Тихвинской иконы Божией Матери в селе Иваново Владимирской области.

Беседу открывают слова Сергея Аверинцева о том, что значительность ушла из жизни и бодрствование уступило место сну. Отец Александр пересказывает историю пожилого священника о четырёх поколениях духовенства в одной семье: каждое следующее оказывалось слабее предыдущего. Причину гость видит в «духе века сего», вспоминая слова преподобного Амвросия Оптинского.

Отец Александр вспоминает своё крещение 8 сентября 1990 года и весть о гибели отца Александра Меня на следующий день. Он рассказывает, как весь посёлок восстанавливал огромный храм: жертвовали рубль с зарплаты, возили кирпич, белили колокольню. Сегодня та община постарела, молодёжь уезжает, а храм всё чаще воспринимается как дело священника, а не общее.

Ближе к финалу разговор выходит на главный вопрос: где взять новых духовников? Отец Александр говорит об ушедших или состарившихся духовниках и о возникшей «лакуне». Но гость вспоминает, что и Сергий Булгаков когда-то был марксистом, и верит, что будущие подвижники уже вызревают в недрах Церкви. Надежду он связывает с преемственностью: молодым священникам важно трудиться рядом с опытными, чтобы те успели передать им свой опыт и мудрость.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова. И наш сегодняшний гость — настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божий Матери в селе Иваново Владимирской области, протоирей Александр Дьяченко. Добрый вечер, батюшка.

Отец Александр

— Здравствуйте, Марина. Здравствуйте, дорогие наши слушатели.

М. Борисова

— Сегодня хочется поговорить на тему, которая редко бывает предметом наших разговоров в студии «Светлого вечера», потому что она такая, наводящая на очень радостные и светлые размышления, но, мне кажется, необходимые, поскольку путь к свету, он, как учит нас Евангелие, дается не без труда. Сначала позволю себе достаточно пространную цитату из статьи, которая появилась в середине 90-х годов, статья Сергея Сергеевича Аверинцева под названием «Моя ностальгия». Он писал: «Ушло время, когда все в мире что-то значило или, в худшем случае, хотя бы хотело, пыталось, должно было значить. Все было значимо: и злодеи, и герои, и пафос, и сопротивление пафосу. ...Если бы, о, если бы все это нынче хотя бы осмеивалось, с пониманием пародировалось, принципиально, обдуманно отвергалось! Но нет, сегодня дело обстоит совсем иначе. Значительность вообще, значительность как таковая просто улетучилась из жизни. Операция совершенно благополучно прошла под общим наркозом; и если теперь на пустом месте чуть-чуть ноет в дурную погоду, цивилизованный человек идет к психотерапевту (а в странах менее цивилизованных обходятся алкоголем... Самое страшное и, во всяком случае, самое странное — даже не то, что льется кровь в результате локальных войн или индивидуальных террористических актов, а то, что кровопролитие ничего не „значит“ и обходится, по сути дела, без значимой мотивации. Ученикам Христа велено было бодрствовать. Конечно, бывает и другое, злое бодрствование — бодрствование врагов. И Анна, и Каиафа, и, разумеется, Иуда не спали в Гефсиманскую ночь (в отличие от Петра, Иакова и Иоанна). В предыдущую эпоху было очень много такого бодрствования. Но все-таки было и бодрствование верных — не совсем полное, не достигающее должной меры, но было. Сейчас мерещится, что все кругом погружены в сон. И уж подавно не ждут Судного дня. Что же, мы в точности предупреждены, что Сын Человеческий придет в один из тех часов, когда Его меньше всего ожидают.». Очень печальные слова. И в тоже время 30 лет прошло, а кажется, что написаны они вчера. Вот размышление о том, куда ушла значимость даже в церковной жизни, мне кажется, необходимо, чтобы эта значимость вернулась. Как вам кажется, что отличает сегодняшнюю церковную жизнь, я имею в виду такую вполне состоявшуюся церковную жизнь, когда люди стараются действительно жить в Церкви, жить приходской жизнью, участвовать в делах благотворительности, участвовать может быть в какой-то миссионерской деятельности и вообще чувствовать себя членами Церкви, но в тоже время чем-то качественно сильно отличающиеся от тех, кого мы знаем по церковной жизни, скажем, 80-х и 90-х годов XX века? Что изменилось в качестве?

Отец Александр

— Для начала я бы хотел рассказать о том, как выступал перед нами один, это у нас в епархии, выступал перед нами, еще тогда достаточно молодым священником, выступал наш очень уважаемый батюшка, митрофорный протоирей, не буду называть имя. И он рассказывал вот о чем. Он вспомнил письмо, которое написала одна страждущая мать преподобному Амвросию Оптинскому. И в нем она пишет, что: у них хорошая семья, верующая. Но, вот надо же, сын мой ушел из Церкви и пристал к народовольцам. Батюшка, объясните, что делать, как быть? И преподобный отвечает, знаете, какой фразой: «Нужно учитывать дух века сего.». И вот этот священник, который перед нами выступал, он сказал: «Вы знаете, отцы, я помню еще своего деда, деда-священника дореволюционного рукоположения. Помню его товарищей. Помню, как они собирались у нас в доме. Я смотрел на этих людей, людей, которые прошли через гонения, и я понимал, что это люди святые, что это реально святые люди. Хотя вот они — плоть и кровь, это мой дед. Вспоминаю более отчетливо, конечно я, — говорит, — своего отца, тоже священника, — Это династийный такой род был, — его товарищей. Это священство уже там 50-х годов. Вы знаете, вот для меня, — говорит, — я уже тогда собирался идти поступать в семинарию, для меня мой отец и его товарищи, они были подвижниками, реальными подвижниками. Вы знаете теперь меня, знаете очень хорошо. Вы знаете меня со своими плюсами и минусами. И вы знаете моего сына, тоже священника, — то есть четвертое поколение, — И вот если я, по сравнению с моим дедом и даже с моим отцом смотрюсь очень и очень, скажем так, жалко, то насколько более жалко мой сын смотрится на моем фоне.». Вот это его слова. Это на самом деле нужно учитывать дух века сего. И я думаю, что вот этого батюшки четвертого поколения, о котором идет речь, вот если его дети станут тоже, продолжат эту династию, даже, наверное, на фоне своего отца они будут смотреться еще более, скажем так, грустно, более грустно. Вспоминаешь то время, я в Церковь пришел в самом начале 90-х, хотя мои пересечения с Церковью были, знаете, очень такие спонтанные. Я учился в городе Гродно, в сельскохозяйственном институте, и я помню, что в какой-то из весенних дней в воскресенье нас вдруг заставляют идти работать, вот воскресник, и так далее. Воскресник устроили, мы собрались, а никто к нам не пришел. Мы собрались, сидели-сидели, пришел какой-то человек и говорит: «Ребята, все свободны.». И мы пошли домой. И я помню, иду на автобусную остановку, а эта остановка как раз напротив православного собора. Я смотрю: там какая-то такая служба идет, и все двери открыты, народу очень много. И оттуда вот свет, свет, свет, знаете, из алтаря свет такой идет. И я думаю: что ж там все собрались , что за праздник такой? И я туда пробился, но не в сам храм, а туда, на паперти, спрашиваю: «А что за праздник?». Мне говорят: «Сегодня светлое Христово Воскресение.». То есть нас таким образом собирали, чтобы мы не пошли в храм. Но, вот в той ситуации добились как раз обратного. И я, знаете, так смотрел на этот свет и думал: ого, какой там свет! А я даже крещенным не был. Я вспоминаю себя вот после девятого класса, потому что в девятом классе, еще будучи, у меня вдруг откуда-то появилась в голове такая шальная мысль: пойти учиться в духовную семинарию. Дело в том, что у нас в западной Белорусии как раз действовала одна из семинарий. И вот мне туда хотелось поступить. Но, я даже крещенным не был. Я не знал «Отче наш». Я ничего не знал. И когда я в разговоре со своим отцом обмолвился о том, что: «Пап я хочу вот в семинарию пойти.», он сказал: «Да ты с ума сошел! Я, — говорит, тогда он был зам командира дивизии, потом зам командующего армии, он показал мне такой кулак и говорит, — Только попробуй! Только через мой труп. Ты же нас всех погубишь.». И я помню, как после девятого класса, после разговора с отцом я пришел, первый день нас собирали в школе, и наш двоечник такой, знаете, вот 2 года просидевший в одном классе, такой Славка, помню. Славка рассказывал под общий хохот, как они с отцом там летом подрядились попилить церковь, и как тамошний священник сказал: «Славка, ты хороший парень. Хочешь, я тебе помогу поступить в семинарию?». И все так смеялись, а я думал: ну почему Славка, такой двоечник, такой вот разгильдяй, почему ему можно, а я, я же хороший, я учусь хорошо, я — секретарь комсомольской организации нашего класса, у меня все должно быть, а нельзя.

М. Борисова

— Протоирей Александр Дьяченко, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божий Матери в селе Иваново Владимирской области проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Батюшка, извините, прервала вас на полуслове, на самом интересном.

Отец Александр

— Ну а я тогда прислушался к словам своего отца, я уважал его безмерно, любил. И я не пошел этим путем. Я закончил институт, ну а потом приехал, работал здесь у нас, уже в Россию приехал, вот женился. Но, это еще, знаете, перед женитьбой мы поехали в Троице-Сергиеву Лавру. Так исключительно с такой ознакомительной поездкой. Мы приехали, я ходил, смотрел. Все было очень интересно. И я помню, выхожу, была зима, я выхожу из храма и вижу семинаристов. И вот они идут, заходят там через свою арочку в семинарию, в академию. И я так, знаете, подошел к этой арочке, встал возле железных этих прутьев, смотрю на них и думаю: а ведь это ангелы. А я тоже хотел быть среди них. А вот так сложилась жизнь что я не буду среди них. Ну что ж, видимо мой путь такой, а у них такой. И вот знаете, это воздыхание такое, оно произошло, может быть тогда меня услышали, но мне пошли в руки книги. И я помню, как, уже когда я стал уже более взрослым человеком, мне попадает собрание сочинений, это семитомник, отца Александра Меня. И я его полностью, не то, что прочитал, я его проштудировал. Вот по большому счету у меня было знакомство с Церковью. Потом у меня один родственник, он работал в таких органах защиты, скажем так, нас от внешних и внутренних врагов, и он мне сказал: «Ты знаешь, мы тут взяли груз. Везли из-за границы, Библии. Смотри, я одну захватил. Тебе не интересно?». Я у него взял. И вот эту маленькую Библию такую, она не то, чтобы маленькая, очень таким маленьким-маленьким набрана шрифтом, я ее прочитал несколько раз. Ну я еще не был крещен. И вот знаете, когда наконец наступило время 90-х, когда все стало рушится, я просто стал искать возможность, ну мне нужно было просто кормить свою семью. И я увидел объявление что: на железной дороге, на станции Орехово-Зуево есть нужда в составителях поездов. Зарплата аж 500 рублей. И я думаю: о, вот это то, что нужно. Чем я буду заниматься? Да чем бы я не занимался. И вот я прихожу туда, меня соглашаются взять. Я прихожу в такой рабочий коллектив, очень такой суровый рабочий коллектив, потому что тогда еще на железной дороге работали и бывшие уголовники, там много кто работал. Но, я хочу сказать, что люди, с которыми я работал — это была такая школа общения, школа жизни. Я таких людей не видел. Я видел все: и предательство, и порядочность, и грабежи, и с ворами я общался, и даже какая-то такая, если можно сказать, такая дружба такая появилась, потому что грабители приходили на железную дорогу. Но, знаете, я ощутил вот это чувство свободы: что я теперь живу в другой стране, я никому ничего не должен. И вот тогда я иду и принимаю крещение. Я крещусь 8 сентября 1990 года, через две недели спустя, как крестились моя жена с дочкой. Они крестились в Ставропольском крае, там будучи у бабушки. А я крестился в городе Владимире в Успенском соборе. И вот 8 сентября я крестился, выхожу из храма, подаю нищему копеечку, а нищий меня поздравляет с праздником. Я говорю: «А что за праздник то?». «Как же, — говорит, — сегодня Владимирской иконы Божий Матери. Сегодня именины Натальи.». Я думаю: ого, у меня жена Наталья, Владимирская, о, я же во Владимир приехал, понимаете. Я знал, что есть икона Божий Матери Владимирская, ну как, что, чего. И вот когда я крестился, на следующий день я иду на работу и узнаю, что этой ночью убит отец Александр Мень. И вы знаете, я как-то так вот, как-то вот мысль такая, откуда она появилась, но она появилась, что: если убили его, значит на его место должны встать другие, в том числе и я. И вот после этого крещения, после этой трагической гибели, мученической кончины отца Александра, у меня, конечно же. появилась мысль: ну вот я крестился, а что дальше? Что мне делать дальше? Я чувствовал, что я пришел какой-то рубикон, что назад возврата нет. И я знакомлюсь со своим будущим духовником архимандритом Максимом (Склионовым), бывшим Троицким монахом, человеком выдающимся. Я полюбил его, как отца полюбил этого человека, конечно. И он потихонечку, очень ненавязчиво, очень ненавязчиво повел меня вперед. Я вспоминаю вот эти вот тесные отношения отца Максима. У него, знаете, как, у него, еще до всех этих событий у него был кружок, вот свой кружок, кружок, скажем так, духовных чад в разных городах. Он ездил по этим разным городам Подмосковья, он причащал, он исповедовал. На месте его служения в городе Покрове он тоже собирал вот таких, как я собирал. К нему приходили, и учителя к нему приходили, молодые люди вокруг него. И он опять-таки ненавязчиво, он, знаете, такой был простец, у него в доме жили там козлята. Он козу держал, там козлята бегали. То есть была вот такая обстановка, очень простецкая. А потом прошло какое-то время и я, кстати говоря, познакомился, уже будучи священником, будучи священником я познакомился тоже с батюшкой, который сегодня служит у нас в нашем благочинии. Он оказался учеником как раз отца Александра. И он состоял в его «пятерке», в одной из «пятерок». Вот знаете, у него были такие «пятерки», которые вот отец Александр создавал и делал так, что если кто-то будет арестован в этой «пятерке», то на другую «пятерку» выйти было бы невозможно. И он даже был арестован, будучи студентом МГУ он был арестован, но в такой момент был арестован, когда уже гонения закончились, и их без всяких последствий выпускают. И он, став уже, знаете, работав в Германии, став профессором одного из немецких университетов, он возвращается в Россию для того, чтобы принять сан и стать священником. Сейчас он доктор физико-математических наук, человек выдающегося ума, выдающихся способностей, духовный человек. И вокруг него вот так, как вокруг Александра Меня собиралась молодежь. Вот так он своими возможностями, поскольку он сам москвич, служит у нас периодически, вот он создал общину, которая в некоторой степени, скажем так, копирует отца Александра Меня. И если вспоминать то время, то я хочу сказать, то время, оно, конечно, я понимаю, что оно не было таким массовым распространением христианства. Мы узнавали о Христе постольку поскольку. Вот кто-то мне там подарил Библию, я увидел вот этот свет горящий. Знаете, у меня появилась такая мысль: вот тогда я смотрел, тогда, вот еще некрещенным человеком я смотрел вот тогда на Пасху в этот храм, и я думал: ого, вот бы туда. Ведь прошло время, я уже стал священником, приехал в свой город Гродно и попросил, чтобы меня благословили послужить в этом храме. И я был в этом алтаре, и, конечно, для меня это было такое внутреннее переживание. Круг замкнулся: вот оно произошло, встреча произошла, я вошел туда. Если размышлять о времени сегодняшнем, вот я могу размышлять вот большей частью все-таки на своем собственном опыте. Я — настоятель храма, огромного храма в селе, Владимирская, ну не скажу глубинка, все-таки рядом с нами поселок городского типа, 6000 человек население, рядом с нами производство. Мы производим фармпродукцию, очень такую известную фармпродукцию. Но, знаете, чем больше вокруг нас возникает таких вот производств, которые замыкаются на руководящие органы, находящиеся в столице, тем сложнее нам на самом деле трудиться. Раньше, когда все это было в зачаточном состоянии, когда принадлежало местным там предпринимателям, которых я хорошо знал и которые знали меня, к которым я мог прийти, там что-то попросить о помощи, и мне помогали. Мы восстановили этот преогромный храм, который в общем-то и не надеялись. Даже владыка Евлогий, приезжая к нам, очень удивлялся: «Как вы дерзнули вот сюда перейти, даже вот здесь восстанавливаете.». Потому, что мы, знаете, молились в таком закуточке. И вот этот закуточек перерос в то, что вот этот храм, в который можно поместить внутрь девятиэтажный дом, он среди тих деревьев стоит восстановленный. Но, что я вот наблюдаю. Наблюдаю следующее ща 25 лет, и вот что я вспоминаю, сравниваю с тем временем, когда я пришел по благословению владыки Евлогия настоятелем этого храма и на сегодняшний день, я постараюсь вкратце это обрисовать.

М. Борисова

— Протоирей Александр Дьяченко, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божий Матери в селе Иваново Владимирской области проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Прервемся буквально на мгновение и тут же вернемся к вам снова. Не переключайтесь.

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова. И наш сегодняшний гость — протоирей Александр Дьяченко, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божий Матери в селе Иваново Владимирской области. И мы говорим на такую странную тему: как нам, при невозможности повернуть назад, продолжая двигаться вперед, все-таки взять с собой тот багаж, который реально может помочь нам в нашей церковной жизни, который мы можем вынести из 80-х и 90-х годов.

Отец Александр

— Когда мы начинали восстанавливать храм, ведь, знаете, я понимаю, что восстановить храм — это не самоцель. Здесь очень важно то, что называется, процесс, потому что в этот процесс включаются десятки, даже сотни людей. Когда положили начало вот те, кто были передо мной, положили начало восстанавливать храм, то это было на самом деле общим делом. Весь поселок, а я работал на заводе там в поселке, весь поселок стал собирать какие-то денежки на то, что вот нужно восстановить. Помню, как директор завода, главный инженер, начальники цехов, как они выписывали нам: и металл выписывали, и цемент, и в общем-то и денежку собирали. Прям, знаете, такие, даже сохранились у нас журналы: люди там получают зарплату, и кто-то там рубль, кто-то там 50 копеечек, вот записывали, записывали. И вот на эти денежки восстанавливали. Приходили люди, которые брали на себя задачу такую: вот ездили по предприятиям, просили кирпич, просили опять-таки какие-то бетонные балки, бетон этот просили, все, что угодно. Они сами появлялись, эти люди. И вот представляете, допустим, приезжает такая «Колхида», груженная кирпичом. Ее же нужно разгрузить. Это же «Колхида», да еще и плюс прицеп. А время то уже где-нибудь часов 7 вечера. Что делать? Звоним знакомым учителям. Те собирают всю детвору, и эта детвора, они, знаете, как муравьи, они эту «Колхиду» в момент, вот 30 человек, они в момент ее разобрали. Сходили, наши люди ходили по квартирам, тоже собирали денежку. Приносили огромные списки: списки людей, которые жертвовали, члены семей, усопшие, живые. И вот это все собиралось, шло через жертвенник, через престол. И я понимал, что это было общее дело. Нас с удовольствием принимали в школе. Я приходил в больницу, и это было хорошо, мне давали возможность там соборовать людей, их причащать . Мне приходилось уже тогда, будучи в больнице, я еще тогда не было нового, более такого, знаете, упрощенного чина соборования тяжелоболящего человека, мне приходилось сокращать. Я сам придумал, потому что нельзя такой чин распространять на больных людей непосредственно. И знаете, я жил в общем каком-то водовороте. Вокруг меня было очень много людей. Дачники. У нас же не столько деревня, а сколько дачи. И я вспоминаю, какие бригады у нас создавались. Представляете, бригада, в этой бригаде офицер внешней разведки, чуть ли не академик медицины, потом бомж Вася, там еще кто-то. И вот мы совместными усилиями ставим забор вокруг храма. Представляете, носилки и так далее. И вот этими общими усилиями худо-бедно, не имея благодетелей по большому счету, нам удалось восстановить храм. И когда мы его восстановили, да, вот у нас, предположим община была, человек 50, ну там предположим. Время шло , и вот те люди, которые трудились тогда, они старились, болели, уходили в лучший мир, кто-то переставал ходить вообще в храм, потому что уже люди становились немощными. И вот то количество людей, которые приходят сегодня в храм, ну предположим их те же самые 50 человек, но община, та община, она оставалась фактически, ну практически без пополнения. Да, кто-то вот добавился, но очень-очень мало людей. И на самом деле людей много, а помочь, опереться не на кого. И вы знаете, что замечаю, замечаю, что нас реже стали пускать в школы, полностью прекратили пускать в места заключения. Хотя сейчас этих мест заключения у нас уже и нет. Но, последнее время, когда еще функционировали, уже перестали пускать, только сугубо по спискам, и так далее. И вот когда тебе нужна помощь, тебе не на кого опереться, тебе нужно вот что-то сделать, ты подходишь к человеку, который приходит чуть ли не каждое воскресенье, причащается и говоришь ему: «Помоги.». А он или не слышит, как будто не слышит, или просто говорит: «Я не приду. У меня свои дела.». Получается, что, если раньше храм — это было общее дело, то сейчас храм — это дело священника и старосты. Ну может еще двух-трех человек, которые, слава, Тебе, Господи, еще приходят, помогают убираться, в храме что-то делают. И вот я понимаю, сейчас смотрю на наш храм, он, внутри то он у нас хорош, благолепен, а снаружи он начинает уже сыпаться. Нужна уже помощь, нужны там уже, допустим, какие-то внешние работы производить. А ни средств и ни сил, и не людей. Мы раньше, представляете, мы колокольню нашу, 43 метра, мы ее белили своими силами. Сейчас об этом даже страшно подумать, чтоб мы сейчас там залезли. Потому, что те, кто белил, они уже тоже стали больными и старыми. Стоимость этих самых стройматериалов, она просто запредельная. И получается, что становится, знаете, какая проблема становится? Что храм, он вроде бы как бы есть, как частное дело священника, но ты понимаешь, что вот эти люди, которые вокруг тебя, вот эти последние, они уйдут, а кто придет на наше место? Появляется чувство какого-то иждивенчества у верующих. То есть он приходит, как в клуб: побыл, помолился, исповедался, причастился, и вот он радостный и довольный идет домой, а что в храме. И вы знаете, мне было так дико услышать от одной женщины верующей, которая столько лет была в храме, она сказала: «Вот в этом вашем храме, батюшка...»," в вашем храме«. Меня это так резануло, как это «в вашем храме», это же наш храм. И я понимаю, что это, на мой взгляд, я понимаю, что вот такие храмы, такие огромные храмы, в деревнях находящиеся, даже восстановленные, которые стали проблемой, скажем так, по большому счету вот этих священников, которые там служат . Понимаете, раньше были предприниматели, к которым я мог подойти. А кто-то даже спрашивал: «В чем нужна помощь? Крышу там перекрыть, или что-то такое?». Сейчас такой возможности нет. Я, допустим, пытаюсь что-то сделать, а уже дальше проходной меня не пускают. Почему? Да потому, что руководство то уже в Москве, здесь только производственные мощности. Иди туда проси. Куда? Я как-то, помню, разговаривал с одной женщиной, сотрудницей этого предприятия, и она говорит: «Ну вот по адресу напиши письмо, расскажи о храме, расскажи о том, как вы здесь молитесь. Только ничего не проси. Может быть они заинтересуются. А если заинтересуются, они тебе что-нибудь отпишут.». А я вспоминаю, что раньше это предприятие, этот директор предприятия, они у нас очень часто были. А сейчас я должен написать просто такое пространное письмо: дадут- не дадут, помогут- не помогут. Такие огромные храмы, вот этот храм начинал строить еще генерал-аншеф, даже, по-моему, генерал-фельдмаршал Александр Александрович Прозоро́вский, бывший генерал-губернатор Москвы. И там были ктиторы, там были люди, которые жертвовали. Сейчас тебе приходится все добывать самому. Вот этот храм становится моей проблемой. И вот эта моя деятельность, вот то, что я стал писать книги, говорить эти проповеди, то, что я вижу дальнейшую возможность начитывать свои рассказы на голос и выставлять их в интернете, я понимаю, что это надо. Это надо обязательно, чтобы кто-то слышал, молодежь чтоб слышала. У нас, понимаете, вот молодежь наша, она тоже ведь была, и сейчас приходят молодые люди. Но, они заканчивают школу и уезжают оттуда. Они уезжают.

М. Борисова

— У меня, я вот слушаю вас, и у меня невольно напрашивается атакой вопрос. Когда я пришла в Церковь в начале 80-х годов, у нас ситуация сложилась в чем-то похожая на ту, о чем вы говорите, как на картину вашей нынешней приходской жизни. Священник, к которому я в первое время ходила в Москве, через год нашего с ним знакомства был переведен в Подмосковье, в очень неудобное логистически место, потому что вроде как и недалеко, но добираться туда в один конец было около двух часов на перекладных, там на местом автобусе. И когда он приехал, он увидел полное такое запустение и в храме, и вокруг храма, и очень состарившихся местных прихожан, вот двадцатка там из двух соседних деревень. И, собственно говоря, ни о каком энтузиазме, и никакой особой внешней помощи речи не шло. Храм тихо разваливался. И тогда он попросил, прозвонил всех своих московских прихожан, было у него какое-то количество людей, которые вот к нему ходили исповедоваться, у него окормлялись, попросил просто приехать, как вот в советское время были субботники, вот он попросил приехать, просто помочь: разобраться вообще в сарае, в каких-то подсобных помещениях. Потому, что непонятно, за что хвататься. И мы начали туда приезжать, сначала с целью просто ему помочь. Ну, естественно, просто приехав в субботу потрудиться, мы оставались и на службу. Понятное дело. И постепенно какое-то количество вот этих старых московских прихожан стали ездить туда постоянно. Образовалось как бы две общины: вот старики из соседних сел, которые чувствовали, что это их церковь, они там с детства с раннего, и вот эти вот московские понаехавшие. И ушло много времени, ни один год, прежде, чем все это соединилось в один приход. Но, почему я сейчас вспоминаю? Мы-то ездили из Москвы. У нас у всех были семьи, была светская работа, были какие-то обязательства, были какие-то еще проблемы, с которыми нужно было справляться в Москве. Но, мы год за годом каждую субботу, воскресенье, в праздники ездили в свой храм. При чем мы и работали на участке, и участвовали в каких-то ремонтных работах. Женщины там, когда летнее время в отпуска, мужчины собирались в бригаду и что-то там строили и восстанавливали, то наша забота была — обеспечить их обедом, как-то обслужить. То есть это был не порыв энтузиазма, который быстро заканчивается, а это длилось годами и в результате дало свои плоды. Приход состоялся. Хотя люди приходили и уходили. Естественно, сейчас на этом приходе совсем другие люди, но приход-то живой. И церковь стоит. И обихоженная, красивая, замечательная. Хотя изменилось время, изменились люди, которые на этом приходе сейчас живут и трудятся. Но, жизнь оттуда не ушла.

Отец Александр

— Она и не уходит. Она не уходит. И у нас действительно полноценно действующий приход. Но, вот то, что приход — это приход. А есть еще община, то есть те верные, для которых храм -это даже не то, что второй дом, а может первый дом.

М. Борисова

— Протоирей Александр Дьяченко, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божий Матери в селе Иваново Владимирской области проводит с нами этот «Светлый вечер». И мы говорим о том, как сохранить живой жизнь прихода в изменившихся со времен, когда был всеобщий порыв энтузиазма в Церкви, с изменившихся времен до наших дней, что мы можем из того опыта привнести в нашу нынешнюю общинную приходскую жизнь, и что может напомнить смыслом и значением наше пребывание в Церкви сегодня.

Отец Александр

— Ну смысл и значение, это понятно — это спасение. А вот этот подъем, мгновенный подъем 90-х годов — начала 2000-х годов, вот эта лавина желающих идти восстанавливать, строить, знаете, это был такой Богом данный период. Потом этот период, знаете, как всегда: что-то утрясается, становится на свои места, уже наступает какая-то системность. И эта системность как-то, как бы успокаивается, Церковь успокаивается, когда построены все эти храмы, когда строятся новые храмы. Это все хорошо. Но, я так понимаю, что все-таки общины будут больше существовать в городах. То есть в селах это будет все меньше и меньше, меньше, потому что люди из сел уходят. Вот даже наше село, его нет, села. Есть несколько дачных кооперативов, просто дачных кооперативов. И мы еще зиждемся на тех, кто приходит к нам из поселка, кто может дойти. Вот я говорил о том, что вот молодежь. Мне хочется, например общаться с молодыми людьми, поскольку я еще и миссионерствую. Но, поскольку наша молодежь уезжает учиться, в больших городах остается, то я пытаюсь их достать через свои вот эти самые рассказы. Вот что я вижу, какой выход вижу, например в своем приходе? Я надеюсь, что на мое место придет священник, у которого будет несколько человек детей. Вот он там будет молодой, он будет активный, к нему будут приезжать такие же молодые люди. И может быть вокруг себя он будет создавать вот такой, скажем так, круг единомышленников. Может быть к ним начнут приходить и молодые люди, которые живут у нас в поселке. Просто, знаете, человек меняется. Для того, чтобы идти в храм, нужно и мыслить в парадигме этого храма. Нужно понимать: а зачем я иду в храм, что меня там, зачем, что за рубикон я перешел после крещения. Ведь крещение в детстве — это одно, а как писал архиепископ Василий (Кривошеин, он писал, что: «Если ты крещен в детстве, то пока во взрослом состоянии не придет покаяние, считай, что ты в Церковь не пришел, не вошел.». Да, ты получил залог Духа Святого, но нужно, чтобы этот Дух Святый в тебе работал. Вот нужно объяснить человеку что его ждет покаяние. Пока покаяния не будет, не будет христианина. Мы работаем с молодыми людьми, но мы их готовим к этому покаянию на самом деле. И я вот помню, даже свою дочку. Ну поповна, она росла, естественно, на клиросе, вместе с мамой. ТИ такие же ее подружки были. Вот я говорю: допустим, девочка есть и такие же подружки тоже пришли на клирос, пели, трудились. Они потом все пришли в Церковь. Но, со временем. А моя дочка пришла в Церковь по-настоящему только тогда, когда случилась беда с младшей дочкой и понадобилось очень много трудов, чтобы ребенка поднять, исцелить, чтобы все восстановить. И вот когда она с ребенком пришла через эти медицинские учреждения, через эти больницы, когда увидела горе человеческое своими глазами, тогда с ней произошло покаяние. Вот наша вера — это вера премудрых людей, имеющих жизненный опыт, людей пришедших и прошедших через подлинное покаяние. Вот эта живая вера, она возникает только тогда, когда человек действительно говорит: Да, Господи. Мне бы очень хотелось, вот то, чем я занимаюсь, чтобы оно достигало вот ушей тех же самых молодых людей, да не только молодых, ну, наверно, людей, способных мыслить, способных сопоставлять, способных делать какие-то выводы. Когда человека пробивает это чувство недостоинство своего собственного. Но, когда ты пишешь такие вещи, ты должен понимать, что ты тоже существо абсолютно недостойное. Вот никогда не возгордится, никогда там не преподносить себя какой-то высоты. И нам надо готовиться. И я, знаете, это моя собственная такая точка зрения, я просто смотрю, я мало что знаю, мало где бываю, но я понимаю, что жизнь наша церковная, она будет все равно в связи с тем, что, славяне, русские люди, мы все равно уменьшаемся. И рождаться будет меньше и меньше нас. Мы будем сосредотачиваться где-то все-таки в больших городах. А в больших городах должен быть очень хорошо поставлена вот эта работа по созданию общин. Вот по примеру того же самого, уже покойного, к сожалению, отца Дмитрия Смирнова. Вот так, чтобы таких людей. Но, их нужно, ведь их нужно еще иметь, таких людей. Их нужно воспитать. И воспитываются они жизнью, воспитываются такими, знаете, мощными духовниками. А у нас, посмотрите, ну посмотрите, как, опять-таки, может быть я покажусь каким-то паникером, там нет, но посмотрите, мы говорим: 80-е и 70-е годы, ведь это время действительно великих духовников. Каких духовников: Которые прошли через страдания, через лагеря прошли. Это были люди, которых мы, может быть, скажем так, формально не прославили, но это прославленные святые Божии: Серафим (Тяпочкин), потом Таврион (Батозский), Павел (Груздев), отец Иоанн (Крестьянкин) и вот эти вот имена, имена, имена. То есть люди прошли или через войну они прошли, или через лагеря они прошли, и вокруг себя они действительно стяжали Дух. Они просто плодили таких вот людей, подобных себе. Они ушли, на их место пришли такие, как отец Власий, который в Боровском монастыре подвязался. Я ездил к нему, помню его. Разговоры с ним помню. Такие, как отец Илий, как отец Лаврентий в Троице-Сергиевой Лавре, отец Герман (Чесноков).Ну вот ковид, вот эти болезни забрали у нас этих людей, этих духовников. Был у нас в епархии отец Андрей Устюжанин, протоирей, Это сын Клавдии Устюжаниной, это был человек, которому я мог позвонить и днем, и ночью, знаете, вот связаться с ним, сказать: «Батюшка, такая проблема. Вот пришел человек, надо с ним духовно поговорить. Вот я могу только на этом уровне. Не мог бы ты его принять?».

М. Борисова

— Батюшка, ну свято место пусто не бывает. Было такое время в конце XIX века — в начале XXкогда тоже внешнее было увлечение техническим прогрессом, были всевозможные философские там изыски, было очень много всего, а будущий протоирей Сергий Булгаков был марксистом и экономистом. И из этих вот тогдашних марксистов и экономистов, мы знаем, вышла целая плеяда будущих новомучеников и исповедников Церкви Русской. Я думаю, что у Бога всего много. И может быть подспудно вот эти будущие светочи, будущие старцы, они сейчас вызревают где-то в недрах Русской Православной Церкви.

Отец Александр

— Знаете, я очень надеюсь на это. Образовалась вот такая лакуна. Она образовалась. Вот эти места, которые были, вот такие пламенные проповедники, как отец Александр Мень, отец Димитрий Смирнов .отец Владимир Воробьев, такие вот люди, они или ушли, или уже в возрасте, в глубоком возрасте. Вот их сейчас не хватает, катастрофически не хватает. Все-таки Церковь живет на примере, примером, примером таких вот людей, которых можно вот прикоснуться, потрогать которых можно. Вот не случайно, вспомнить, как к отцу Илию, как прям бежали за ним, потому что да, это живые, святые живые люди. Вот отец Кирилл (Павлов), вот я тоже его помню. Да, это люди, которые были на расстоянии протянутой, вот вытянутой руки. Я мог их потрогать. А сейчас кого я могу потрогать? Конечно, это в первую очередь упрек самому себе что: я за это время не стал таким. Но, наверно, у каждого своя мера, у каждого свое место. Если я не стал, допустим таким, у меня нет такого таланта, но я в чем-то другом проявляюсь. Но, вот эта жажда видеть подвижников, она присутствует во мне всегда. Конечно, вот эта лакуна должна заполниться. А иначе мы потеряем: мы потеряем время, мы потеряем людей верующих. А сегодня очень трудное время в плане того, что человек меняется все-таки кардинально в своем подходе к внешнему миру. Сам-то он такой же, как и был, так он и остается. Но, происходит такая, знаете, такое упрощение, стандартизация, роботизация человека. Человек вот даже, понимаете, и мыслит то он в каком-то одном направлении. Все-таки человек, вот если взять, допустим этот телефончик, компьютер, и если он является необходимым продолжением меня, то сегодняшний человек уже становится в большей степени продолжением его. Я, знаете, в чем вижу, скажем так, вот выход еще, вдобавок ко всему. Я думаю, что нам нужно сегодняшним, допустим молодым священникам обязательно трудиться на приходах, таких приходах, где есть священники возрастные. Нам нужно вот эту преемственность к молодому поколению от пожилого поколения обязательно выдержать. И я надеюсь, что молодые сегодняшние, они же из этого же самого, из того же теста, которое молодые сегодняшние живут в миру, они говорят на одном языке. У нас очень хорошие проповедники в интернет-сетях. Вот этот вот сплав мудрости, опыта, жажды проповеди, любви к Богу, я думаю, он обязательно даст свой результат. Только нужно как-то смелее это делать что ли. Даже я вот на себя смотрю, и я понимаю, что, уже говорю, что на моем месте должен быть человек молодой. Ну как молодой, лет 40 хотя бы, то есть который был бы в силах. Он смог бы и храм поддержать, и я бы ему смог еще что-то передать, чему-то научить его и в надежные руки передать этот храм. Тогда я думаю, что и приход расцветет, и он найдет возможность вот общения с сегодняшними молодыми людьми. Потому, что здесь может быть молодые не очень-то доверяют уже нам, старикам. Не знаю даже как это сказать. Ну вот надежда, она, конечно, присутствует. Без надежды жить невозможно. Иначе все, что мы делаем, оно будет вообще-то бессмысленно и бесцельно. Господь ничего не делает зря.

М. Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу. Протоирей Александр Дьяченко, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божий Матери в селе Иваново Владимирской области был сегодня с нами в студии программы «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова. До свидания. До новых встреч.

Отец Александр

— Всего вам доброго.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Фольклор московского региона». Елена Боронина
• «Богооставленность». Священник Дмитрий Полещук, Евгения Ульева, Нина Гармаш
• «23-е воскресенье по Пятидесятнице 2026г.». Священник Стахий Колотвин