«Алексей Хомяков. "Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях"» - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Алексей Хомяков. "Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях"»

Алексей Хомяков. "Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях" (07.10.2026)
Поделиться Поделиться

В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами труда выдающегося русского мыслителя, одного из основателей славянофильства Алексея Хомякова «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях». В своем сочинении автор исследует красоту и глубину православной веры, а также ее отличительные черты, в сравнении с католицизмом и протестантизмом.

Алексей Хомяков анализирует, какие обвинения выдвигают православной Церкви представители иных религиозных течений — и почему они безосновательны. По мысли автора, православная Церковь подразумевает соборность, которая в свою очередь основывается на единстве, которое немыслимо вне свободы, и любви как действии Святого Духа.

Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин


Константин Мацан:

— Добрый вечер, дорогие друзья. Это программа Истоки. Программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской мысли. В студии мой дорогой коллега, главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин. Добрый вечер.

Максим Печенкин:

— Привет, Костя. Мой дорогой коллега, публицист, журналист, старший преподаватель философского факультета Московского государственного университета Константин Мацан.

Константин Мацан:

— Добрый вечер, дорогие друзья.

Максим Печенкин:

— Костя, смотри, в наше время многие задачи облегчаются. Вот, например, как просто тебе как, я уже сказал, публицисту выпустить свою статью и сразу получить на нее отклик в соцсетях, например. Я уже не говорю о том, что можно даже где-то, наверное, твои контакты раздобыть и с тобой связаться лично, но это прерогатива тех, кто их раздобудет. Тем не менее, представь, что мы с тобой находимся в 19-м веке, ни телефонов, ни мессенджеров, ни каналов, ничего нет. Есть то, что называется письменностью, словом печатным, словом рукописным, и ты издаешь статью. Что дальше происходит? Как какой-то отклик идет? Понятно, если ты дворянин, к тебе на карете красивой другой дворянин подъезжает, заходит к тебе на прием с твоего разрешения, и вы с ним обсуждаете то, что ты написал. Либо ты приходишь в салон какой-нибудь, собрание других таких же прекрасных молодых людей и девушек, и читаете ваше произведение, обсуждаете его. Если вы находитесь друг от друга далеко, то...

Константин Мацан:

— Пишется рецензия, отклик, публикуется статья с отповедью или с критикой того прочитанного. Вообще в этом отношении можно в каком-то смысле позавидовать людям 19-го века, потому что объем написанного и напечатанного в ту эпоху был таков, что в принципе можно было прочитать, если не всё, то как минимум многое. Можно было быть в курсе новейшей литературы, потому что количество источников этой литературы было большим, но обозримым. Какие-то явно крупные публикации ты, всяко, не пропустил бы. А в десятке журналов, которые выходили в твоей стране или в каких-то топовых журналах других стран, много, но обозримо, повторюсь. Сегодня такое количество текстов, статей, заметок, рецензий выпускается — это факт, о котором свидетельствуют все, кто так или иначе погружен в интеллектуальную культуру — что человек даже по своей специальности иногда не в состоянии прочитать всё, что вышло. Оставляем в стороне вопрос о качестве того, что вышло. Может быть, не всё и надо читать. Но, допустим, когда человек диссертацию пишет, там обязательно он должен дать обзор литературы по теме, что писали до него. Более-менее понятно, что дать исчерпывающий обзор практически невозможно, потому что написано столько, даже по твоей узкой теме, опубликовано столько, что это просто дело многих-многих месяцев, всё это собрать и прочитать, не говоря о том, чтобы проанализировать и написать своё. В этом смысле, да, это про то, что важный хороший текст, о котором мы сегодня тоже будем говорить, намного больше имел шансов, что называется, выстрелить в ситуации той медийной среды, в которой существовали люди в 19-м веке.

Максим Печенкин:

— Плюс к этому добавлю, что попытка запустить себя как автора в эпистолярном жанре... потому что твоя рецензия, которую ты напишешь, ну, давай, например, на мою статью будет тобой глубоко отрефлексирована. Время шло по-другому и люди, прежде чем написать письмо, садились и формулировали мысли, экономя чернила и бумагу тоже, в том числе.

Константин Мацан:

— Думали перед тем, как писать. Помнишь, как у Довлатова: «Какое счастье говорить, что думаешь, какая мука думать, что говоришь».

Максим Печенкин:

— Давай сейчас прорвемся через нашу преамбулу и обозначим нашу тему, не будем скрывать ее от слушателей. Работа Алексея Степановича Хомякова. Напомню, что это крупнейший мыслитель 19-го века, как его называют, один из основоположников славянофильства. Работа, опубликованная в 1853-м году, носит довольно длинное пространное название, но зато будет наша преамбула понятна. «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу брошюры г.Лоранси», 1853-й год. Сразу обозначу, что та самая брошюра господина Лоранси 1852-го года. О чем мы с тобой говорили, что человеку, прежде чем выпустить свою реакцию на какое-либо опубликованное произведение или то, которое до него добралось, нужно было время. Брошюра 1852 года, отправным пунктом для которой стала в свою очередь статья Федора Ивановича Тютчева «Папство и римский вопрос с точки зрения Санкт-Петербурга». А это уже 1849-й год. Вот так несколько мудрено мы начали, но, думаю, что, Костя, меня сейчас распутаешь и к началу клубочка приведешь.

Константин Мацан:

— Действительно, была, если хронологически смотреть, сначала работа Федора Ивановича Тютчева, нашего известного поэта, наверное, в первую очередь, мы все проходим в школе его стихи, но вообще-то выдающегося дипломата своего времени, к своей поэзии относившегося, скорее, как к хобби. Исследователи знают, что Тютчев иногда забывал написанные новые стихи как закладки к своим книгам, которые он читал. Какое-то гениальное, ну, может, не гениально, но тютчевское, из-под пера Тютчева вышедшее стихотворение им не воспринималось как что-то ценное, он как забыл, там оставил на листке бумаги, оно так и лежит. Тютчев как консервативный мыслитель, дипломат кадровый написал статью «Папство и римский вопрос». Нас сейчас не очень интересует содержание этой статьи. Французский католический публицист господин Лоранси в ответ на эту статью написал свою брошюру. А вот в ответ на брошюру господина Лоранси выступает Алексей Степанович Хомяков. Причем, что важно, почему такое мудреное название «Несколько слов православного христианина по поводу брошюры господина Лоранси»? Хомяков эту статью пишет анонимно. Мы знаем, что это Хомяков, уже апостериори, когда его последователи, его «духовные» в кавычках чада, в частности, другой славянофил Юрий Федорович Самарин, перевел с французского эти тексты Хомякова. А этих брошюр, опубликованных Хомяковым на Западе, для Запада, хотя на самом деле не только для Запада, на французском языке было три, и все они так примерно называются «Несколько слов православного христианина по поводу». Это всё 50-е годы. Первую из них мы сегодня обсуждаем. Уже потом Самарин перевел эти работы на русский и опубликовал в собрании сочинений, в том числе, в собрании сочинений Хомякова, в знаменитом втором томе, где собраны его богословские работы с предисловием Юрия Федоровича Самарина, где, кстати, он называет Хомякова новым отцом Церкви. Потому что он настолько высоко ценил богословские работы Хомякова. Почему анонимно? Потому что, вообще-то, писать на религиозные темы открыто, эксплицитно, Хомяков возможности не имел. По законам Российской империи выступать на богословские темы могли только лица духовного звания, выпускники семинарий. Тогда фигура светского богослова, человека, богословствующего о Церкви, о вере, о христианстве за пределами академической корпорации была чем-то очень необычным, чем-то, что вызывало даже подозрения. Почему человек, который не обладает достаточным мандатом и дипломом, об этом будет рассуждать? Хотя, понятно, что тексты Алексея Степановича Хомякова, как показала особенно история, настолько глубоко вошли в богословскую ткань русской культуры, что уже ко второй половине 19-го века, в конце 19-го века, в 20-м веке стали неотъемлемой частью православного богословия. Их читали, изучали в семинариях. Во многом сегодня, когда мы говорим о Церкви какие-то вещи, которые нами усвоены из церковной жизни, как само собой разумеющееся, в каком-то смысле мы говорим на языке, и в терминах, в идеях, в том числе, предложенных Хомяковым. Мы являемся его наследниками, даже сами того не понимая. Он же мог бы теоретически написать работу в России на русском языке и опубликовать ее на русском языке, потом бы перевели, потом бы прочитали. Но, поскольку в России такой возможности у него не было, он пишет на французском, обращаясь к своим западным католическим и протестантским визави, и пишет анонимно. Чем эта работа важна и интересна — это один из ярких в 19-м веке образцов православной апологетики. Тут надо сразу оговориться, в дальнейшем мы будем этот текст обсуждать, Хомяков критикует католичество и протестантизм. Католичество называет то папством, то романизмом от корня ром, римский. И реформа, реформатство, протестантство, под которым имеются в виду и лютеране, и кальвинисты, и разные другие, более поздние протестантские деноминации. Мы, наверное, так или иначе, вслед за Хомяковым будем какие-то вещи об этом говорить. Тут надо сразу оговориться, что мы следуем за мыслью Алексея Степановича. Может быть, надо было бы поставить вопрос, насколько реально то, что он пишет о католичестве, протестантизме, соответствует ли это тому, как сами католики и протестанты о себе думают, и, может быть, не совпадёт. Но нам интересно то, как это воспринимает Хомяков, как он это описывает и, главное, зачем он это описывает. Если попытаться одной фразой главный речевой замысел Хомякова в этом тексте выделить, я бы сказал, что этот речевой замысел — это свидетельство о красоте православия. На фоне обсуждения, как Хомякову представляется, заблуждений или каких-то отпадений от полноты Церкви сначала католичества, потом протестантизма, Хомяков как некую миссию преследует цель сказать о том, что такое настоящая Церковь. Он это выражение, настоящая Церковь, не использует, любопытно, что он говорит просто Церковь, без всяких дополнительных определений. У Хомякова синоним Церкви — православный, а от нее каким-то образом отличаются романизм, то есть католичество, и протестантство. По мысли Хомякова эти две традиции порвали с Церковью, то есть с Церковью Православной. На контрасте часто оказывается более рельефно, более явно видна особенность своей традиции, особенность Православной Церкви. А в чем она и в чем ее красота, мы поговорим.

Максим Печенкин:

— Это программа Истоки. В студии Максим Печенкин и Константин Мацан. Сегодня мы обсуждаем труд Алексея Степановича Хомякова «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу брошюры г.Лоранси». Напомню, это 1853-й год. Костя, в предыдущей части нашей программы ты закончил на том, что основная мысль Алексея Степановича — показать красоту православия, истинную красоту. Работа «Несколько слов по поводу брошюры» написана все-таки, на мой взгляд, в некоем диалоге. Причем, в данном случае диалог тройной: от Тютчева к Лоранси, от Лоранси к Хомякову. Вот что пишет Хомяков, можно начать, пожалуй, с этого: «На первое обвинение, предъявленное господину Лоранси, я отвечаю просто: оно сущая неправда, никакого главы церкви ни духовного, ни светского мы не признаем. Христос ее глава и другого она не знает».

Константин Мацан:

— Да. Два обвинения в этой брошюре предъявляет господин Лоранси по отношению к Православной Церкви. Я сразу признаюсь, что я саму брошюру господина Лоранси в руках никогда не держал, почему-то до этого руки у меня не дошли. Наверняка есть этот текст и можно в каких-нибудь архивах ознакомиться с тем, что написал буквально заочный корреспондент Алексея Степановича Хомякова, но в данном случае мы судим по тексту Хомякова, принимаем на веру то, что он пишет. Он выделяет два обвинения, которые, как кажется, господин Лоранси в адрес православной Церкви выдвигает. Первое обвинение — это то, что у Православной Церкви глава — светское лицо, то есть российский император, как бы Церковь подчинена светской власти, по крайней мере, на примере Российской империи, и это недолжное состояние дел, по мысли господина Лоранси. А второе, даже более фундаментальное обвинение, которому Хомяков больше страниц посвятит — что господин Лоранси, будучи католиком, обвиняет Православную Церковь в некой близости к протестантству в силу неприятия папской власти.

Максим Печенкин:

— Давайте прямо скажем словами самого Хомякова: «Не так легко опровергнуть второе обвинение на Церковь, возведенное господином Лоранси, ибо оно основано не на факте, а на предполагаемом направлении». Подчеркну специально: на предполагаемом направлении. «Нас обвиняют в стремлении к протестантству».

Константин Мацан:

— Да. Что касается первого обвинения, Хомяков прямым текстом отвечает, что император не глава Церкви, потому что глава Церкви Христос. Тут даже сразу видно перевод разговора в другое русло. Слово «глава» можно по-разному понимать. По мысли Хомякова, который в данном случае выступает неким православным христианином, ему важно подчеркнуть, что для православного христианина, когда мы говорим, глава Церкви, мы сазу говорим, это — Христос. Никакого другого главы у Церкви быть не может. Другое дело, как в конкретной государственной эмпирической действительности Церковь живет. Но и тут у Хомякова такой любопытный ход мысли возникает, что русский народ избрал себе в свое время императором Михаила Романова. Избрал, выбрал сам наследственным и поручил ему править страной. То есть народ делегировал ему, императору свои права по управлению этими землями. Не может быть государь главой Церкви, потому что народ не глава Церкви, народ не может делегировать государю то, чем сам не обладает. Поэтому немыслимо думать, что государь глава Церкви, потому что никто ему этой власти и не поручал. А именно в этом смысл царской власти в России по Хомякову, что ему, этой власти, поручил народ своей волей управлять этими землями. И это важно. И потом, государь, по словам Хомякова, представитель народа в делах церковных. Государь мирянин, светское лицо, народ — это народ церковный, и должен быть кто-то, кто представляет этот народ в церковных делах. Это, по мысли Хомякова, функция государя. Можно к этой логике Хомякова предъявлять вопросы и спрашивать, не является ли это тоже неким софистическим вывертом, казалось бы, да, со времен Петра I Церковь через Синод подчиняется абсолютной монархии. Но когда мы входим в подробности государственного устройства в России, это одна история. Что мне кажется важным подчеркнуть, что Хомяков, как кажется, хочет этими своими словами подчеркнуть, что когда представитель Римской Церкви и римского духа, римского юридического сознания западного слово «глава» произносит, он ищет, кто тут глава в юридическом смысле. Папа — это хорошо для католика, или государь, с его точки зрения, в России и это неправильная ситуация. А Хомяков сразу переводит разговор в другие категории: нет в Церкви другого главы, кроме Христа. Понятно, что эта мысль не Хомякова, не первым он ее озвучивает, это некое фундаментальное представление всей церковной истории. Но возвращаюсь к тому, о чем я говорил. Я как журналист, много лет занимающийся темой религиозной культурной, со многими людьми за эти годы общался. Часто в разговорах, даже, допустим, об отношениях государства и Церкви в России, кто-нибудь говорит, глава Церкви — патриарх. Конечно, глава Церкви патриарх, отвечает условно собеседник церковный, в определенном юридическом смысле, в административном смысле. Хотя даже в административном смысле глава Церкви — Собор, а не патриарх. Но, конечно, на практике кто-то должен работу осуществлять, поэтому она ложится на плечи предстоятеля. Это не про власть, а про служение, про ответственность. Кто-то должен заниматься делами Церкви, вот, на патриарха это возложено. Но в подлинном смысле слова, и для патриарха, я уверен, глава Церкви — Христос. Когда мы сегодня, даже в журналистском ключе, это произносим, мы повторяем те ходы мысли, которые были у Алексея Степановича Хомякова.

Максим Печенкин:

— Помимо термина «глава Церкви» существует еще термин, который мы с тобой обозначили, как предстоятель. Можно его перевести как тот человек, который стоит перед Христом и за возложенную на него миссию перед Христом отчитывается, он предстоит перед Христом, предстоит перед Богом. Есть еще термин, про который нужно поговорить и который Хомяков тоже упоминает. Термин этот звучит как «первосвященник». Когда мы говорим о Христе, мы говорим, что первосвященником является Он: «Ты первосвященник во век по чину Мелхиседека». Что пишет Хомяков в своей брошюре в ответ на брошюру по поводу термина «первосвященник» и употреблении его, в частности, Римской Церковью? «Прежде всего, замечу мимоходом, что слово первосвященник чрезвычайно знаменательно и что латиняне поступили бы благоразумно, перестав употреблять его. Еще Тертуллиан замечал это и употреблял выражение Pontifex Maximus в смысле ироническом». Для меня здесь как для рядового читателя уже идет запинка, почему-то ироническом, с чего вдруг?

Константин Мацан:

— Мысль Хомякова, надо полагать, заключается как раз в том, о чем мы сказали. Что только Христос достоин величания «первосвященник», по-настоящему перво-священник. Об этом, как ты процитировал, просто говорит Священное Писание. Поэтому Хомяков говорит, что когда, с его точки зрения, римляне, представители католической школы, относят это слово, предположим, к Папе Римскому, они расходятся с преданием христианским, они делают то, чего церковь ранняя не делала. То есть они бы благоразумно поступали, не называя Папу Римского первосвященником, оставив эти слова только для величания Христа. А, собственно, то, что они так делают, подменяют главенство в Церкви Христа неким юридическим, рационально понятым главенством конкретной земной личности, они тем самым выпадают из Вселенского Предания. А это для всего текста Хомякова, пожалуй, самое главное? Что самое главное, если общую рамку попытаться найти? Мысль Хомякова, как мне кажется, примерно так выглядит: Церковь одна. Мы с тобой даже как-то в программе Истоки обсуждали известную работу Хомякова, которая так и называется «Церковь одна», она предшествует той работе, которую мы сегодня обсуждаем, она написана раньше. Она же Православная, она же Вселенская, она то, что формировало себя в первые века христианства и закрепила себя в учении Вселенских Соборов. Вот она — Церковь. Актуальная к моменту жизни Хомякова Православная Церковь Восточная и есть та самая Церковь, которая сохранила чистоту этого Предания, которая просто этим Преданием и живет, которая равна, по Хомякову, этому Преданию. Даже слова «сохранила Предание» немножко запутывающие, потому что сохранить можно то, что отдельно от тебя. Вот есть я, Церковь, а есть некое Предание в широком смысле слова. Не предание в нашем бытовом языке, как предания старины глубокой, а Предание в том смысле, в котором мы говорим, что есть Писание Священное и Священное Предание. Это одно и то же большое Предание Церкви. Было время, когда Церковь уже была, а Библии кодифицированной, вернее Нового Завета, еще не было. Да и Ветхого Завета, кодифицированного и всеми одинаково принимаемого. То есть Церковь не возникает из Евангелия с Писанием. Когда у нас возникают тексты Евангелия, Церковь как община учеников Христа, созданная и объединенная Духом Святым, уже есть. Поэтому и Священное Писание в этом смысле — часть Предания в широком смысле слова. Дальше в Предание включаются Вселенские Соборы, тексты отцов, то есть тексты, и жизнь, и опыт носителей этой духовной церковной жизни. Даже фраза «сохранить Предание» в чем-то неверна, потому что для Хомякова Церковь Восточная Православная — это и есть вот это живое Предание.

Максим Печенкин:

— Здесь ключевые слова «живое Предание», потому что здесь важно отличать эволюцию от составляющей единого живого духовного организма.

Константин Мацан:

— И заканчиваю эту мысль. Хомяков так видит дальше ход христианской истории, что от этой Церкви как живого Предания, удостоверенного отцами Соборами, отпадает Римская Церковь, потому что добавляет в символ Веры известный сюжет, добавление филиокве о том, что Дух исходит не только от Отца, но и от Сына тоже. Почему он это делает и на основании чего — это отдельный разговор. Хомяков тоже об этом пишет. Но дальше от Рима отпадает протестантство, такое двойное отпадение происходит. Причина и первого и второго отпадения по Хомякову в том, что был разрыв с Преданием, с Церковью. Из этого дальше всю свою аналитику этого вопроса Хомяков выводит. Это программа Истоки, в которой мы обсуждаем выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. Дорогие друзья, после небольшой паузы вернемся. Не переключайтесь.

Максим Печенкин:

— Это программа Истоки. Программа, в которой мы читаем и обсуждаем основополагающие тексты русской духовной философской мысли. В студии Максим Печенкин и Константин Мацан. Сегодня мы говорим о труде Алексея Степановича Хомякова «Несколько слов по поводу брошюры г.Лоранси». Напомню нашим слушателям, это середина 19-го века, 1853-й год.

Константин Мацан:

— Что важно в названии, ты два слова пропустил: «Несколько слов православного христианина по поводу брошюры г.Лоранси». Поскольку мы с тобой сказали, что это анонимно написанный Хомяковым труд, но где он позиционирует себя как православный христианин. И знаешь, чем это еще интересно? В сегодняшней современной литературе по славянофильству, и конкретно, по Хомякову есть большая часть критики Хомякова. С одной стороны, мы говорим, как много повлиял он вообще на православную мысль, на православную философию, на православное богословие в России, и не только в России. А с другой стороны, можно его разбирать критически и отличать в нем самом, как ни парадоксально, влияние протестантской мысли, влияние католической мысли, почему его подходы, даже тогда в 19-м веке, и сегодня кажутся иногда очень специальными, очень особенными. И где-то не противоречащими, наверное, такому православному богословию, которое разделялось бы всеми, но в чем-то смещающие акценты на какие-то вещи. Я думаю, что мы в эту тему сейчас глубоко идти не будем, это отдельная тема богословской конференции. Но что интересно, каждый раз, когда на эти брошюры Хомякова натыкаюсь, я что думаю. В этом есть одновременно и дерзновение и, может быть, чрезмерный полемический дух Хомякова. Назвать брошюру «Несколько слов православного христианина...» о том-то, том-то, как будто этот некий непонятный, неизвестный, один, православный христианин точно знает истину про православие. В нем одном, в его мыслях, в его словах отражается вся полнота истины Православной Церкви, он ее доносит верно, не искаженно, он точно знает, о чем говорит. Я не хочу слово «гордыня» употреблять, потому что в сердце автора не заглянешь. Но из того, что мы знаем о Хомякове, о его жизни из свидетельств современников, мы знаем, какой это был яркий, неутомимый полемист, как он любил спорить, как он блестяще спорил. А чтобы блестяще спорить, нужно быть очень уверенным в своей правоте. Этот дух, что я очень уверен в том, о чем я говорю, и в этом тексте Хомякова тоже есть. В каком-то смысле даже это — у митрополита Антония Сурожского была такая фраза: «Я сам грешный человек, но то, что я говорю о Боге, правда» — мне кажется, точно такая тоже хомяковская интуиция. Каждый может заблуждаться, но я высказываю мысль и мнение не своё. Я высказываю истину, которая больше меня, я просто вам ее доношу. Это не моя истина, она меня породила, она меня сформировала, я могу ошибаться, но она не может. А дальше вопрос, насколько я правильно ее доношу и правильно понимаю. Тоже можно критически к этому подходить.

Максим Печенкин:

— Я бы сейчас тоже не стал обобщать, я бы сказал, что это личные мысли меня, как человека, как Максима, что Алексей Степанович немножко... Ты произнес это слово «гордыня», гордыня в своем пророчестве. Как чуть раньше было сказано, «нет пророка в своем отечестве», так же и Алексей Степанович уехал заграницу, вещал на французском языке, отвечая тому же самому господину Лоранси, и не в своем отечестве это делал. И, наверное, был, действительно, очень доволен в том, что он излагал. А излагал-то он вот что. Давай с тобой подойдем к фундаментальным, базисным, можно сказать, истоковым терминам в творчестве Хомякова. Прежде всего, можно привести такое слово, как соборность. То, что через все его работы прослеживается, идет большой красной нитью, я бы сказал даже не красной нитью, а уже канатом, соборность, прежде всего. При всем при этом сам труд «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях по поводу брошюры г.Лоранси»... Сейчас, памятуя начало нашей нынешней части, целиком привел название и неспроста еще добавил то, на что ты, Костя, внимание тоже не обратил, о западных вероисповеданиях. То есть он критикует не какую-то иную богословскую школу, он критикует в данном случае... критикует — в смысле обсуждает, не ругает, не вступает в острую полемику, он именно пытается дойти до истины, при этом провозглашая свои слова некой истиной, наверное, непогрешимой. Что же он тут говорит? Он говорит о том, о чем мы с тобой поговорили в прошлой части нашей программы, о критике Символа Веры, для него это триггерная точка. Безусловно, возникает та самая соборность. И он говорит важные вещи, тоже основополагающие не только в философии Хомякова, но и в русской духовной философии — о роли любви и единства. Не просто соборность, а соборность любви. Давай немножко поговорим о базисных тезисах Хомякова, насколько возможно до конца нашей части программы обсудить эти темы. Хотя я понимаю, что здесь нам и одной программы не хватит, и двух, и трех даже времени на это будет мало.

Константин Мацан:

— Ты, мне кажется, ключевые слова произнес: соборность, любовь и единство. Даже в этом тексте, который мы с тобой обсуждаем, слово «соборность» всего лишь один раз употребляется, причем, в достаточно специфическом контексте. Хомяков пишет, Собор, то есть Вселенский Собор, в значении, а почему бы не собрать новый Вселенский Собор вместе православных и католиков, чтобы они преодолели раскол и достигли бы на своем уровне христианского единства. В этом отношении Хомяков пишет: «Собор дотоле невозможен, пока западный мир, вернувшись к самой идее Собора, не осудил наперед своего посягательства на соборность и всех истекших отсюда последствий. Иначе, пока не вернется к первобытному Символу и не подчинит своего мнения, которым Символ был поврежден, суду Вселенской веры». Да, соборность одно из ключевых понятий у Хомякова, хотя, это тоже надо понимать, любопытный момент, что вообще-то в русском языке он это слово не употреблял, насколько я могу судить. Может быть, я чего-то не знаю, деталей не знаю, но тексты, которые мы читаем, вначале писались по-французски. И уже переводчики, в частности Юрий Федорович Самарин, который с французского переводит это слово в русский, вводит термин «соборность», не Хомяковым придуманный. Само слово бытовало и до него, мы встречаем его и раньше, мы встречаем его у Радищева. Другое дело, что этим словом описывается. Слово-то есть, а есть ли оно как термин, как концепция? Интересно, что как некую концепцию ее сильно развивал Хомяков, если попытаться эти три категории — соборность, единство и любовь — связать воедино. Слово «соборность» употребляется в этой статье только один раз, а вот «единство» и «любовь» постоянно, поэтому они здесь действительно ключевые. О чем речь? Если попытаться кристаллизовать, вспомним апостольский Собор, который описывают Деяния святых апостолов. Там есть важная фраза, как принимаются решения Собора, почему эти решения апостольского Собора, то есть собрания апостолов считаются верными, истинными, согласными с волей Божией. Есть такая фраза «изволися Духу Святому и нам», то есть предполагается, что не люди своим умом принимают решения, а Дух Святой, посылаемый вечно Отцом через Сына, действующий в мире, это полноценная Личность, третье Лицо Троицы, выражающее волю Бога, действует в сердцах людей. Это в них порождает мнение, они об этом рассуждают, спорят. Цель Собора — не победить в споре или выяснить свое мнение и свое мнение продавить, а узнать, в чем же воля Бога. Воля Бога проявляется через действие Духа Святого в участниках Собора. То есть это не человеческое, это действие Божие. Если говорить термином не хомяковским, некая активность Самого Бога, к которой человек может быть причастен. Каков критерий того, что решение действительно принимаются в согласии с действием Духа Божьего? Любовь. Вообразим себе какое-нибудь прение в парламенте, где люди спорят, иногда до мордобоя, иногда до обливания друг друга водой или даже без таких эксцессов просто доказывают свое мнение, приводят какие-то аргументы, силлогизмы, цифры, доводы, авторитеты, кто окажется более убедительным. Это не соборность, если следовать за мыслью Хомякова. Соборность подразумевает любовь, а любовь тоже проверяется единством, способны ли люди быть в единстве любви, давая Духу Божьему действовать в своей среде. Если такое происходит, то возникает соборность, и тогда некие решения Собора, мнение, которое Собор высказывает, оказываются чем-то, о чем мы можем думать, как о согласном с волей Божией. При этом любопытно, на что Хомяков обращает внимание, и это действительно исторический факт. Хорошо, собрались епископы на Собор, помолились, это очень важно. На секунду в сторону отойду. Я сейчас перечитывал перед нашим разговором этот текст в очередной раз и обращаешь внимание на то, на что раньше особенно не обращал. Помнишь, там Хомяков приводит пример, как был еретик, даже не еретик, человек, который жил праведной жизнью, христианин, но у него были какие-то мнения еретические, неверные. Он пришел к епископу, епископ его позвал, чтобы с ним поговорить. Епископ видит, что он не может этого человека переубедить какими-то доводами рациональными, но видит, что человек заблуждается. Епископ ему говорит: брат, я не могу тебе сейчас ничего сказать, давай просто вместе помолимся. Они вместе помолились, и потом епископ спрашивает этого человека: ну, как твои мнения по поводу этого вопроса, остались? — Нет, я понял, что заблуждался. Молитва, действие Самого Бога, действие Духа Святого в человеке сама расставляет всё на свои места в сознании, в сердце, избавляет от суждения, которое несогласно с волей Божьей, и приводит к тому, что с ней согласно. Такова мысль Алексея Степановича Хомякова. Предположим, собрались епископы, Собор, они помолились, они в Духе, они принимают какое-то решение. Но, любопытно, что эти решения должны подтвердиться следующим Собором. Следующий Собор собирается, зачитывает решения предыдущего Собора. Должна пройти рецепция, то, что называется церковным народом. Церковь как единый организм, все верующие, как Тело живое, принимает то, что было сказано на Соборе. Если принимается, то да, тогда это согласно с волей Божией. Очень важен для Хомякова принцип единства, мы к этому подходим. Единство, согласие всех молящихся, пребывающих в любви, как критерий того, что от Бога, что не от Бога.

Максим Печенкин:

— Это программа Истоки. В студии Максим Печенкин и Константин Мацан. сегодня мы говорим о труде Алексея Степановича Хомякова «Несколько слов православного христианина по поводу брошюры г.Лоранси». В предыдущей части нашей программы ты обозначил очень важное слово «единство». Я сейчас, пожалуй, тебя буквально на секундочку прерву, потому что с этим словом для меня в этом труде Хомякова связана одна цитата, которая близка моему сердцу. А потом, пожалуй, передам слово тебе, ты свою мысль продолжишь. Так вот, «Единственная область Церкви — душа, единственный мич, которым она может пользоваться есть слово, и слово это должно быть не орудием насилия, а свидетельством любви и истины».

Константин Мацан:

— Да, любовь как критерий, потому что любовь ведет к единству. Единство достигается любовью. Просто договориться, просто выяснить правила и по ним жить — это эффективно, но это не про любовь. Такое внешнее единство рано или поздно хрустнет. А подлинное единство может только изнутри произрасти, то есть через любовь друг к другу. Мы эти слова высокие произносим — единство, любовь — и они так ригористично звучат. Я, когда к нашей программе готовился, подумал, что есть такой пример бытовой, который проиллюстрирует не конкретно мысль Хомякова, но его логику, его дух. Можно по-разному в семье отношения строить. Один вариант — сели муж с женой, допустим, жена говорит мужу: дорогой, давай договоримся, раз в месяц в ресторан, мне это надо. Муж говорит, хорошо, дорогая, давай договоримся, я раз в неделю хожу с пацанами в баню или футбол смотреть, и ты мне за это ничего не говоришь. Договорились, отлично, соблюдаем, шикарно. Может так жить семья? Может, конечно. Ну, или, например, давай договоримся, я сегодня погулял с собакой, а ты моешь посуду. О’кей, хорошо, это удобно. Наверное, я это не обесцениваю, на каком-то уровне, чтобы просто лучше организовать быт, это вполне работает. Но теперь другой вариант. Когда два человека, муж с женой, и жене не нужно просить мужа раз в месяц водить ее в ресторан, просто мужу так нравится с женой время проводить, что он сам водит без подсказки.

Максим Печенкин:

— А может, и не раз в месяц, а чаще.

Константин Мацан:

— А, может быть, и не каждый месяц, в этот месяц не получилось, но нам и без ресторана хорошо. А когда хочется хорошей погоды, пойдем на веранды посидим. Это не алгоритмизировано, потому что это живое. Когда, допустим, муж идет с друзьями смотреть футбол, если он не возвращается пьяный как свинья, а просто с друзьями время провел, друзья есть друзья, жена его не пилит. Потому что если ему нужно и радостно с друзьями время провести, если это не вредит семье, почему должна это оценивать и как-то этому препятствовать? Или, например, приходит муж домой, ему жена: видишь, я полы помыла, о, как ты должен быть мне благодарен. Или муж говорит: я вот счета оплатил сегодня все, обрати внимание, как я горбатился весь месяц, чтобы счета оплатить, поблагодари меня. Вроде, это нормально. А другой вариант, когда супруга дома убралась не потому, что надо мужу потом счет предъявить, а потому что хочется, чтобы дома было чисто, и всем хорошо было. И муж оплачивает счета, работает не потому, что нужно потом себе выгоды приобрести, а потому что он любит семью, детей, и как иначе? Нужно, чтобы все были одеты, обуты, сыты. Первый вариант — мы установили правила и по ним живем — это работает, но это не про любовь. А любовь растет изнутри помимо слов и помимо правил, она органика. Это то, что живое, оно само творит себе формы, если она есть. Это примерно та разница, которую, как мне кажется, Хомяков фиксирует между пониманием Церкви Православной и пониманием Церкви в западных исповеданиях. Православная Церковь потому про любовь, что она про действие Самого Духа Святого изнутри человеческого сердца, и это не требует формализации. Какой-то формализации всё требует, но главное, что это не внешнее, а внутреннее, это то, что произрастает изнутри. Поэтому любовь, поэтому это органическое единство. А что такое на контрасте с этим для Хомякова, подчеркну, западное понимание? В случае с Римской Церковью это единство именно внешнее, юридическое, поэтому нужен глава Римской Церкви как Папа. От Церкви, от Вселенского Предания, от любви в единстве отпали из-за изменения Символа Веры, нужно же когда сохранять единство. Придется прибегать к внешним рамкам, к юридизму, к формализму, который построен на рационализме, это у Хомякова ругательное, в данном случае, слово, это ересь против Вселенской Церкви, против любви и органики. Почему? Что такое рационализм? Это — я сам решаю. Не Бог действует, я должен понять его волю, уловить ее и быть готовым ее исполнить и последовать. Дать Духу Святому действовать в сердцах собравшихся на Собор. Это ты признаешь свою немощь, не я действую, Бог действует. Или рационализм, как некая гордыня разума. Я принимаю решение, мы решили, что так будет церковная жизнь устроена. И тогда это правила, тогда это внешние юридические рамки. А вот еще один любопытный момент, который обязательно, мне кажется, нужно вспомнить. Слово «единство» обременено иногда ненужными ассоциациями. Может быть единство внешнее, механически собранное. «В единстве наша сила» — коммунистическая идеология была очень про единство, мы все вокруг партии, класса объединимся. Для Хомякова это очень важно — единство немыслимо без свободы, поэтому органика. Это единство не как навязанное внешними рамками, за которые ты не можешь выбраться, поэтому хочешь — не хочешь ты в этом месте пребываешь, а это то, что растет из твоей внутренней любви, из свободы. Это свободное единство, никакими внешними условиями не предрешенное. С точки зрения Хомякова по этим критериям он раскладывает по полочкам психологию католичества и протестантизма. Еще раз оговорюсь, это его мысль, может быть, она неверная, но чтобы мы понимали, что он говорит. Римская традиция за счет внешних юридических рамок, как он называет, деспотизма, то есть идеи главы, Папы Римского, одного, персонального над всей Церковью...

Максим Печенкин:

— Тут надо пояснить слово «деспотизм». Деспот как господин, не как некий человек, который стоит над тобой и хочет причинить тебе зло.

Константин Мацан:

— Да, это не оценочное сужение, это такой термин. Римская Церковь стремится сохранить единство, но теряет внутреннюю свободу человека из-за этого. Все подчинены формальным правилам. Протестантизм как реакция против католицизма, по мысли Хомякова, уклоняется в другую крайность. Там есть полная свобода каждого отдельного человека, или там постулируется полная свобода, свобода следовать Писаниям, свобода действовать. Только я и Бог — вот что такое протестантизм в этом смысле. Никаких внешних организаций церковных мне не нужно. Я, Библия и Бог — вот некий краеугольный камень протестантизма. Но теряется единство, а, значит, теряется любовь. Потому что я индивидуальный, я один, я от всех отделен, это чуть-чуть больше в сторону горделивого эгоизма, мне никто не нужен, я сам разберусь. А единство любви, которое Хомяков видит в православной соборности, утеряно. А православие — это единство и свобода вместе, которые друг друга предполагают. Можно на полях заметить, что Хомяков в этом смысле, наверное, имел в виду еще и тот образ сельской общины крестьянской, которая была его сердцу, как помещика, мила. Это даже отдельная линия критики хомяковского богословия. Он видит некую психологию крестьянской общины, где все вместе, где добрый коллективизм, где все всем родня, где сама жизнь диктует общение в любви и согласии. Он эту психологию переносит на представление о церковной общине, как бы дает ей богословское истолкование. Такая мысль тоже есть.

Максим Печенкин:

— При всем при этом, надо понимать, что Хомяков относится к такой духовной общине, как к некоему тайнику, где-то в глубине спрятанному и взлелеянному. Почему я лично так думаю? Потому что, читая Хомякова, приходишь к следующей мысли, процитирую: «Мои путешествия по чужим странах и беседы с людьми просвещенными, принадлежащими к разным исповеданиям, убедили меня в том, что Россия доселе остается для западного мира страною почти неведомой, — а вот дальше очень интересные слова. — Но еще более неведомой христианам, следующим за знамением римским или за хоругвями реформы, религиозная мысль сынов Церкви, их внутреннее чувство веры и понимание церковного единства».

Константин Мацан:

— Да. С темой об этом единстве, как я сказал, связана тема рационализма. Это философский термин, но Хомяков его употребляет в том смысле, о котором, я пытался как-то более-менее доходчиво сказать. Кто главное действующее лицо, я и мой разум или Сам Бог? Конечно, Сам Бог для православного мировоззрения, а я должен быть в согласии, подключиться, дать в своем разуме, в своем сердце действовать Богу. И неким условием этого является изначальное признание своей собственной немощи, прямо это слово Хомяков употребляет, и молитвы. Почему это важно, мне кажется, еще одну тему очень значимую в этом тексте вскрывает. Это тема, что такое вера? Общая рамка критики славянофилами вообще и Хомяковым в частности, западных вероисповеданий — это рамка некоего антирационализма, критики рационализма. Потому что для Хомякова в западном вероисповедании слишком отождествили веру с успехами разума, можно доказать бытие Бога путем силлогизмов. Разум не отрицается Хомяковым, просто разум сам по себе, как абсолютно автономный, как Хомяков говорит, оторванный от других духовных сил — это только часть человека. Вот что пишет Хомяков, мне кажется, очень важные слова в этом тексте, и для понимания вообще мысли Хомякова. «Вера всегда есть следствие откровения опознанного, то есть признанного за откровение. Она есть созерцание факта невидимого, проявленного в факте видимом». Собственно, перевожу цитату, для этого нужен разум человеку. И есть Божественное откровение, которое превосходит разум человека. Это сама Библия, это текст. Это собственно Сам Христос, как откровение, как Богочеловек, как явление подлинное Бога. И это в известной степени и личный религиозный опыт, опыт молитвы, когда Бог человеку в этой ситуации приоткрывает Себя в какой-то мере, в которой человек сейчас способен в этом богообщении Бога встретить. Но это превышает возможности человеческого разума, это дается не от себя, а она тебе открывается. А разум способен это воспринять, опознать именно как откровение. Если чистое сердце, которое дает, по слову Евангелия, узреть Бога. Помните, «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». И вот продолжает Хомяков: «Вера не то что верование или убеждение логическое, основанное на выводах, а гораздо более». Стоун-пауза в цитате. Критика славянофилов в адрес западных вероисповеданий радикальная, может быть, не всегда справедливая, может быть, можно тому же Хомякову в упрек поставить, что уж слишком легко и просто, слишком не нюансировано он отождествляет веру западных христиан с логическими умозаключениями. Ну, не неверующие же они, все-таки они же тоже верят, тоже молятся. Философская дискуссия такова, может быть, несправедливы упреки Хомякова, но для него важно показать, что на Западе силен акцент на понимание религиозной жизни, как серии логических умозаключений о бытии Бога, такая разумная рационализированная вера. В каком-то смысле редуцированная к убеждениям в верности каких-то положений. Но каков другой подход, другой способ понимания веры? Тут я заканчиваю цитату Хомякова. «Вера не есть акт одной познавательной способности, отрешенной от других, но акт всех сил разума, охваченного и плененного до последней его глубины живою истиною откровенного факта. Вера не только мыслится или чувствуется, но так сказать, и мыслится и чувствуется вместе. Словом, она не одно познание, но познание и жизнь». Рациональный человек — это только часть человека. А есть еще жизнь духа, которая включает в себя деятельность разума. И это и есть вера.

Максим Печенкин:

— Костя, наша программа подходит к концу. С одной стороны, мне бы хотелось закончить твоей цитатой, поскольку она полно отражает всё мировоззрение Алексея Степановича, наверное, очень-очень ярко. Но, тем не менее, поскольку мы сегодня говорим о конкретном произведении, то и закончить мне бы хотелось мыслью из этого произведения. Комментарии Хомякова на тему брошюры господина Лоранси — это, безусловно, диалог, может быть, как мы с тобой начали программу, не просто диалог, а диалог на диалоге, потому что в свою очередь Хомяков обращается к Лоранси. Чем же заканчивает свой труд Хомяков? Заканчивает он его вот этим, предлагаю на этих словах Алексея Степановича нашу с тобой беседу о нем и завершить. «Поэтому, защищая Церковь от клеветы, я защищаю не отвлеченную доктрину, а саму жизнь народа, его духовный облик и ту внутреннюю правду, которая делает его тем, что он есть. И если эта правда подвергается искажению, долг каждого, кому она дорога, встать на ее защиту не ради спора, а ради сохранения истины».

Константин Мацан:

— В студии были мой дорогой коллега Максим Печенкин, главный режиссер Радио ВЕРА, и я, Константин Мацан. Дорогие друзья, это была программа Истоки, в которой мы, напомню, из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В следующих выпусках нашей программы мы обязательно вернемся к истокам.


Все выпуски программы Истоки


При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»

Мы в соцсетях

Также рекомендуем