«Судьба Марины Цветаевой». Анастасия Чернова

Гостьей программы «Исторический час» была писатель, кандидат филологических наук, доцент Московского государственного университета технологий и управления имени К. Г. Разумовского Анастасия Чернова.

Разговор шел о жизни и трагической судьбе одной из самых ярких поэтов Серебряного века Марины Цветаевой и о христианских мотивах в ее творчестве.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин — Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин, и сегодня мы поговорим об одном из знаменитейших поэтов Серебряного века — Марине Цветаевой, как о христианке. Я понимаю, что многие из вас удивлены: в судьбе Марины Цветаевой было многое. Есть поступки, которые, ну, никак христианскими не назовёшь — и в личной, и в семейной жизни. Есть стихи, которыми никак невозможно украсить христианский наряд русской культуры, потому что они далеки от этого. Но и вместе с тем надо понимать, что этот человек был чрезвычайно пёстрым по характеру своему, и внутри себя имел христианское чувство. Этот поэт, Марина Цветаева, не терпела слова «поэтесса». Она говорила: «Я — поэт». Этот поэт писал под воздействием истинно христианского мироощущения и истинно христианских чувств, истинно христианских идеалов. Через неделю это могло быть нечто прямо противоположное, потом — поворот назад. Характер был бурный, эмоциональный. И вместе с тем, может быть из 2026 года посмотреть на её творчество глазами, которые готовы смириться с тем, что нас не устраивает, христиан, и увидеть то, что нас устраивает. Полно упрекать, полно укорять. Поэты Серебряного века были людьми своего времени. Время было холодным, вычурным, наполненным дурными страстями. Но если у человека при всём этом сохранялось в душе нечто от искреннего и нелицемерного почитания Бога — ну, давайте посмотрим на это, давайте посмотрим на то, что было у Марины Цветаевой именно такого. Сегодня у нас в гостях замечательный писатель и литературовед, кандидат филологических наук, доцент Университета имени Разумовского Анастасия Евгеньевна Чернова. Здравствуйте.

Анастасия Чернова — Здравствуйте.

Дмитрий Володихин — Ну вот, она, собственно, и расскажет нам, в чём, когда и где Марина Цветаева была христианкой.

Анастасия Чернова — Ой, ну это, конечно, история, она длинною во всю жизнь Марины Ивановны Цветаевой. Возьмём даже просто её семью для начала, да? Род человека очень много может сказать и о его воспитании, об особенностях дальнейшего восприятия, да, вот кто были предки, близкие Цветаевых. А это ведь священническая семья. Сама фамилия Цветаева — она считается, что впервые дана была её прадеду, протоиерею Василию Цветаеву, в семинарии. В семинарии вообще нередко фамилии давали с каким-то таким духовным и одновременно добрым смыслом: там Алмазовы, Мраморновы — в честь каких-нибудь драгоценных камней, цветов, духовных понятий. Ну вот, ему дали фамилию Цветаев. Вот. И у Цветаева было четыре сына.

Дмитрий Володихин — То есть буквальный перевод на русский язык фамилии Флоренский.

Анастасия Чернова — Кстати, да. Вот. Такой луг духовный, да, Цветаев. Четыре сына. У всех замечательная судьба. Есть материалы о каждом сыне протоиерея. И один из них стал священником. Вот, продолжив эту традицию, эту семейную линию. Получается, что дядя Цветаева уже, да, был священнослужитель. Вот другие там преподаватели. Ну а её отец — очень известный человек, профессор Московского университета, известнейший искусствовед, филолог, да, тот самый человек, который открыл музей, сейчас мы называем Пушкинский, музей имени Пушкина изобразительных искусств.

Дмитрий Володихин — А тогда он назывался музей изящных искусств.

Анастасия Чернова — Вот, да, имени Александра III. В то время, когда, да, открывался.

Дмитрий Володихин — Сын государя Александра III приложил немало усилий к тому, чтобы открытие состоялось.

Анастасия Чернова — И вот как раз на открытии Марина Цветаева увидит впервые императора Николая II и его семью, дочек. Но об этом мы подробнее расскажем чуть позже. Вот. Пока речь про детские годы. Детские годы у неё прошли в Москве. Известное, да, место — Трёхпрудный переулок, особняк. Ну, на фотографии он скорее смотрится не то что какой-то там особняк, дворец, а такой скромный, но очень хороший, уютный дом.

Дмитрий Володихин — Дом-пережиток, дом-магнат.

Анастасия Чернова — Да, дом, который сейчас, к сожалению, уже не сохранился. Вот. Но Марина с детства впитывала вот эту атмосферу Москвы. И кто-то скажет при слове «Москва», атмосфера Москвы — что это, да? Может быть, это что-то такое тёмное, злое начало? Ничего подобного. Вообще-то Москва, она на семи холмах, со множеством храмов, сорок сороков колоколов. Все они звонят, наполняют мир колокольным звоном. И это, наверное, такой один из самых любимых звуков Марины Ивановны Цветаевой — колокольный трезвон. Вот. Это вот так она воспринимает мир вокруг себя, очень музыкально. Тут, конечно, вплетается множество других созвучий, ещё старой, дореволюционной Москвы. Вот. У неё есть у сестры, Анастасии Цветаевой, воспоминания, там как такая лирическая песня. Мы видим, как взрослела Марина. Вот. Музыка, конечно, тоже определяла её жизнь, поскольку мама была пианисткой. Вот. К сожалению, она рано умерла, болела туберкулёзом. Ну а девочки — Марина и её сестра Анастасия — они учились некоторое время из-за границы, поскольку там мама проходила лечение.

Дмитрий Володихин — Насколько я помню, ещё один звук точно радовал Марину Ивановну. Это стрек от кузнечиков в Тарусском доме семьи.

Анастасия Чернова — О, да, Тарусы — это очень тоже родное место. Пожалуй, оно даже наравне и с московской темой, да, такой, уже природа, Ока, изгиб Оки, тихая жизнь. Очень, да, среди семьи таких белых облаков, которые неспешно там проходят по голубому небу. В общем, да, такое тоже отдельное поэтическое измерение Таруса. Вот. Но возвращаясь к теме православия, да, христианства, я, кстати, замечала, что даже вот если брать воспоминания о её детских годах, у неё нередко проявлялись, ну, такие осмысленные христианские поступки. Например, когда она училась в частном пансионе, то им давали угощение такое, да, какие-то там были очень вкусные булочки. И все девочки, они стремились, да, схватить эту булочку, самую-самую румяную. И тут её сестра стала замечать, что Марина почему-то не стремится первой схватить булочку. Она ждёт, пока все возьмут, а дальше забирает себе, если что-то ещё останется. Вот. И так вот Марина, она воспитывала в себе вот это христианское умение пожертвовать, да, жертвенности, чтобы другим, да, было лучше, чем ей. Вот это вот в ней как бы, конечно, присутствовало. Вот. Про Москву. Конечно, мы, да, московское детство, звон московских колоколов. Вот. Замечу, что это же какое время. Её первый сборник выйдет, когда ей было 18 лет, «Вечерний альбом». Это вообще период Серебряного века наступающего, да, вот этот стремительно, ярко, да, поиски символистов. И это очень непростое время.

Дмитрий Володихин — И она сама, видя, что сборник прошёл фактически незамеченным, сообщила, что «настанет ещё черёд моим стихам, как драгоценным винам».

Анастасия Чернова — Да, во времени, через, спустя годы, она верит, что вот эти стихи... а, кстати, правда, она их создавала нередко во мгновение: вот сегодня так, завтра иначе. Вот она как поэт, у неё не было какой-то совершенно постоянной чёткости, определённости. Она словно постоянно прислушивалась, как вот, знаете, музыкальный инструмент, там струны, да, которые нужно чутко настраивать. Но настройка зависит от того окружения, которое сейчас, да, от многих факторов. Вот. Детали, настроения, да, что-то даже необъяснимого. Вот она вот прислушивается, но в этих даже мимолётных стихах она видит, ну, не жалеет о них, она видит, что просто ещё не время, да, спустя годы они могут быть услышаны. Вот. Ну а в период Серебряного века, да, московская тема, она вообще начинает звучать довольно мрачно у многих поэтов Серебряного века. Ну вот пример: Андрей Белый, роман «Москва». Это вот просто жуткий, да, образ Москвы. Мне помнится, да, там старуха дряхлая, неприятная, которая вяжет чёрный чулок. В общем, он такие старается. Но именно он и говорит не то, что, да, бывает старость прекрасная, наоборот, как мудрость, а он старательно подчёркивает самые какие-то неприглядные детали. И что, мол, всё разлагается, в Москве гниёт, только вот белый снег зимой покроет эти язвы, и тогда станет чуть полегче. Марина Цветаева совершенно иначе, другой видит Москву, иначе она относится к столице. Всё-таки, да, столица православная, да, для неё это, пожалуй, главное. И когда у неё появляются стихи, например, 1918 года, после революции, она со скорбью видит, как меняется облик города, но она призывает небесного заступника. А кто заступник Москвы? Георгий Победоносец. Вот. И такое у неё стихотворение замечательное: «Московский герб. Герой пронзает гада, дракон в крови, герой в луче. Так надо. Во имя Бога и души живой, сойди с ворот господень часовой, верни нам вольность воин им, живот, страж роковой Москвы, сойди с ворот и докажи народу и дракону, что спят мужи, сражаются иконы».

Дмитрий Володихин — Но это 1918 год, а о Москве-то она писала раньше. Мандельштама водила по Москве, показывала ему святыни. Мандельштам не восхищался, у него было другое мироощущение. Цветаева не только с восхищением показывала, но и писала об этом. Писала о том, что в центре Москвы не стены, а иверское сердце червонное горит. И говорила о том, что сюда приходит вся русская земля, чтобы поклониться святыням, и что Москва — это громадный, странноприимный дом. Вся эта радость восприятия Москвы как чего-то, к чему тянется русское сердце: от мала до велика, от нищих до богатеев. И тянется оно к иконе, к церковному кресту, к позлащённому куполу, естественно, органично. Это составляло часть её ощущения Москвы, поэтического ощущения. Москва без иверской иконы невозможна, потому что здесь есть центр притяжения духовного.

Анастасия Чернова — Да, вот это отношение восприятия Москвы, оно очень близко тому, как видели этот город славянофилы. Тоже, да, Москва всех рада принять и всех примет, да, и странников, и страдальцев. Вот. Но одно более раннее стихотворение, уже 1916 года, с московской темой: «Красная кисть рябины зажглась, падали листья, я родилась, спорили сотни колоколов, день был субботний, Иоанн Богослов. Мне и доныне хочется грызть жаркой рябины горькую кисть». Возможно, вот это стихотворение — это как визитная карточка Марины Цветаевой, потому что здесь и про её день рождения, и про звон колоколов, и церковный праздник. Всё взаимосвязано. Кстати, многие стихотворения Марина Цветаева подписывала не просто датой, не только дату ставила, но указывала праздник: там день Пасхи, день Троицы, Михайлов день. Это тоже очень так ярко характеризует её восприятие. И это был не случайный штрих, а именно важная веха для осмысления стихотворения, да, к чему оно привязано, что, может быть, послужило поводом для поэтического размышления.

Дмитрий Володихин — Сейчас, пожалуй, стоит поговорить о тех страницах её творчества, которые, на мой взгляд, достаточно малоизвестны. Ведь Цветаева писала и писала вовсе не очерняюще, не критически, а очень по-доброму о царской семье. Хотя, конечно, в сборнике произведений, напечатанных в советское время и в первое постсоветское, этих вещей не найдёшь.

Анастасия Чернова — Марина Ивановна обращалась к царской теме на протяжении десятилетий, пожалуй, даже не несколько лет. И вот впервые тема прозвучала ещё в 1917 году, когда было отречение Николая II. Она откликнулась стихотворением «Царю на Пасху». Вот опять, да, церковный праздник и, значит, её поэтическое обращение. Вот. Но её вот эти новости она, конечно, воспринимала через то, что как описано в газетах, как это представлено. Для неё это была как катастрофа. И одновременно она жалела императора и обращалась к нему, говорила, что Царь не люди, вас Бог взыскал, да, то есть царская власть от Бога, да, вот к Богу. И она задумывалась, жалела, что же ждёт его впереди. Но вот в то время она предполагала, что, видимо, котомка странника. «Царь потомки и предки сон, есть котомка, коль отнят трон.» Но потом, да, у Марины Цветаевой, кроме стихов, есть ещё дневниковая проза. И дневники, и письма, записки её, они могут очень много сказать о восприятии, как она, да, оценивала то или иное событие. Вот как раз уже в такой очерковой прозе она рассказывает, что как-то раз она с дочкой Алей возвращалась с продовольственных мытарств, вот, по Москве, вдоль пустынных бульваров. И вдруг какая-то площадь, они стоят, ждут трамвая, начинается дождик, и слышат мальчишеский голос. Мальчик кричит: «Расстрел Николая Романова! Расстрел Николая Романова!» И Марина описывает своё потрясение. Она смотрит на людей, люди тоже слышат, и никто особо не реагирует, да, как стояли, так и стоят. Она пишет: «Ничего, хоть бы кто, хоть бы что. Покупают газету, проглядывают мельком, снова отводят глаза. Куда? Да, так в пустоту.» И тогда вот она наклоняется к маленькой дочке, к Але, и говорит, она пишет ровным, громким голосом: «Але, убили русского царя Николая II, помолись за упокой его души». И вот девочка совершает три раза крестное знамение, делает поклон, вот, и совершает молитву. Вот так она описала, да, вот когда узнала о дальнейших событиях. И Марина Ивановна начинает работать над поэмой, посвящённой царской семье. Да, вот это малоизвестный факт. У неё такая есть поэма. К сожалению, она не сохранилась целиком.

Дмитрий Володихин — То есть она известна во фрагментах?

Анастасия Чернова — Да, дошли только фрагменты. Во время Второй мировой войны она хранилась в архивах, в библиотеке и погибла. То есть там что-то случилось.

Дмитрий Володихин — В Праге, кажется, да?

Анастасия Чернова — Возможно, да. То есть, ну, рукопись целиком утрачена, однако некоторые фрагменты мы можем прочитать, они опубликованы. Вот. А как она работала? Она уже тут писала не просто эмоционально, как я говорю, да, вот в мгновение, я так вот вижу другое иначе. Она тщательно начала собирать факты, воспоминания. Она даже общалась с очевидцами. Вот. Начала она работать над поэмой около, там, 29-го года. Вот. А последние уцелевшие записи, они датируются весной 1936 года. То есть всё это время, да, она разрабатывала тему. Она использовала, читала письма царицы, подлинные письма царицы к фрейлине Анны Вырубовой. В то время уже была опубликована книга Танеевой-Вырубовой «Страницы из моей жизни». Вот оттуда она брала некоторые цитаты.

Дмитрий Володихин — Ну, сейчас не все специалисты доверяют этой публикации. Некоторые считают, что это может быть фальсификат. Но здесь я не буду уходить на лоно исторических споров. Продолжаем о Марине Ивановне.

Анастасия Чернова — Да. Ну, какие она могла достать фотографии. И вот есть воспоминания Андрея Белого. Он побывал у неё дома в комнате, 1922 год. И он пишет: «Стола я не увидел, ибо весь он был покрыт фотографиями царской семьи, наследников всех возрастов, четырёх великих княжон, различно сгруппированных, как цветы, в дворцовых вазах, матери, отца».

Дмитрий Володихин — Ну, допустим, её ранняя встреча с государем и его фамилия, я имею в виду встреча при открытии музея изящных искусств, это как-то повлияло на её поэзию?

Анастасия Чернова — Пожалуй, тоже повлияло, потому что она, ну, не только опиралась на воспоминания, письма, которые, да, иногда могут и не соответствовать, да, не всегда подлинны, но она у неё состоялась, можно сказать, и личная встреча, хотя они не общались, но в очерке этот момент сохранён. Очерк про открытие музея. Сначала она описывает ожидание, что ждут, что сейчас будет. И вдруг, и вдруг, значит, появляется царь бодрым, ровным, скорым шагом, с добрым, радостным выражением больших голубых глаз, вот-вот готовых рассмеяться. И вдруг взгляд прямо на меня, в мои. В эту секунду я эти глаза увидела. Не просто голубые, а совершенно прозрачные, чистые, льдистые, совершенно детские. Вот состоялось, да, взгляд, да, и мне особенно вот запомнилось здесь, что детский, да, детский взгляд. Да, мы знаем, что он: будьте как дети, унаследуете, да, Царство Небесное. Вот. И здесь вот у царя она отметила именно такое качество, почувствовала. Вот. Далее она переходит на уже стихотворную форму, пишет, что за государем ни наследника, ни государыни нет. Сон белых девочек. Раз, два, четыре. Сон белых девочек? Да нет, в эфире. Сон белых бабочек? Прелестный сон великих маленьких княжон. Вот. И она дополняет, что девочки идут непринуждённо, так же быстро, как и отец, кивая и улыбаясь направо и налево. Младшие с распущенными волосами, у одной над высокими бровками золотая чёлка. Все в одинаковых больших с изогнутыми полями белых шляпах, тоже бабочек, вот-вот готовых улететь. Вот. Ну, а за ними, улыбаясь, уже не бегом, уже не спеша, с обаятельной улыбкой, идёт государыня Мария Фёдоровна. Вот. Такие вот воспоминания. Думается, что, конечно, они делали работу уже личной такой, да, она, видите, насколько легко, непосредственно, да, восприняла вот этот образ царской семьи.

Дмитрий Володихин — Ну, а что касается её поэмы, те фрагменты, которые всё-таки от неё сохранились, хотелось бы услышать, что написала Марина Ивановна?

Анастасия Чернова — Буквально дошло несколько фрагментов. И вот одно стихотворение, оно целиком. И исследователи иногда даже сравнивают его со стихотворением Бехтеева «Молитва». Да, я напомню, да, вот это стихотворение, а его переписали потом, будучи в заключении царские дочери, нашли у Ольги в тетрадке, даже думали, что они сами это написали стихотворение, а там тема прощения врагов, молиться за врагов, да, и прощать. И вот у Марины Ивановны есть подобный мотив стихотворения. Я так полагаю, что поскольку поэма, да, здесь она с разных ракурсов описывала подвиг царской семьи, вот она обратилась к образу императрицы, государыни Марии Фёдоровны. И такие строки: «Обитель на горе. Молитва на коре. Не знала та берёза дороги на краю, что в лютые морозы, затем красу свою, сибирскую корицу белила и спасала, чтоб русская царица на ней письмо писала. За всё благодарю Небесному Царю, не знала та дорога с берёзы на краю, зачем седобородый старик ножом кору срезал, чтоб в келье тесной рукою домовитой германская принцесса славянскую молитву чертила на листке сибирской бересты. О чём она просила канавы на краю...» И дальше вот этот мотив, а стихотворение не маленькое, оно повторяется, да, что за всё благодарю, благодарю. А конец, он удивительный, он сразу, да, вот к библейскому образу нас обращает: «За тын, за плен, за слёзы, за всё благодарю. А если мало плену, а если много тыну, сам назови мне цену. А если скажешь сына, под кончиком пера коробится кора, стояла та Россия обрыва на краю. Если скажешь сына, за всё благодарю». Это вот она обращается к Богу и понимает, да, что как вот судьба наследника, сына. То есть вот Марина не пишет прямо события, да, она поэтически вот постоянно через подобные вот образы, да, письма, старой старинной коры, на которой императрица такое молитвенное благодарственное обращение пишет к Богу.

Дмитрий Володихин — Бересты. Ну и в данном случае мы видим то, что восприятие царской семьи, оно, безусловно, положительное, причём положительное не потому, что установилось некое человеческое отношение. Для Марины Ивановны царская семья — это часть веры. Православный государь, православная государыня, их дети — это неотъемлемая часть царства, которым Марина Ивановна дорожила, которое считала частью своей судьбы и которое она потеряла как раз в 20-х годах, когда она писала эту поэму, она была далеко от рухнувшего царства и по времени, и географически, да и вообще оно ушло в небытие.

Ну вот мы с вами прошлись по её московским стихам, мы посмотрели на то, что она любила в своих родных местах, мы посмотрели на то, как она относилась к царской семье. И, конечно же, конечно же, стоит прикоснуться к тому, как она относилась к белому движению. Напомним то, что её супруг, Эфрон, оказался в Белой гвардии, и он — участник первого ледяного похода. Даже значок первопоходника на одной из фотографий виден у него на груди. Это страшное испытание, мало кто выжил во время этого похода. Но так или иначе, Марина Ивановна не очень была осведомлена о том, что происходит с её супругом. Он ушёл на фронт, она находится дома, она находится в Москве, она бедствует, потому что ей нечем накормить детей. Она, в общем, сама-то не больно сыта, но тем не менее у неё есть совершенно чёткое отношение к тому, что вокруг неё происходит в стране.

Анастасия Чернова — Весь ноябрь 1917 года Марина Ивановна пишет стихи, где как раз обращается к тому, что происходит сейчас перед её глазами. Вот. Революцию она воспринимала как катастрофу, как муку, гибель. Вот. С Сергеем Эфроном она не виделась, ну, примерно 4 года. Ну как бы в целом, да, иногда он появлялся тайно, но в целом у них такая была длительная разлука. И как раз-таки вот в этот период Марина Цветаева пишет стихи, которые в дальнейшем войдут в книгу под названием «Лебединый стан». Вот. Там как раз мотивы белого движения, тревога...

Дмитрий Володихин — Это уже позже, это уже не 17-й, это уже с 18-го года и дальше.

Анастасия Чернова — Но она включила в саму книгу-то с 17-го года, некоторые стихотворения туда вошли. В книгу из 17-го, да, ну и то, что было позднее написано. Иногда даже говорят, что она создала поэтическую летопись белого движения. Вот. И именно она создавала, начала, да, не в эмиграции, а вот в момент, да, когда она ещё в Советской России в революционные, когда это могло грозить, ну, немедленной карой, опасностями, она не побоялась написать такие стихотворения. Вот. Многие же они осмысляли уже намного позднее, да, для них это как бы отзвук, некая ностальгия, осмысление, воспоминания. Марина Цветаева откликается мгновенно, да, на все события. И она во многом, да, воспринимает мир и события очень полярно и контрастно. Вот. У меня такое есть предположение, что даже её любимый знак препинания, тире, она как копии их бросает между словами, да, такие паузы, тире, это тоже проявление вот этого максимализма, да, чёрное — белое, добро — зло.

Дмитрий Володихин — Она однажды встала на определённую сторону, то есть выбрала, где она, в каком лагере находится в этой колоссальной вооружённой борьбе, и впоследствии до конца придерживалась своего выбора. И выбор её был, она поставила на белое дело.

Анастасия Чернова — И вот войну, вообще гражданскую войну, она видела не как противостояние там политических партий, сообщества, слоёв общества, но именно как борьбу духовных начал, да, противопоставление греха и чистоты, там, Содома и праведника, предательства и верности. Бог, Отчизна, царь и антихрист. Вот это, кстати, очень такой постоянный мотив этого периода.

Дмитрий Володихин — То есть, по большому счёту, она воспринимала красную власть как проявление воли антихриста.

Анастасия Чернова — Да. И сама вот эта революционная стихия — это, да, такое бесовское окружение. Кстати, ещё вот с Пушкина, с пушкинской метели в «Капитанской дочке», но там только-только намечается, да, такой...

Дмитрий Володихин — Мчатся бесы.

Анастасия Чернова — Бесовское начало, да, вот оно вырвалось уже наружу, да, все вот эти греховные начала. И, как пишет Цветаева, «рыжим татарином рыщет вольность». Вот эта свобода, вольность для неё — это не какой-то прекрасный идеал, да, вот то, что такое желанное. Это страшное явление, связанное с предательством, неверностью. «Над пепелищами рёв застольный беглых солдат и неверных жён». Вот. То есть всё, да, это противопоставляется, такая вольница противопоставляется верности до гроба. А верность до гроба — это трудно и чудно, она пишет. Вот. Вот это утрачивается, да, устойчивость, верность, чистота. И вот она именно такие духовные причины видит в наступивших событиях, в революционном движении. Говорит про торжество черни. Но, кстати, она разделяла, конечно, чернь и народ, который ошибается, заблудился. Вот. Тоже такое у неё, у неё не присутствует какое-то презрение, да, к народу.

Дмитрий Володихин — Чернь — это то, что бунтует, убивает, грабит из чистого себялюбия. Народ — это то, что впало в заблуждение, и добрые сердца омрачились. Вот что пишет Цветаева. Но вот что касается её «Лебединого стана», то там ведь есть прекрасные строки о белом движении. Иногда удивляешься, как тонко найдено то, что должно было быть сказано тогда и на что сейчас откликается русское сердце. Ну, например, Марина Ивановна, конечно, была очень культурным человеком, великолепное образование получила. И для неё сразу было видно, что как только разгорелась гражданская война и появилось белое дело, то появилась ассоциация с Францией XVIII века. И она сравнивает белых, то бишь во Франции это роялисты, с лебединой стаей и сравнивает сражение на Дону со сражениями во Франции. Молодость, доблесть, Вандея, Дон. Для неё Дон — это русская Вандея. Хотя, признаться, Дон — это было нечто гораздо более масштабное, чем Вандея. Но, во всяком случае, Марина Ивановна прекрасно осознавала то, что происходит вокруг неё, прекрасно осознавала то, что она видит в белых воинах и в солдатах, и в офицерах рыцарей. Она видит в них людей, которые готовы положить жизнь за веру и отечество. Она видит в них людей, которые сражаются с сатанинским хаосом, потому что душа их благородна и не терпит нечистоты. Это белые лебеди гражданской войны. Ну и отношение к их противникам соответствующее. Вот, на мой взгляд, когда Марина Ивановна пишет об этом, она отпускает свою душу. Вот так я вижу то, что вокруг меня. Вот так я сочувствую своему мужу, который есть свидетель смуты, свидетельствующий с Христом в душе и с оружием в руках. Вот что такое её книга о белом движении.

Анастасия Чернова — И в противоположность, да, вот противопоставление чистоте белой стаи, белого движения, уже хрипят кровные кони, запряжённые в дровни. Такое стихотворение она написала 9 марта 1918 года. «Кровных коней запрягайте в дровни...» «Кровных коней запрягайте в дровни! Графские вина пейте из луж! Единодержцы штыков и душ! Распродавайте — на вес — часовни, Монастыри — с молотка — на слом. Рвитесь на лошади в Божий дом! Перепивайтесь кровавым пойлом!» И далее это просто крик души. Там каждая строчка заканчивается восклицательным знаком. И скорбит она о храмах, да, которые превращают в стойло, о том, что отменили календарь. Сама, кстати, она пользовалась всегда старым стилем, она не приняла вот этот новый календарь. Вот. И пишет, тут она опять упоминает царя, да, что «Нас под рогожу за слово: царь!». Ну, такой страшный образ создаётся. Вот как раз-таки этим она показывает, какие ценности защищает белое движение. Вот такое, да, стихотворение контрастное, да, противопоставление. Вот. При этом, когда к Москве подходили белогвардейские войска под командованием генерала Мамонтова, это в первую годовщину октября.

Дмитрий Володихин — Не то, чтобы они подходили, они создали угрозу красным, прорвавшись им в тыл. Был рейд Мамонтова, устрашающий для красных, но не закончился тем, что белые войска подошли к Москве. Страх в Москве был велик перед тем, что Мамонтов войдёт и зарубит представителей новой власти.

Анастасия Чернова — Да, вот такая будет показательная казнь, ну, уже, да, победа, да, белого движения. И неожиданно Марина Цветаева пишет стихотворение про Стеньку Разина, о том, что его простить нужно, призывает. «Царь и Бог! Для ради празднику — Отпустите Стеньку Разина!» Как это понять? Почему, что она взгляды поменяла? И такие, да, вот в момент, когда, может быть, все ждали ликующее стихотворение, да, жизнеутверждающее, не, она пишет о прощении, получается, врага, да, о том, что, ну, проявить милость к падшему. Вот. То, о чём говорил ещё Пушкин и милость к падшим проявлял.

Дмитрий Володихин — Но здесь вот в чём дело. Те люди в Москве, которые ждали, что придёт Мамонтов, придёт Деникин, придёт Кутепов, они наполнялись радостным упованием. Вот наше уже недалеко. И потом, конечно, это упование сменялось чёрными днями, когда узнавали то, что нет, ничего не получится. И Цветаева в те радостные дни переживала за то, что её это рыцарское воинство, её белые лебеди, её воины со знаком Вандеи на своём знамени, когда победят, осквернят себя, проливая кровь тех, кого они разгромили. И она предостерегала: «Простите, простите». Но вот после этого, кто скажет, что душа её была свободна от христианского милосердия? Но ведь нет же, не была она свободна. Цветаева до конца болела за белых. И, когда её муж должен был уходить со всеми белыми за рубеж, она ведь устремилась к нему.

Анастасия Чернова — Ну и тут уже начинается, да, самая такая трагическая страница её жизни, особенно когда, да, ну, сначала жизнь в эмиграции.

Дмитрий Володихин — Пражские её стихи, знаменитые поэма горы, поэма конца, воссоединение с мужем, потом трагический разлад с ним, какие-то новые чувственные переживания. А здесь видно просто-напросто тоска скитальчества. Вот она прибыла к супругу, вот её белый рыцарь, вот она проявила христианскую покорность, вернее, христианское смирение перед судьбой. А в дальнейшем супруг-то её, он ведь через некоторое время станет сотрудничать с красной властью и позовёт её. Послушай, Марина, нам надо домой. Все они любили Россию, все они хотели вернуться. У всех у них была надежда, когда-нибудь переменится жизнь, переменится судьба, и заснеженные леса России вновь встретят их. Помните, наверное, ну, те, кто постарше, точно понимает меня, концовку фильма «Бег», где главные герои на санках едут по заснеженному лесу, вокруг них сказка. Въедут они на этих санках по заснеженному лесу в лагерь. Но ведь в советском фильме этого не скажешь. А вот Эфрон, Марина Цветаева, её дети въехали в советскую Россию, и часть из них отправилась в лагерь, а часть из них отправилась к стенке.

Ну что ж, давайте теперь посмотрим на то, что смущало очень многих людей в судьбе Марины Ивановны. Ей не удалось срастись с советской реальностью, которая убила её мужа, отправила её ближайшую кровную родню на лесоповал. Её не прикончила, оставила жить. Оставила жить в нищете, в унижении. И во время эвакуации начала войны, Марина Ивановна оказалась в городе Елабуге без родственных, дружеских связей и в бедственном положении.

Анастасия Чернова — Она просто, ну, жаждала обрести свой дом. Это, наверное, такой постоянный мотив стихотворения в эмиграции. Как мы помним, известные строки: «Тоска по родине! Давно разоблаченная морока! Мне совершенно все равно — где — совершенно одинокой быть...» Но это стихотворение, оно заканчивается, да, про куст рябины, что если куст встаёт, особенно рябина и многоточие, и всё переворачивается. То есть получается, она проговаривает, да, что всё забыто, всё равно на деле не всё равно. Поэтому, когда они вернулись в советскую Россию, вот в первое мгновение, по воспоминаниям очевидцев, она сказала: Слава Богу, как, да, хорошо мы на Родине. Но дальше, дальше-то действительно не состоялось. Дом был утрачен, и возвращение, оно не способствовало обретению дома. Напротив, это всё только усугубило, да, вот эту череду утрат. А период в Елабуге, да, туда Марина добиралась уже со своим сыном, подростком.

Дмитрий Володихин — Георгием.

Анастасия Чернова — Георгием, да, она его ласково называла Мур. Такое у него было прозвище. Вот дней 10 они добирались, почти не спали, дремали сидя. И обстоятельства жизни на самом деле очень страшные. Она оказалась совершенно одна. Муж и старшая дочка арестованы. О них нет информации. Сестра отбывает лагеря, а сестра её, вот Анастасия, она была ей очень родным, близким человеком. Бывает, что родственники как бы, да, далеко друг от друга духовно.

Дмитрий Володихин — Да, муж-то, по-моему, уже отправился к стенке к тому времени, к сорок-то первому году.

Анастасия Чернова — Да, но знала ли она об этом? Возможно, что у него пока не было ещё информации. Вот. Нужно как-то жить, кормить, устроиться на работу. А где работа? А на что жить? А где снимать угол от Елабуги? И нам часто пишут, что у неё была там комната. На самом деле это даже была не комната, а угол комнаты. Он был просто огорожен ширмой, шторочкой. То есть с трудом нашли, нашёлся вот такой угол комнаты. Хозяйку дома звали Анастасия Ивановна, как её сестру. И Марина увидела в этом добрый знак. Сначала она обрадовалась, но далее она практически каждый день уходила в поисках работы. Она подала заявление в Литфонд, чтобы её взяли судомойкой. Как пишут её коллеги, она не догадывалась, что это самое такое желанное место. Оно почётнее, чем место поэта, потому что судомойка недалеко от кухни, а на кухне еда. Вот.

Дмитрий Володихин — Потому что судомойка может смыть себе в котомку остатки еды с чужих тарелок. Это ж война. У меня родня в войну питалась селёдочными головами, которые выбрасывали с чёрного входа в богатом доме. И Господа Бога благодарил за это. Потом селёдочные головы стали подбирать те, кто прибегает туда раньше. Это была беда. Вот почему судомойка — это, ну, почти что Царствие Небесное на земле. Чуть-чуть не хватает.

Анастасия Чернова — Марина, да, она, ну, на ответ на это заявление он так и не пришёл. То есть она металась, да, как деньги таят, у неё же не было каких-то больших запасов. И рядом с ней сын, он тоже пытается устроиться на работы, тоже это очень трудно. Кто её видел, говорят, что в 48 лет она выглядела уже как старушка. То есть настолько у неё были страдания, всё поседело, посерело лицо, морщины, настолько она была измученной. Вот. И она сама писала, что я уже не чувствую, что я — это я. Я настолько я утратила до этого дом, а сейчас происходит, я утрачиваю саму себя. Да, я уже комментирую, да, по сути, она была в депрессии, отчаянии крайнем. Вот. И вот сына, ну, в Европе рассказывали о том, что Россия — это райское место, это просто сказка, сказочная страна. Вот это место, где дом их подлинный, настоящий. И вот этот контраст, он ведь тоже очень страшный. Ожидание, да, светлые, добрые, восторженные. И вдруг вот эта реальность, голод, холодные ночи, угол в чужом доме. Вот. А они последние дни тоже ссорились, ругались с сыном. И вот, к сожалению, у Марины Ивановны появилась такая идея, что она каким-то образом, её биография, может помешать жизни вот этого мальчика. Ну, в том числе одна из её таких страшных идей. Вот цитата была, что вот дети за родителей не отвечают, поэтому если она как-то исчезнет из его жизни, то у любимого сына всё сложится далее прекрасно. Он уже не будет страдать, голодать и найдёт свой уголок рая здесь, да, в советской России. Вот много, конечно, можно говорить, какие, да, мотивы, но в целом, да, вот это отчаяние, понимание человека... Ещё надо учесть, да, что этот человек очень тонкий, чуткий. Ведь, ну, сердце поэта, почему она пишет такие стихи, видит в образах, оно особенно, да, чутко к страданию, к переменам в мире. И тоже вот эта тонкость душевная здесь, да, здесь она ей не помогла как-то справиться вот с этими испытаниями.

Дмитрий Володихин — В литературе ходило предположение, не могу сказать, что это твёрдо установленный факт. Это действительно предположение, гипотеза, согласно которой разные люди посещали Марину Ивановну в её елабужские дни во время эвакуации, и посетил сотрудник наркомата внутренних дел. И, собственно, сказалось, что, конечно, устроиться можно, почему бы и нет. Но при этом надо рассказывать какие-то интересные вещи о тех людях, которые связаны с ней по литературе. Надо сообщать, потому что в противном случае она и её сын будут страдать дальше и никакого выхода перед ними не откроют. Но получалось так, что Георгий, он же Мур, в данном случае попал как курвощип вместе со своей матерью. Мать имеет ценность для органов как потенциальный информатор. Если она начнёт информировать, всё будет хорошо у сына. Если не начнёт информировать, то с сыном будет всё плохо. Но при этом, начав информировать, она может погубить других людей. Ну и здесь у неё выбор, что сделать? Спасти сына, спасти тех, кого она может, применяя уголовный жаргон, вломить властям. И ситуация складывается скверная. Некоторые специалисты считают, что самоубийство было вызвано тем, а давайте сразу скажем, что закончилось дело самоубийством, тем, что Марина Ивановна решила, что не будут страдать ни те, кого она может выдать, ни её сын, а за всех пострадает она одна. Ну вот это версия, это гипотеза. Факт состоит в том, что Марина Ивановна покончила с собой в Елабуге. Для нас, мы, христианское радио, христианский канал, очень печально говорить о самоубийстве, потому что это тяжелейший грех и грех, который является неисправимым. Но церковь решила иначе.

Анастасия Чернова — В девяностых годах, в 1991 году, а по благословению патриарха Алексея II Марину Цветаеву отпели и в Елабуге, и затем уже в храме Большое Вознесение у Никитских ворот. И тоже ежегодно совершают поминальное богослужение. Вот к патриарху обратились верующие, они собрали материалы, обстоятельства её гибели, и он принял такое решение сразу же, да, вот учитывая весь вот этот существующий контекст. Поэтому сейчас можно, получается, за неё молиться.

Дмитрий Володихин — И выходит то, что вот то, что произошло, это не самоубийство в прямом смысле слова. Это убийство Марины Ивановны, совершённое путём доведения до того состояния, в котором она вынуждена была покончить с собой. Говорю то, что есть, ничего не пытаюсь смягчить. И Анастасия Евгеньевна ничего не смягчает. Мы стараемся показать, ситуация страшная, соблазнительная. Но если церковь и святейший патриарх нашли в судьбе Марины Ивановны извинительные моменты и сказали: «В этом иной смысл». Ну так и нам, простым верующим, стоит поискать этот самый иной смысл.

Анастасия Чернова — Ну и надеяться на милосердие Божие. То есть, конечно, тут и, ну, осуждать-то легко, да, вот живя вполне себе благополучно, а изнутри, когда, да, вот вспоминая все обстоятельства и в жизни поэта, тут, конечно, требуется, ну, такое больше, ну, христианское сочувствие, сопереживание, пожалуй, так.

Дмитрий Володихин — Именно. Марина Ивановна всю жизнь была служанка своих чувств, чувств ярких, бурных, иногда буйных, иногда смиренных, разных. В конце концов, не бывает такого поэта, чтобы он был чист от начала и до конца жизни. Ну, разве что святые, может быть, за их исключением, те, кто святости не удостоились, не могут быть чисты до конца. У поэта жизнь соблазнительнее, чем у всех других литераторов вместе взятых. Но понимаете, какая вещь? Видеть-то надо не то, что скверно, а то, что светло. В её жизни было много светлого. Светло было в её семье, светло её отношение к родной земле, к родному дому, к Москве, к церкви, к вере. Светло было её отношение к иконам, светло было её отношение к царской семье. И в конце концов, не будучи человеком ангельского характера, она поехала в Европу к супругу, бросив быт, вроде бы начинающий налаживаться, и из Европы вернулась в Россию, потому что опять-таки её позвал муж. Любила, не любила, он муж перед Богом и людьми. И нашла там то, что нашла. Пожалейте её, полюбите в ней то, что следует в ней любить, и уважьте то, что в ней было христианского. Время нашей передачи постепенно подходит к концу. Мне хотелось бы от вашего имени поблагодарить Анастасию Евгеньевну Чернову и закончить передачу. Благодарю вас за внимание. До свидания.

Анастасия Чернова — Спасибо. До свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Моонзунское сражение 1917г.» Дмитрий Володихин
• «Юрий Давидович Левитанский». Сергей Арутюнов
• «Корабли Российской Империи». Александр Музафаров

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов