В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Константин Мацан, Анна Леонтьева, Марина Борисова, а также наш гость — клирик храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста в Москве священник Николай Конюхов — поделились своими светлыми историями о людях, чья искренняя радость о Боге вдохновляла и «заражала» окружающих.
Ведущие: Константин Мацан, Анна Леонтьева, Марина Борисова
Константин Мацан:
— «Светлые истории» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В эфире Светлого радио программа, в которой мы делимся светлыми историями из своей жизни, из жизни наших знакомых и друзей, истории прочитанные, услышанные или даже услышанные иногда в эфире Радио ВЕРА. Добрый вечер, дорогие друзья. В студии, как всегда, в программе «Светлые истории», ведущие Радио ВЕРА. Сегодня это мои дорогие коллеги. Марина Борисова. Добрый вечер.
Марина Борисова:
— Добрый вечер.
Константин Мацан:
— Анна Леонтьева.
Анна Леонтьева:
— Привет
Константин Мацан:
— Привет. Я Константин Мацан. И гость наших сегодняшних «Светлых историй», священник Николай Конюхов, клирик храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста. Добрый вечер.
Иерей Николай:
— Добрый вечер.
Константин Мацан:
— Дорогие друзья, я напомню, что «Светлые истории» — программа, которую можно не только слушать, но и смотреть на сайте https://radiovera.ru/ или в группе Радио ВЕРА ВКонтакте. Там же можно в комментариях оставлять ваши светлые истории. Не пренебрегайте этой возможностью — мы их читаем, мы их собираем и самые, как сегодня принято говорить, откликнувшиеся нам потом даже озвучиваем в эфире. Так что вот там, где есть возможность комментировать, оставляйте ваши истории, а не просто комментарии. Или пишите их — ваши истории я имею в виду, — на почту Радио ВЕРА: info@radiovera.ru. У нас сегодня будет радостная программа. Хотя у нас все программы радостные «Светлые истории». Хотя иногда они бывают светлые, но такие, окрашенные в тона скорее печали.
Марина Борисова:
— «Мне грустно и легко, печаль моя светла».
Константин Мацан:
— Да. Но сегодня наша тема про то, как встречаешь человека радостного, который при этом своей радостью заражает и заряжает. И это такая радость о Боге, от которой ты сам как-то вот немножко так приободряешься, и как-то приходишь в состояние какого-то вертикального такого, вертикального подъема, какой-то легкости внутренней. И это, наверное, состояние, в котором вообще как-то и молиться проще, и жизнь воспринимать проще, и как-то ты, кажется, немножко ближе к Богу и к людям оказываешься. Вот об этом сегодня поговорим — о такой заряжающей, заражающей радости о Боге. Отец Николай, у вас наверняка, как у пастыря, есть примеры таких людей вокруг вас.
Иерей Николай:
— Поскольку вы пригласили батюшку — это всегда чревато опасностью, и попросили рассказать что-нибудь радостное, — то я буду говорить о покойниках.
Марина Борисова:
— Что может быть более радостным?
Константин Мацан:
— Я уже заинтригован.
Иерей Николай:
— Во-первых, когда вы сказали про то, что светлые истории иногда связаны с какой-то грустью, я сразу вспомнил о покойном отце Сергии Вишневском, моем покойном духовнике, духовнике нашей семьи, который всегда очень любил застольные песни максимально грустные. Одна из самых любимых, которые я тоже теперь пою периодически — это «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, головой склоняясь до самого тона». И я помню, мы так пели-пели, он говорит: «Нужно петь так, чтоб были слезы». И вот эта русская такая черта — что там попел, поплакал, и как-то радостно стало и светло на душе. Мне кажется, это из-за того, что вообще в целом мы, мужчины, запрещаем себе плакать. Я вообще в какое-то время отследил и жене пожаловался, говорю, что я что-то очень давно не плакал. Она говорит: «Спокойно, сейчас».
Константин Мацан:
— Сейчас обеспечу.
Иерей Николай:
— Сейчас будет. И поэтому да, я понимаю вот этот смысл такой русской застольной песни, когда ты поешь и вот проплакиваешь какие-то свои чувства непережитые, эмоции, и потом как-то легче становится. А по поводу светлых людей тоже хотелось бы вспомнить ну самое вот то, что сейчас на сердце близкое — это тоже покойник, ушедший от нас отец Валерий Степанов. Батюшка, с которым я близко был знаком. И так интересно, я его встретил, когда был диаконом. Совсем молодой и зеленый диакон, который, вот еще будучи студентом последних курсов семинарии, меня рукоположили, отправили служить в храм святителя Мартина Исповедника. И там я встретил этого удивительного батюшку. Я таких священников... Я разных священников видел на своем пути, по объективным причинам: у меня папа — священник, и я вообще с разными батюшками сталкивался. И, знаете, когда вот мне рассказывают, вообще в информационном поле часто встречаются какие-то страшные истории про священников, которые там какую-то дичь творят. Причем я представляю, что, понятное дело, все мы люди и периодически мы можем как-то неправильно себя вести, и это становится теперь известно не только прихожанам, но и из информационного поля большему количеству людей. Но иногда создается впечатление, как будто большинство священников именно такие. И вот мне повезло в жизни, что большинство священников, которых я встречал, совершенно удивительные люди, как владыка Тихон написал — «несвятые святые». И вот отец Валерий был таким — про радость. В своей жизни у него были разные тяжелые обстоятельства, он несколько мест своего служения поменял и попал в этот храм московский знаменитый, в котором не все было просто. И он пришел там со своей тоже общиной, его прихожане из предыдущего храма перешли. И батюшка меня удивил какой-то своей позитивностью. Хотя жизненные обстоятельства были совсем не позитивного характера и вообще в целом. Недавно читали там очередное Послание апостола Павла, к Филиппийцам, где он из тюрьмы пишет утешительные письма Церкви — ну то есть людям. Ты сам находишься как бы не в самых легких обстоятельствах, но вера в Бога позволяет тебе поддерживать и дарить радость другим, окружающим людям. Почему? Потому что вот есть что-то важнее, чем то, что ты сейчас конкретно переживаешь. И вот отец Валерий, когда я пришел, помню, в алтарь там первый раз, он сразу что-то там пошутил, как-то тепло встретил. И то, как он общался с людьми, меня удивило. То есть все-таки священники ассоциируются обычно с чем-то таким нравоучительным, что вот батюшка такой: «Ну что, чадо мое, пошто пришел еси?» Такой: о, ну все, надо... А у него, то есть я посмотрел, как он общается с людьми, с детьми, с теми, кто приходит — он каждого встречал тоже какой-то шуткой, прибауткой, в каждом видел в первую очередь человека. Со своими проблемами, со своими интересами, со своей профессией, со своими чертами характера. И он умел пошутить так, ну вот по-разному я видел. Я и сам иногда могу пошутить неудачно. Потому что я вижу, что мне смешно, а второму человеку не очень.
Константин Мацан:
— Это его проблемы.
Иерей Николай:
— Мне кажется, вот самый классный юмор — это когда все-таки всем смешно, и это вот уместно. И вот он умел подшутить, так подкольнуть, подтрунить над человеком, так что ему становилось радостно. Это определенное мастерство, что ты, ну то есть нет какого-то возношения над ним, а ты скорее вот как бы один бедолага вместе с другими бедолагами смеется над своей бедолажностью, как у меня духовник говорит. Поэтому вот этот отец Валерий, помню, меня, пытающегося все время скатиться в уныние и там поплавать, потому что в целом это такая удобная очень лужица: там сидишь, все плохие, а ты классный. Все тебя обижают, и ты можешь на всех пообижаться и чтобы они все поняли, насколько они неправы. И вот он меня вытаскивал из этой лужицы уныния. Для меня это вообще нелегкая работа — из болота тащить бегемота. Это вот периодически то, что священники делают. Так интересно, что самим священникам периодически нужна такая же история, чтобы кто-то вытянул вот из этого состояния.
Константин Мацан:
— Это как в сказке: внучка за Жучку, Жучка за мышку, мышка за репку — вот так все друг друга тянут из этого уныния, помогают друг другу.
Иерей Николай:
— Ну, это кто-то должен стоять крепко. То есть если ты, как это Христос говорил: «Слепые вожди слепых, вы оба упадете в яму». То есть если ты сам не стоишь как-то на каком-то основании, попытаешься другого вытянуть, вы просто вдвоем будете лежать в луже и: о, все плохо...
Марина Борисова:
— В той истории, которую напомнил Костя, крепка была только репка.
Константин Мацан:
— Да, это уныние, которое крепко вросло.
Иерей Николай:
— Но там они количеством взяли.
Анна Леонтьева:
— Как мы это обыграли.
Иерей Николай:
— Недаром на соборование собиралось семь батюшек. Потому что этот один доходяга мог их всех расстроить настолько, что один не вылечит. А вот если всемером нападут, помажут елеем, то он, может быть, как-то сдастся. Поэтому вот эти воспоминания об отце Валерии, они отзываются, несмотря на то что сейчас это омрачено грустью из-за того, что батюшка, он такого совсем возраста небольшого в нашей голове, то есть там шестидесяти лет не было — сердце. И очень многие говорили, что вот отец Валерий так сильно через сердце пропускал все, что творилось с людьми, так сильно пропускал как бы наши все переживания и горести, что вот тоже оно не выдержало. Но вот большинство людей, которые даже пришли на похороны и потом говорили, они вспоминали с улыбкой. То есть, когда человек явился в твоей жизни не просто таким каким-то напоминанием, или вот многие говорят: вот он сыграл в моей жизни огромную роль. И вот кто-то встречает в жизни человека, который там разбил его розовые очки, кто-то там наставил на путь истинный там обличением или еще что-то. Вот есть люди, которые оставили светлый след в твоей жизни, которые научили тебя немножко мыслить по-другому, к службе относиться. Я помню, что отец Валерий, для него служба никогда не была наказанием. То есть он не считал, что, вот знаете, все-таки мы, батюшки, иногда по такой усталости, может быть, какому-то, может, нерадению — ну я не хочу обвинять никого, сам такой. Но были такие случаи уныния, что там тебя поставили там пять дней подряд служить или семь, и ты такой думаешь: о... То есть, с одной стороны, я вот люблю службы, но, когда ты не в порядке, ты можешь это воспринимать неправильно. И вот я помню, там кто-то спорит из отцов, что у меня и так два выхода, а у меня там это... Отец Валерий говорит: «Я выйду». И вот меня вот это отношение к службе, к литургии, то, как он к этому относился, с каким трепетом и с радостью. То есть вот радость от богослужения. Мне кажется, если священник не испытывает радости от богослужения, он заканчивается. И во всяком случае, это очень чувствуется людям, которым тяжело собрать себя в храме. А если еще и батюшка разваливается, то вообще непонятно, кто репку будет вытягивать. Поэтому вот такой радостный след радостного отношения, даже в тяжелых обстоятельствах, и умения во всем, он говорит: «Господь все видит, Он поможет, подожди». Там его любимое выражение: «Яблочко должно доспеть» — типа не спеши. И потом вот такая очень важная история, что мы есть друг у друга. Что вокруг бывают разные треволнения, разные штуки с нами происходят, но мы есть друг у друга — это уже огромная удача. И вот я сейчас понимаю, насколько большая удача была иметь такого батюшку рядом с собой. И вообще в жизни, если человек нашел другого человека верующего и который еще умеет сам не искать внешнего утешения, а быть самому источником утешения и света — это большая удача. Нужно таких людей держаться и ценить.
Константин Мацан:
— Я вспоминаю одного священника, который, я его просто лично знаю и очень ценю, потому что у него самый частый совет... Как-то ты что-то вот одно, другое, там третье, вот отношения там с ближними — что-то у тебя там такое на исповеди. И ты как бы: как вот здесь быть? И он так с юмором, такая фраза, каждую исповедь начинает вот с фразы, которая, казалось бы, такая она, ее можно даже как-то такую расценить немножко как вроде бы формальную. Но она сказана настолько с юмором внутренним, только с самоиронией, что тебе сразу становится тепло, потому что ты к нему подходишь, он так: «Что накопилось, в чем каяться будем?» — то есть, вроде как врач такой немножко: на что жалуемся? Вот это вот такая форма первого лица множественного числа — будем мы, да, там на что жалуемся, — она такая какая-то очень уютная. И ты так сразу как-то... Ну с юмором как-то все.
Иерей Николай:
— Мне кажется, православным без юмора вообще никак.
Константин Мацан:
— Светлые истории рассказываем мы сегодня на Радио ВЕРА. Мои дорогие коллеги — Марина Борисова, Анна Леонтьева, я Константин Мацан, и гость нашей сегодняшней программы — священник Николай Конюхов, клирик храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста. Да, про юмор я вот согласен.
Марина Борисова:
— Не знаю насчет юмора. Вот батюшка задал такую тональность. Я, конечно, не могу все равно поменять тему, потому что я уже точно знала, про кого я хочу рассказать. Но это тоже человек, который уже перешел в другую жизнь. Причем, ему всего 49 лет было. Показатель, что это был за человек, можно в качестве показателя привести такой пример: он скончался в 1997 году, а в 1999 вышла книга воспоминаний о нем. То есть настолько все, кто его знал, не хотели расставаться с ним, хотя бы вот через эти воспоминания еще немножечко его задержать, присвоить его немножко себе, что вот буквально тут же вышла книга. Батюшку этого, я думаю, москвичи, может быть, помнят — это отец Геннадий Огрызков. Вообще все, что с ним связано, там нет никакого юмора, но что касается радости, вот даже те, кто так или иначе с ним соприкоснулся в жизни, встречаешься, произносишь его имя и сразу чувствуешь, что вот пошло, пошел обмен какой-то такой очень доброй энергией. Он был удивительный человек. Но мне посчастливилось с ним в одном храме быть. Я пела на клиросе, а он, это был первый его после рукоположения храм — Воскресения Словущего в Брюсовском переулке. Он огромный, он был высокий, вообще огромный, такой русский богатырь. У него светлые, рыжеватые волосы, и было такое ощущение, иногда вот солнце падает, и ну какая-то прямо неестественная картинка: он весь светится. Удивительно, первый раз он привлек мое внимание, когда я обратила, посмотрела на него, он принимал исповедь у каких-то старушек. И, как часто бывает с рыжими людьми, он страшно краснел, вот просто как свекла. Ему было так стыдно, я не знаю, чего именно, но зрелище было умилительное до слез. Потому что такой огромный русский богатырь, красный, и рядом маленькая такая бабушка, которая рассказывает ему какие-то страшные, по-видимому, прегрешения свои. Ну, когда с ним знакомились поближе, оказалось, что он еще и абсолютно свой в доску. Потому что это мое поколение, он чуть-чуть постарше меня. Он окончил МАРХИ, архитектор, и прошел все увлечения молодежи 70-х годов, такой институтско-университетской — это были и увлечение Рерихами, и андеграундная живопись, тем более что он сам всю жизнь рисовал, и походы в горы, и песни под гитару — то есть вот весь-весь-весь набор. А поскольку он рано очень женился, у него рано появились дети, нужно было еще и как-то подрабатывать, чтобы семью кормить. И его позвали подновить церковь. Он подновил — ну не один, естественно, там их целая бригада была. Подновил церковь. Потом, по-видимому, по такому сарафанному радио про них рассказали в Чехове, что вот там тоже собирались ремонтировать храм, нужно было его там подновить и побелить и храм, и колокольню. И уже вот матушка рассказывала из Чехова, он приехал, он уже молился. То есть с ним метаморфоза эта внутренняя произошла в процессе зарабатывания денег на семью. Но он не хотел становиться священником. Он за послушание принял сан. И первый вот храм, в который он попал, это как раз был храм Воскресения Словущего. Он потом, в 90-е годы, восстанавливал храм Малого Вознесения —он находится прямо напротив Консерватории на Большой Никитской. И вокруг него собрался приход, люди, в общем, готовы были там дневать и ночевать в этом храме и буквально без всяких особых пожертвований, спонсоров и прочих благ жизни, по крупицам этот храм восстановили, и приход был чудесный, но, ему уже было тяжело. Потому что он так отдавался всему, что он делал, и это действительно видно было, что ему это очень радостно. Я бы сказала, что это пример какого-то удивительного смирения без смиренного лица. Ну вот он принимал исповеди бесконечно. То есть приходишь в храм — он уже стоит, принимает исповедь, начинается служба — он стоит, принимает исповедь, служба закончилась — он опять раскладывает аналой, опять у него хвост стоит, очередь, принимает исповедь. Времена были, сейчас трудно объяснить: священник в церкви — это был ну чуть позначительнее, чем дворник. Ну, по крайней мере, отношение настоящих хозяев храма — это «двадцатка», всегда было такое сложное. А поскольку служащих в храм нанимала «двадцатка», то и с их стороны тоже отношение было такое сугубо смиряющее. И вот стоит отец Геннадий, принимает исповедь, уже уборщица начинает мыть пол. И он ей мешает. Она ворчит, ворчит, он не реагирует. Тогда она берет ведро с грязной водой, плескает ему под ноги. Батюшка смиренно берет аналой, передвигается на другое место. Продолжает. Она опять начнет бубнить, что вот, мешают тут всякие.
Константин Мацан:
— «Я тут делом занимаюсь, а он стоит».
Марина Борисова:
— Действительно, опять начинает там бурную деятельность вокруг него развивать, он опять складывает аналой и переходит на следующее место. Это зрелище было — вот поверить сейчас невозможно, что это было совсем недавно. И это воспринималось как, в принципе, ну вот норма церковной жизни.
Иерей Николай:
— Мне отец Валерий рассказывал, что у них староста была такой вредной. Вот, которая там могла спокойно сказать, что службы не будет. Или там сказать, что нет, на это у нас денег нет, на это я «пойтить не могу» и так далее. То есть всем батюшкам приходилось очень непросто в советское время.
Марина Борисова:
— Но отец Геннадий у всех, кто его так или иначе видел, с ним общался и его помнит, он вызывает сразу улыбку. Вот это внутреннее состояние постоянной такой вот готовности к радости. Нельзя сказать, что он был какой-то, у него очень много было забот, он был очень нездоров физически — у него были трофические язвы, у него было больное сердце, колоссальные нагрузки. И при этом вот эта готовность сразу откликнуться на любую просьбу, просто на дружеское приветствие — то есть такое было ощущение, что он готов всех обнять. Когда его люди видели, первая реакция на него — это у всех улыбка от уха до уха. Вот это вот, если нашу тему «Светлых историй» вспомнить, то у меня других таких ярких ассоциаций с радостью о Боге не возникает. Это вот отец Геннадий.
Анна Леонтьева:
— Как ты интересно рассказала когда про то, как уборщица двигала батюшку с аналоем, то прямо я сразу представила себе батюшку. Как иногда такая деталь может раскрыть человека.
Константин Мацан:
— Мне как-то рассказывали, но это, правда, было связано не с какой-то вот властью «двадцатки» или старосты, а просто разные люди есть на приходе с разными характерами. И на какой-то приход новый, вернее, на приход прислали нового священника. Он очень такой, в общем, человек мирный, а вот какая-то сотрудница храма, она по характеру человек такой очень требовательный и возмущающийся. А какая-то сельская община. И что-то такое, просто идет по территории храма, условно говоря, от храма там до машины или до калитки, не знаю, батюшка, или там куда-то идет вот вокруг храма. А она идет за ним, и вот как бы: «Батюшка, ну что ж такое происходит? Вот эти вот это, эти люди вот такие-то нехорошие, а тут вот эти пришли, сказали, а вот это тут делают, это надо что-то делать». Он такой: «А у вас вот это что растет? Укропчик? Вот давайте вот прямо сразу на стол». Вот так вот он с ней вот в итоге...
Анна Леонтьева:
— Разруливал.
Константин Мацан:
— Уживался.
Иерей Николай:
— Знаете, смирение батюшек, оно очень здорово, и оно вселяет надежду. Потому что я помню тоже вот один из наших батюшек, который служит в храме, где я подвизаюсь, отец Павел. Как-то зашла молодежь зумерская — у них иногда бывает такой прилив неожиданный интереса. Они зашли — обычно это сезон экзаменов особенно или еще что-то такое. И вот они пришли, парень такой, в прикольных джинсах, с татуировками, две девушки молодые. И они, видно, что вообще ни алле, не понимают, что здесь происходит, как здесь. Но им интересно, они хотят что-то сделать, но не знают, как правильно. А понимаете, идет, соответственно, литургия закончилась, конец литургии, и батюшка на амвоне говорит проповедь. И вот он говорит, и вот этот парень понимает, что, может быть, шанса еще не будет, а нужно спросить было, что-то они хотели там — то ли освятить крестик, то ли еще что-то. Он подходит прямо к амвону и что-то спрашивает у отца Павла: «Батюшка...» И отец Павел, который говорил в этот момент проповедь с крестом, вообще ничтоже сумняшеся, спокойно говорит: «Да, конечно, подождите меня, я сейчас закончу чуть-чуть тут, спич. И мы как бы договоримся». Он такой: «Да, спасибо». И то есть я представляю себе, как можно было там просто на него спустить собак или наши могли, ревнивые по Бозе, женщины там сказать: «Ты что, с ума сошел, что ли?! Батюшка проповедь говорит!». Но вот в этом смирении, вот Марина права, в нем иногда открывается какая-то такая внутренняя радость. Особенно для людей.
Марина Борисова:
— У отца Геннадия вообще удивительные такие знаковые события в жизни. Ну он женился, еще не будучи таким человеком церковным. Он, как все советские люди, они задолго там встали в очередь в загс, и им назначили регистрацию на Великую Субботу. Ну, назначили, так назначили. Естественно, они пришли, расписались. И после этого пошли искать церковь, потому как уже приближалась пасхальная заутреня. Так что у них получилось плавное перетекание свадьбы сначала, значит, из загса на пасхальную заутреню, потом на литургию, а потом уже там, со временем, к свадебному столу. А кончина батюшки пришлась в ночь на Благовещение. То есть вот как-то вся жизнь уложилась от пасхальной заутрени до всенощной перед Благовещением.
Константин Мацан:
— Мы вернемся к нашим «Светлым историям» после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.
Константин Мацан:
— Светлые истории продолжаем мы сегодня рассказывать. Мы — это ведущие Радио ВЕРА, мои коллеги — Марина Борисова, Анна Леонтьева, я Константин Мацан. И гость нашей сегодняшней программы — священник Николай Конюхов, клирик храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста. Как-то вот вообще трудная тема оказалась, потому что вроде столько много знаешь радостных людей...
Иерей Николай:
— А говоришь только про батюшек.
Марина Борисова:
— Причем уже ушедших.
Константин Мацан:
— Да, знаешь людей, а говоришь про священников. Но просто я вот сейчас ловлю себя на том, что очень трудно историю рассказать. Потому что, как правило, человек, он просто излучает какой-то вот не позитив, а именно радость. И ты как бы просто с ним вот общаешься, живешь — это даже он ничего особенного не говорит, ничего особенного не делает. Там, я думаю, и это какая-нибудь история, где бы человек там вот в явно тяжелой ситуации как-то проявил бы такую недюжинную вот радость и какую-то вот благость души, и оптимизм такой глубинный — я не могу придумать, потому что как-то вот все настолько естественно у них, у этих радостных.
Анна Леонтьева:
— Да-да-да.
Иерей Николай:
— Кстати, вот это интересное наблюдение, что радость, это не то же самое, что, как сейчас модно, позитивное мышление или вот позитивный человек...
Анна Леонтьева:
— Позитивчик.
Иерей Николай:
— Позитивчик. Это не одно и то же. Потому что можно быть как бы в хорошем настроении. Можно там получить зарплату, пока ты ее не потратил, у тебя тоже там неплохое настроение. Можно еще что-то. Но именно когда мы говорим про радость вот в таком глубоком смысле, это нечто, что идет изнутри, без каких-то на то причин. То есть тут нет каких-то объективных факторов, которые вызвали бы сейчас эту радость. Скорее наоборот. И вот самое интересное, когда человек... Вот я уже привел пример апостола Павла. Был такой священномученик Серафим (Звездинский), епископ Дмитровский, который тоже из тюрьмы писал утешительные письма. И таких людей я вот видел. Вспомнил одну женщину, чтобы не говорить только про батюшек, ее звали Александра. Такая одна из вот тех замечательных бабушек, которые ходят на приход. Но по ней нельзя было сказать вообще, что она бабушка. Ни в коем случае. Она приходила всегда, как из какого-то французского фильма — то есть в очень красивом жакете, такой, значит, головной убор, как это называется? Беретка. В беретке, очень изысканной такой. И всегда какие-то брошки, очень красивые такие сережки в тон блузке. Ну то есть просто вообще она меня всегда поражала, я не пропускал возможности каждый раз ей об этом сказать. И вот она приходила, всегда у нее была исповедь очень такая эстетичная — то есть она всегда так лишнего старалась не говорить, и очень воспитанная, такая культурная. И она в какой-то момент я просто узнаю вдруг, что у нее онкология, и она болеет очень сильно. И она попросила прийти домой. К ней домой в квартиру причастить, потому что ей было уже тяжеловато идти в храм. И вот ее доедает буквально онкология, все там, очень плохие прогнозы. И я прихожу домой, она там: «Отец Николай, простите, у меня не убрано». Да я смотрю — идеальный порядок, то есть я такого порядка вряд ли когда-нибудь в своей квартире увижу. И она говорит: «У меня не очень убрано, мне там нечем вас угостить, там я постараюсь...». Я там говорю: «Подождите-подождите, давайте причастимся». И вот я читаю молитву, она стоит, молится, я достаю маленькую Чашу, чтобы ее причастить. А у нее там метастазы очень сильные, она испытывает физическую боль от любого движения. И она берет и начинает класть земной поклон перед Чашей. Я даже испугался за нее в этот момент. И она вот рухнула перед Чашей, начала что-то молиться, встала, чтобы причаститься, сложила руки. И для меня это было такое удивление, что... И причем это не было наиграно, она это сделала не для меня, чтобы показать, какая она благочестивая. Нет, а у нее это вот так абсолютно естественно было, для нее абсолютно нормально. И вот после этого она причастилась, такая радостная, начала улыбаться. И буквально, я не знаю, через несколько дней умерла она. И вот меня, конечно, поражало. Потому что человек в таких предельных моментах, мне кажется, он становится более не таким, как он хочет казаться, а такой, какой он есть. Потому что мы же всегда хотим чуть-чуть казаться. У нас, священников, это часто бывает. У меня — не хочу про священников говорить, про себя буду, — у меня такое бывает, что ты все равно хочешь как бы прихожан как-то подбодрить и казаться лучше, чем есть. Или, может быть, просто вот у меня там, например, какие-то проблемы там в семье или финансового характера, все. Но я понимаю, что перед прихожанами ты должен улыбаться, быть позитивным, все, ты же, как бы им зачем твои проблемы. И вот ты как бы играешь вот эту роль. Но в доме тебя-то видят с другой стороны. И они видят совсем не ту радостную картинку. А тут, когда, представляете, такое предельное состояние, человек в такой сильной боли, а он все равно сохраняет радость. Вот это, мне кажется, самое ценное, потому что источник радости где-то внутри, а не снаружи.
Анна Леонтьева:
— Ну вот, мы с батюшек перешли на бабушек. Потому что я, слушая отца Николая, тоже подумала, что радость — это действительно, это не вот такая улыбка какая-то голливудская. Если мы увидим очень много у нас бабушек в церкви, которые такие они строгие, но когда вот с ними общаешься, то выясняется, что там такой кладезь вот того, что, как вы сказали правильно, батюшка, он переливается как бы через край. Оно просто никак мимически, так сказать, не обозначается до того момента, как ты вот посмотришь в глаза и увидишь, как там много этой радости. А я тоже вспомнила, уже рассказывала на программах про такую замечательную пару, с которой мне довелось дружить. Это была моя учительница английского, но она не была, собственно, учительницей, то есть английский шел в школе, а мы ходили к ней в домик. Она была детской писательницей. И ее муж. И ее звали Светланочка, мы звали ее, а мужа звали Карлуша. Вот Карлуша был редактором в Детгизе. И вот я сейчас вспомнила, как мы с ней последний раз увиделись. Потому что я уже немножко рассказывала про эту пару. Я вот, батюшка, может, вы не слышали, рассказывала, как они работали, у них крохотный какой-то кусочек домика был такой, на разных этажах — Карлуша на верхнем, Светланочка внизу. Она там писала, он там что-то правил. Они встретились, когда были уже достаточно взрослые, и детей у них не было, но у них вокруг них постоянно была такая тусовка детей, и как бы и взрослых, и очень замечательные гости приходили, и пели, и с гитарой. И я прямо с трепетом, что вот меня пригласили в этот дом. И через какой-то промежуток времени, значит, Светланочка брала свисток и свистела. И это был знак, чтобы Карлуша спустился на первый этаж, они обнимались и расходились опять работать. И вот, знаете, я буквально с шестнадцати лет очень много общалась со Светланочкой. Она для меня стала как таким вот учителем. Я в церковь еще не ходила, она тоже. Как-то мы с ней зашли в церковь, свечку поставили, кто-то на нас там заругался, мы убежали с ней. И, собственно, она таким церковным человеком не то чтобы не стала, в конце жизни она причащалась. Но батюшки сами как-то к ней приезжали. Но я с ней очень долго общалась. Вот я помню, что ты заходишь, и она сидит в таком кресле — у меня даже ее портрет есть, сидит в кресле и улыбается. И ты понимаешь, что вот сейчас ты можешь рассказать все. И это ей так интересно, и она так вот это все поддерживает. Ну, представляете, а мне 16 лет, меня особо никто не слушает. Некогда бабушке, бабушка там сколько может. И для меня вот это был такой момент, вот ты идешь в это Томилино, в этот домик и предвкушаешь некое блаженство: вот сейчас ты сядешь, и Светланочка будет слушать, еще советы какие-то давать, еще скажет: «А ты все сделала, чтобы вот была любовь?» И какие-то такие вроде фразы, она очень часто говорила одну и ту же фразу, которая мне казалась ну совершенно банальной. А сейчас я понимаю, что это очень такая труднодостижимая высота. Говорит: «Самое главное — это не обижать и не обижаться». И я так сейчас думаю: да, попробуй, попробуй...
Иерей Николай:
— Особенно не обижаться.
Анна Леонтьева:
— Особенно не обижаться, да. И, в общем, как бы во многом она меня сделала, и подружила с какими-то замечательными людьми, и учили мы с ней английский. У нее было очень смешное произношение, но она как-то вот в игре, в спектаклях наших мы как бы вот английский изучали. И вот в какой-то момент Светланочка стала, она еще такая была фантазерка, она себе придумала какую-то другую биографию, потом в слезах каялась перед нами. Потому что мы всю жизнь верили, что у нее был какой-то французский принц в мужьях и она жила в замке. И потом она зачем-то перед нами вот так это все исповедовала и говорит: «Простите меня, я вас так, в общем, дезинформировала». И мы очень удивились, но нам совершенно не за что было ее прощать. И, как выяснилось, она еще скрывала свой возраст. Она была что-то на десять лет типа старше, чем вот мы думали. И как раз Карлуша ушел довольно рано, он ушел от онкологии. Он, кстати, тоже покрестился перед этим. И я помню, рак уже вот его буквально доедал — у него был рак мозга, и я звоню, и Карлуша подходит, и что-то говорит: «А ты смотрела там этот матч-то? Ну, условно, Ямайка... Аргентина —Ямайка». — «Нет». — «Так они...» Лукашечка, он ее звал. «Лукашечка, все, мы с Аней поговорили об интересном», — ну и уступал ей трубку. Вот Карлуша крестился дома. Тоже мне рассказывал, что когда, говорит, вокруг тазика ходил, вот это вот вокруг тазика, говорит: «Так хорошо было!» Так просто. И вот в какой-то момент Светланочка начала терять память. И у меня уже отошел ко Господу мой супруг. И она все время начала как-то — ну, это уже такая деменция, видимо, какие-то вот такие процессы пошли. И она начала в конце разговора, она все время говорит: «Передай поклон Олегу». И мне это стало очень тяжело вот это все каждый раз слушать. И я на какой-то долгий период перестала просто со Светланочкой общаться. Ну, благо, я знала, что вокруг нее такое большое количество народу. И я со своим вторым мужем, каким-то образом нас занесло в Томилино. И я не помню даже телефона, и я говорю: «Слушай, а хочешь, я тебя познакомлю со своей учительницей?» И мы пошли в этот домик. Я с трудом вспомнила, потому что все же очень преображается, Москва как-то выстраивается. И я с трудом нашла вот этот вот маленький домик среди каких-то вот таких уже красивых домов. И постучалась, и открыл — ну, Светланочка его «сын» называла, она просто поселила у себя там родственника, молодого парня, и он с ней жил, и как бы она завещала ему этот домик. И он открыл, вот этот Саша, и я зашла и увидела, что Светланочка очень-очень уже, ну вот прямо на пороге, на пороге. И она была очень-очень маленькая, очень-очень худенькая, вся белая. Она такая рыжая была, всегда красилась в такой рыжий цвет. И я прямо... ну я ужасно заплакала, потому что я ее, во-первых, очень давно не видела и очень много, наверное, потеряла. А во-вторых, потому что я не ожидала увидеть такую маленькую Светланочку, прямо как, знаете, как куколка, она лежала, она уже не вставала. Ее тоже доедала какая-то онкология, но она уже была в таком почтенном возрасте. И она меня не узнала. Видимо, я постепенно, вот как бы вот этот файлик из памяти совсем стерся, то есть меня уже там не было. Но она мне очень обрадовалась, я ей понравилась. Она заулыбалась и так нас приняла. И мой муж с таким удивлением на нее смотрел. И Светланочка сказала мужу: «Вы мне почему-то очень нравитесь. Приходите ко мне почаще. Знаете, я даю советы, очень хорошие. Ну, это они так говорят». И это вот у нас с мужем сейчас такая фраза, которую мы: «Ну, это они так говорят». И она настолько вот светилась вот в этой... Она довольно быстро ушла. И для меня это было тоже... И, конечно, вот эта вот вся радость, которую она, знаете, в моей жизни вот не было столько радости, сколько у нее. Потому что как бы другая среда была — такие журналисты, все такие довольно... Ну, как сказать-то, чтоб никого не обидеть? Ну, такие, трезво глядящие в глаза, такие оппозиционеры и критиканы, можно так сказать. Может, и справедливо. Но вот эта радость-то, где она, да? Вот где вот это вот сияние. Не чистого разума, а вот это сияние, которое вот ни с чем не сравнишь и ничем не заменишь. Да, можно быть очень трезвым, очень там таким здравомыслящим, но вот оттуда как раз вот я поняла, что вот она где-то есть. А потом уже было вхождение в Церковь, и потом уже было общение, и Светланочка начала как-то вот исповедоваться, причащаться. И вот я, знаете, когда мы от нее уходили, я поняла, что совершенно напрасно я закончила это общение. Что такие, знаете, моменты, когда вот, может быть, что-то, сложности какие-то возникают, но ты потом очень жалеешь, что ты вот не получил той доли радости, которую мог получить. Это, кстати, такая поучительная была для меня мысль. Потому что вот то, что называется, спешите жить, спешите видеть и спешите вот навещать людей, которые вам дороги.
Константин Мацан:
— «Светлые истории» в эфире Радио ВЕРА. Мои дорогие коллеги в студии —Марина Борисова, Анна Леонтьева, я Константин Мацан. И гость нашей сегодняшней программы — священник Николай Конюхов, клирик храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста. У нас сегодня радостные истории с налетом грусти такой немножко.
Иерей Николай:
— Мне сразу послышалось — это тоже профессиональная деформация: гвоздь программы. Гвоздь — мне сразу вспомнились, которые в гроб вбивают гвозди.
Константин Мацан:
— Наш сегодняшний гвоздь — наш сегодняшний гость. Я вот подумал о том, что мы поговорили про священников, про бабушек, надо про детей поговорить. Конечно, это такой ход понятный, что дети — вот носители...
Анна Леонтьева:
— Охватим все, да, возраста.
Константин Мацан:
— Носители какого-то такого жизневосприятия, которое вроде как вот сопряжено с радостью. Но вот тут интересный момент, все-таки вот детская радость, она не такая. То есть она бывает, понятно, просто вот веселье — мы будем петь и смеяться, как дети, — такая несколько лубочная картинка. Но вообще вот я вспоминаю, по крайней мере, себя в детстве, в таком глубоком детстве — понятно, что это воспоминание взрослого о своем детстве, некая реконструкция, но все равно вот это как бы переживается как то, что все сразу и все чудо. Вот нет как бы зазора между ожидаемым и реальным. Вот ты просто здесь и сейчас, вот в этом мире, как-то воспринимаешь его как он есть. А это, собственно, и есть вот такая форма радости как какой-то наполненности полнотой бытия здесь и сейчас. И я вспоминаю историю там не про свою семью, не про своих детей, просто она очень показательная, хотя и короткая. Это история, которую рассказывала нам в интервью для журнала «Фома» лет, наверное, там двадцать назад, примерно — сейчас не помню точно, какой год, примерно, где-то вот там 2006, наверное, — Надя Михалкова. Надежда Михалкова. Как-то ее так иногда по инерции вроде Надей называют.
Марина Борисова:
— Но она тогда была маленькая.
Константин Мацан:
— Да нет, тогда все-таки она была студенткой или выпускницей, недавней студенткой МГИМО.
Марина Борисова:
— Студенткой, наверное.
Константин Мацан:
— И она, почему это как-то, видимо, неслучайно сказал вот такое имя короткое, потому что эта история про ее детство, очень такая. И то есть это не история рассказанная, вычитанная в интернетах, это вот она рассказывала нам с Владимиром Александровичем Гурболиковым, когда мы брали у нее интервью, про то, как проходило вручение премии «Оскар» Никите Сергеевичу Михалкову за фильм «Утомленные солнцем». Мы помним эти кадры, где вот Никита Сергеевич получает на сцене статуэтку и...
Марина Борисова:
— Мы помним, как ее он нес на плече.
Константин Мацан:
— Да, и поднимает Надю вот на плече, это все очень красиво. Но вот Надежда Никитична рассказывала, что это ему предшествовало. По крайней мере, передаю так, как я это помню из интервью. Вот я надеюсь, что я ничего особенно не перевираю, но это вот, как бы повторюсь, некий факт журналистского разговора. Очень волновался Никита Сергеевич, надо полагать, сидя в зале. Это вообще, особенно, видимо, в те годы, вообще для кинематографиста, когда вот ты можешь получить «Оскар», наверное, кажется, что очень обидно его не получить. Это такое вот, прямо вот уже ты на финишной прямой, это большое волнение. И что вспоминала Надежда Никитична, что она тоже была в зале. Но она не понимала всей остроты момента. Во-первых, часовые пояса другие, там джетлаг, говоря по-русски. Долго сидеть в этом зале, на этом кресле, пока там какая-то идет церемония вручения. Вокруг незнакомые люди, а ребенку вообще долго сидеть...
Анна Леонтьева:
— Еще все говорят по-английски.
Константин Мацан:
— И как бы, она говорит, я уже там измаялась, уже и так посидела, и так посидела. А папа очень нервничал, говорит она. Но папа тоже, вот это понятно почему. И в какой-то момент, как рассказывает Надежда Никитична, она как бы уже, видимо, как-то не выдержав или как-то вот в простоте детского сердца сказала: «Пап, да что ты вообще нервничаешь? Ну подумаешь — „Оскар“. Ну получишь — получишь, не получишь — не получишь». Ну как бы я не знаю, как там было точно сказано, но смысл был такой. Когда вот у взрослого на кону, можно сказать, вся жизнь, карьера и самореализация, ребенок говорит: «Пап, да ерунда какая-то, что ты переживаешь из-за какой-то ерунды?» И интересная реакция, по крайней мере, по воспоминаниям Надежды Никитичны, что папа вдруг оттаял. Он вдруг перестал нервничать и как бы сказал ей: «А знаешь, Наденька, да ты права вообще. Я кино снял, какое хотел. Вот я как хотел, я за свой как бы проект отвечаю, за кино. А уж дадут — не дадут, выберут — не выберут, это все как бы ерунда». И вот это такая как-то классная история про то, как устами младенца глаголет истина. Действительно, вот это, почему я говорю, это не то чтобы вот как бы детская радость, но это какое-то переживание нормальности бытия, которое, собственно, и есть радость. И на этом фоне видны такие взрослые большие заморочки, в которые мы погружаемся, и, видимо, вот функция детей немножко нас оттуда как бы вытаскивать. Мне иногда кажется, что примерно, ну не то чтобы про это, но так тоже можно понимать евангельское «будьте как дети». Понятно, что как бы спектр интерпретаций этой фразы, он бесконечно широк, но вот это ощущение того, что да все уже есть у нас от Бога. Вот не о чем как бы волноваться, по большому счету. Это вот что-то в этом есть очень-очень правильное.
Иерей Николай:
— Мне кажется, я сейчас скажу не свою мысль. Так бы хотелось, чтобы это была моя мысль, поэтому мы сделаем вид, что это моя. То, что вот дети и уже старики — ну, такие не все, дети и старики, они близки. Почему они другие? Почему у них много радостей? Они ближе к Царствию Небесному, чем мы, потому что те недалеко от него ушли, а те уже почти к нему пришли.
Константин Мацан:
— Поэтому Штирлиц больше всего любил стариков и детей.
Иерей Николай:
— В этом есть смысл. А по поводу детей — это очень такое давнишнее наблюдение. Дело в том, что наш Создатель премудро все устроил — это мы в курсе, и когда Он творил, Он говорил, что это хорошо весьма. И Он создал человека в базовой комплектации так, что мы можем испытывать чувство радости безусловной. То есть у нас вырабатываются вот эти гормоны счастья сами собой. Нам для этого ничего не нужно. Вот если посмотреть на маленького ребенка, он кайфует, ему прямо хорошо. Он сидит и ни с чего улыбается. Просто такой, и на таком позитиве. Причем оно абсолютно естественным путем. Я сам вспоминаю — вот Костя раз открыл этот ящик Пандоры, то я тоже вспоминаю там себя в детстве, какие-то моменты, где я просто иду, пинаю листья желтые осенью, и так классно.
Анна Леонтьева:
— И это счастье.
Иерей Николай:
— Вообще, то есть ни с чего. Ты ничего еще не съел, тебе ничего не подарили, денег не особо, там мороженого нет пока. А тебе все равно как-то здорово на душе. И потом, естественно, мы начинаем расти, подсаживаемся на различные штуки — то есть мы там уже все вот эти гормоны счастья там через шоколадку сначала ребенок подсаживается, потом через одобрение. Его потом вот: если ты будешь пятерки получать или там каких-то успехов достигать — достигаторство растет, это растет, появляются зависимости. И сейчас их столько, что это такой огромный клубок. То есть там в моменте ты можешь быть зависим от рабочего процесса, зависим от телефона, зависим от употребления какого-то. И все вместе это накладывает такой дикий отпечаток, что ты разучиваешься выделять вот эти гормоны естественным путем. То есть у тебя пропадает этот навык, который есть у детей — радоваться ни с чего, ну вот как бы радость бытия, которую Бог изначально и придумал, Он ее и заложил. И вот как человек учится ходить, учится говорить, но разучивается радоваться. Вот это очень большая проблема, как мне кажется. То есть нам для того, чтобы сейчас испытать радость, нам нужно там: раз, два, три, четыре, пять — то есть, чтобы все сошлось: куда-то поехать, где-то домик снять, какой-то вкусный обед заказать, желательно, чтобы еще деньги были на карте на следующие два месяца. Еще чтобы там на работе все было хорошо, и тут было хорошо, и чтобы похвалили и сказали, какой отец Николай классный. И только тогда, может быть, ты испытаешь какую-то радостную эмоцию. А тут просто ребенок сидит, пинает листья, ему классно. И я скучаю очень иногда. То есть у меня вот бывает в моменте, ловлю себя на мысли, что что-то я слишком много заморочил себе голову. И действительно, чтобы вот вызвать какую-то радость, тебе обязательно нужно что-то вот придумать, какую-то историю. А тут вот человек просто радуется. Такая позитивная история. Сейчас все взгрустнули. Ну, это Костя сказал, я не виноват.
Константин Мацан:
— Вы когда рассказывали про вот эту вашу элегантную прихожанку, я вспомнил историю. Она, в общем-то, не имеет глубокого духовного содержания, но она просто очень-очень милая. Мне рассказывали мои знакомые, которые живут в Париже, как они снимали квартиру у одной очень старой — ну старой в смысле коренной парижанки. Она вот тоже была вот такого небольшого росточка, значит, дама, бриллианты, значит, какой-то беретик, такая красивая, какой-то жакетик. И такие все пальцы маленькие, тоненькие, но в больших, значит, камнях. И они с ней ехали на машине подписывать договор на аренду квартиры к ее квартире. Ехала она на переднем сиденье или чуть ли она не за рулем ехала, по-моему, сама, а там сидели, значит, мои друзья на заднем сиденье, там на переднем сидел какой-то, в общем, там адвокат или кто-то, кто должен был все это удостоверить. И она поворачивает направо куда-то на улицу, и тут ее тормозит полисмен, потому что там нет правого поворота. И он, значит, ей все это начинает говорить. Она его так аккуратно останавливает и говорит: «Месье, в 75-м здесь был поворот». И нечего было возразить. Ее отпустили, потому что что с ней сделать?
Анна Леонтьева:
— Хорошая история.
Константин Мацан:
— Это «Светлые истории» были на Радио ВЕРА про заражающую и заряжающую радость. Я разрешаю себе надеяться, что после нашего сегодняшнего разговора нашим слушателям станет немножко на душе светлее. Ведущие Радио ВЕРА были в студии, мои коллеги — Марина Борисова, Анна Леонтьева, я Константин Мацан, и гость наших сегодняшних «Светлых историй» — священник Николай Конюхов, клирик храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста. Дорогие друзья, я напоминаю, что программа «Светлые истории» — программа, которую можно и слушать, и смотреть на сайте радио https://radiovera.ru/ или в аккаунтах Радио ВЕРА в социальных сетях, например, ВКонтакте. Там же в комментариях можно оставлять ваши светлые истории. Мы их читаем, собираем, самые полюбившиеся озвучиваем в эфире. Или пишите ваши истории на адрес info@radiovera.ru. До новых встреч на волнах нашей радиостанции. Счастливо.
Марина Борисова:
— До свидания.
Иерей Николай:
— Аминь.
Все выпуски программы Светлые истории
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

Апостол Павел. Валантен де Булонь
2 Сол., 275 зач., II, 1-12

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Глядя на процессы, которые происходят в мире, многие люди чувствуют свою несоразмерность им, унывают и боятся. Но что христианину всегда стоит помнить, когда и его захватывают подобные переживания? Ответ на этот вопрос прикровенно звучит в отрывке из второй главы второго послания апостола Павла к Фессалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 2.
1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему,
2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.
3 Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели,
4 противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога.
5 Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это?
6 И ныне вы знаете, что́ не допускает открыться ему в свое время.
7 Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь.
8 И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего
9 того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными,
10 и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения.
11 И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи,
12 да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду.
Недавно у меня был удивительный опыт. Я был на морском побережье поздно вечером. С моря надвигалась туча, а я шёл по пирсу как будто бы ей навстречу. Мне было знакомо ощущение стихии, огромной и неподвластной, но, когда на тебя наступает какая-то кромешная тьма, с которой пытаются бороться немногие фонари за твоей спиной, появляется чувство какого-то практически мистического ужаса или трепета... Эта тьма наступает, и ты ничего не можешь с ней сделать. Это просто стихия, которая сама ничего не переживает и которой неинтересны твои переживания. Она просто идёт на тебя... На следующий день было выступление на конференции и общение с разными людьми, разговоры о том, что наступает какая-то новая, ещё по-настоящему неведомая нам цифровая эпоха... Одни ждут её прихода с оптимизмом, другие видят в ней тьму, способную поглотить человека, стереть его индивидуальность, лишить его ценности. В прежние времена человек мог жить в своём маленьком, вполне понятном и управляемом мире, теперь же через цифровую среду он оказывается перед лицом процессов, в которые в той или иной мере включён, но которыми по-настоящему совершенно не управляет.
В отрывке из второго послания к Фессалоникийцам, который мы сегодня услышали, апостол Павел обращается к ученикам с проповедью утешения. Будучи язычниками, эти люди жили своими интересами, почитали духов, семейных божков, но не видели мир в его целостности. Став христианами, они увидели в масштабе глобального замысла Божьего не только весь мир, но и проблемы, которые в нём существуют, и эти проблемы испугали их как несоизмеримые с их человеческими силами, с тем пространством, за которое они могли нести ответственность. В Божественном замысле они оказались включены в историю спасения, но, ожидая пришествия Христова, они ждали также того, кого апостол назвал «сыном погибели», и знали, что он будет обольщать народы. Ещё страшнее было представить себе, как он превознесётся превыше всего, называемого Богом и святыней, так что в храме Божием сядет, выдавая себя за Бога. Что они могли сделать перед лицом всей этой неотвратимой ситуации? Что мы можем сделать, когда видим, как мировая история делает очередной крутой поворот, в котором от нас ничего не зависит? Ответ на самом деле прост, и он, с одной стороны, предполагает надежду на Бога, Который, как Творец, несоизмеримо больше мира и ведёт его к Своей цели. С другой — ответ предполагает осознание человеком своей силы и важности нравственного решения. История может совершать любые повороты, а мы, как люди верующие, призваны стоять в истине, что бы ни происходило вокруг нас.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 83. Богослужебные чтения
Когда приходит беда, мы стараемся проскочить её поскорее и забыть, как страшный сон. Нам кажется, что годы болезни, развода, утрат, поисков и ошибок вычеркнуты из жизни и от них не осталось ничего, кроме уродливого и бесполезного шрама. Так ли это? Свой ответ на этот вопрос предлагает 83-й псалом, который мы слышим сегодня за богослужением в православных храмах. Давайте послушаем.
Псалом 83.
1 Начальнику хора. На Гефском орудии. Кореевых сынов. Псалом.
2 Как вожделенны жилища Твои, Господи сил!
3 Истомилась душа моя, желая во дворы Господни; сердце моё и плоть моя восторгаются к Богу живому.
4 И птичка находит себе жильё, и ласточка гнездо себе, где положить птенцов своих, у алтарей Твоих, Господи сил, Царь мой и Бог мой!
5 Блаженны живущие в доме Твоём: они непрестанно будут восхвалять Тебя.
6 Блажен человек, которого сила в Тебе и у которого в сердце стези направлены к Тебе.
7 Проходя долиною плача, они открывают в ней источники, и дождь покрывает её благословением;
8 приходят от силы в силу, являются пред Богом на Сионе.
9 Господи, Боже сил! Услышь молитву мою, внемли, Боже Иаковлев!
10 Боже, защитник наш! Приникни и призри на лице помазанника Твоего.
11 Ибо один день во дворах Твоих лучше тысячи. Желаю лучше быть у порога в доме Божием, нежели жить в шатрах нечестия.
12 Ибо Господь Бог есть солнце и щит, Господь даёт благодать и славу; ходящих в непорочности Он не лишает благ.
13 Господи сил! Блажен человек, уповающий на Тебя!
Если мы откроем текст Священного Писания, то увидим: только что прозвучавший псалом имеет краткий эпиграф. В нём говорится, что это произведение «сынов Кореевых». Это не просто свидетельство об авторском праве. За этим выражением скрывается целая семейная драма. Корей — персонаж ветхозаветной истории. В книге под названием «Числа» рассказывается, как он поднял бунт против Моисея. В результате его и других мятежников поразил Господь, их поглотила земля. Однако при этом Библия отдельно оговаривает, что «сыновья Корея не умерли». Потомки бунтовщика стали левитами-певцами и, как говорится в другой библейской книге, «стражами порогов скинии». Перед нами ежедневное служение Богу, которое выросло из родовой трагедии.
Удивительно, как эта история потомков Корея переплетается с другими образами 83-го псалма. В этом библейском произведении упоминается о паломниках, которые идут в Иерусалим через «долину плача». Проходя через неё, люди «открывают источники» и «дождь покрывает её благословениями». Скорее всего, речь о том, что паломники копают ямы-колодцы. А Господь наполняет их ранним осенним дождём. И те люди, которые пойдут этой дорогой в священный город через год, найдут в долине воду. Поэтому и говорится, что те, кто идёт в Иерусалим, «приходят от силы в силу». Путь, который, казалось бы, должен был истощить путников, их укрепляет. Укрепляет благодаря тому, что кто-то прошёл «долиной плача» первый. Кто-то принял основной удар суровой пустыни на себя. Род Корея в лице своего праотца познал, что такое жизнь в противлении Богу. Из этой долины плача родились псалмы, которыми Церковь утоляет жажду уже три тысячи лет. Так порой и случается, что тот отрицательный опыт и боль, которую мы получаем в этой жизни, становится источником надежды и силы для других.
Чтобы понять, как это возможно, вернёмся к одной важной детали в истории о бунте Корея. Когда он поднял мятеж, Моисей обратился к народу и сказал: «Отступите от шатров нечестивых людей сих». Видимо, сыновья Корея услышали этот призыв и не остались в шатре отца. Теперь, спустя поколения, в псалме говорится: «Желаю лучше быть у порога в доме Божием, нежели жить в шатрах нечестия». Это почти дословное эхо той самой истории. Сыновьям Корея пришлось совершить тяжкий, скорбный выбор. Они потеряли не просто родного человека. Они потеряли корень своего рода. Но благодаря тому, что они остались верными Богу, Господь покрыл их боль. Превратил её в источник живительной благодати и для самих сынов Корея и для многих других людей.
Все мы проходим свою долину плача. Но кто-то выходит из неё опустошённым, а кто-то, выражаясь словами псалма, возрастает «от силы в силу». Разница здесь не в том, насколько тяжёлые испытания выпали каждому из нас в нашей жизни. Разница в том, какой выбор мы делаем, куда в итоге направляем наше сердце. Если оно всегда направлено к Богу, то какими бы глубокими ни были раны и потери, Бог их уврачует и наполнит Своей целительной благодатью с избытком. Каким бы ни был наш скорбный опыт, он превратится в бесценное сокровище, животворный источник. И другие путники смогут приходить и пить из этого колодца.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Сергей Фудель «Причастие вечной жизни»
В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами богословского труда Сергея Иосифовича Фуделя «Причастие вечной жизни», в котором автор пишет о доступности для каждого верующего еще в земной жизни ощутимого богообщения, преображения и причастия Божественной благодати.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Все выпуски программы Истоки
- Сергей Фудель «Причастие вечной жизни»
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»











