«Жизнь в орбите Лавры». Николай Бульчук

Гостем программы «Лавра» был главный редактор радио «Радонеж» Николай Бульчук.

Наш гость рассказал о том, как его жизнь и церковный путь связаны с Троице-Сергиевой Лаврой и ее знаменитыми старцами.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева
— Добрый вечер, дорогие слушатели! Это программа «Лавра» на Радио ВЕРА. У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Напомню, что «Лавра» — это цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой Лавре и её основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы говорим с нашими гостями о том, какую роль играл преподобный в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь века история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Как всегда, напоминаю, что цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Кинови́я». И с радостью представляю вам нашего сегодняшнего гостя, давно мы уже ждали его в нашей студии, и вот он здесь — Николай Бульчук, главный редактор радио «Радонеж». Николай, здравствуйте!

Николай Бульчук
— Здравствуйте, отец Симеон! здравствуйте, Кира! Очень приятно быть с вами.

Кира Лаврентьева
— И нам очень приятно и радостно. дорогие слушатели, сразу скажу спойлер, такое вот современное слово: Жизнь Николая и его семьи, его родителей очень тесно связана с Лаврой, даже с самим преподобным, дерзну так сказать. Николай знал многих старцев Троице-Сергиевой Лавры, беседовал с ними. Конечно, это для нас сейчас представляет огромный интерес, сегодня мы будем об этом говорить. Ну и по доброй традиции начинаем программу с цитаты, которую подготовил отец Симеон.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

«Творя память преподобного Сергия, мы проверяем самих себя, пересматриваем свой нравственный запас, завещанный нам великими строителями нашего нравственного порядка, обновляем его, пополняя произведённые в нём траты».

— Так пишет наш замечательный историк Василий Осипович Ключевский в своей работе «Значение преподобного Сергия и Троице-Сергиевой Лавры для России». Николай, спасибо, что вы сегодня пришли к нам. Я знаю, что действительно ваша жизнь и ваше творчество тесно связаны с преподобным Сергием и с самой Троице-Сергиевой Лаврой. Не могли бы вы об этом сами рассказать поподробнее?

Николай Бульчук
— Трудно поверить в это, но на самом деле жизнь устроилась таким образом, что я родился и вырос в Лавре и не расставался с Лаврой, по сути говоря, никогда. Только на краткий период служения в рядах вооружённых сил, когда два года служил в срочной службе на Дальнем Востоке. Это было, наверное, самое такое длительное отторжение от Лавры, и тем не менее возвращение оттуда было поистине памятным, потому что это произошло ещё в апреле. В связи с некоторыми заслугами начальство обратилось к компетентным лицам и меня отпустили на дембель раньше на месяц, а это был год 1000-летия Крещения Руси. Кто помнит, в 1988 году Пасха была ранняя, и вот на Пасху я уже стоял на этой пасхальной ночной службе в Успенском соборе, торжествуя сугубо потому, что и Пасха, и возвращение домой — это, конечно же, огромная радость. Много пришлось хлебнуть интересного всякого на Дальнем Востоке в железнодорожных войсках. А Лавра — это всё для меня, потому что преподобный Сергий подхватил меня после университета связи и информатики, и я был распределён в дом, которым работаю уже 35 лет почти, — это здание Дома радио на Пятницкой, медиагруппа «Россия сегодня», наш большой главный офис, метро «Новокузнецкая», и оттуда практически я никуда уже не переходил. Распределён был на девятый этаж этого Дома радио по специальности «радиосвязь, радиовещание и телевидение», но удивительным образом на пятом этаже этого здания уже располагалась молодая команда радиостанции «Радонеж». Мой папа закончил Московскую духовную академию, был магистром богословия, помощником инспектора, и его вся жизнь — это и наша жизнь: мы до школьного возраста даже за территорию Лавры практически не выходили. Мы жили в стенах Академии, это бывший изолятор, у нас там была квартирка, комната, там родились сестра и я, а уже Серёжа и Илюша, младшие братья, родились, в городе. Там мы жили и гуляли в академическом саду, впитывали первые впечатления жизни и всего остального, потому что под боком была библиотека Московской духовной академии. Я помню, с каким удивлением узнал, что там есть книги не только богословские, но и Конан Дойл, и Фенимор Купер. И когда мне очень любезная библиотекарь предложила почитать «Пионеров» Фенимора Купера, зная отношение к пионерам — у нас бабушка была очень стойким противником советского образования, мы никогда не были ни в октябрятах, ни в пионерах, ни в комсомоле, — я смотрю название: Фенимор Купер, «Пионеры» и думаю: хоть здесь-то они оставили бы меня в покое с этой пропагандой (смеётся). Это было очень интересное время, благодатное, потому что ребёнок не воспринимал отдельно и эти стены, и этот громадный комплекс чертогов царских, и этот сад дивный академический, который сейчас, конечно, никакого сравнения с тем, что сегодня, не имеет. Это были заросли, мы собирали клубнику в этой траве, и в заросли ходили, играли. Многие это помнят ещё. Ну и, конечно, сама Лавра, атмосфера Лавры и вот этой «большой кельи преподобного Сергия» — Московской духовной академии, куда мы ходили в академический храм долгое время, где-то лет до пятнадцати, стояли у ризницы, видели выдающихся людей, а тогда мы не думали об этом. Меня причащал отец Иоанн (Маслов), выдающиеся профессора и преподаватели окружали. Я помню маму ректора — владыки Филарета (Вахромеева). Ну и самое главное, что осталось с детства, — это желание служить Богу, Церкви; петь на клиросе, как отец, обязательно; проповедовать так, как эти батюшки проповедовали. Я же видел их со стороны амвона, где мы стояли, в таком закуточке у ризницы, и вот отец Иоанн там собирал что-то к богослужению, какие-то матушки были, ходили, и вот такое маленькое общество всегда там было. Это было в страшные советские годы, почему страшные — потому что я никогда не забуду, когда первый класс, у нас маленькая школа (здание существует до сих пор на улице Валовой, 15-я школа начальная), и бабушка меня ведёт, а я встаю на колени три раза по пути, а это всего лишь 200 метров от дома, говорю: «Ради Бога, я сделаю всё, что ты хочешь, но только не води меня в школу!». Не знаю, с чем это было связано, но дети, наверное, были лучшим отражением взрослых и отношения взрослых к религии, потому что вот эта слава, что человек из Лавры, поп или ненадёжный, — дети наиболее зло к этому относились, высмеивали, и преподаватели подключались. Я помню, как преподаватели всячески стыдили, унижали за то, что носишь крестик, особенно на уроках физкультуры. Но здесь надо отдать должное бабушке, Царствие ей Небесное, Евдокия Алексеевна, моя бабушка, она из семьи раскулаченных, очень трудное было время её жизни. В 40-м году она приехала в Сергиев Посад и получила извещение о гибели мужа в первый год войны с двумя детьми на руках: два и четыре года, мальчик и девочка — мама и мой дядя. Она их двоих вырастила, для этого прибегала к любым возможностям, чтобы что-то заработать на детей, работала и уборщицей, и общественные туалеты убирала, чего только не делала и несла всё домой. Это место мы вспоминаем: Пожарный переулок, рядом со странноприимным домом сегодня в Сергиевом Посаде, такой барачный двухэтажный домик, там была комната и небольшая кухня, отделённая занавесочкой, печка — там прошла бабушкина жизнь. Бабушка принимала очень многих богомольцев (а Лавра была закрыта в те годы) и рассказывала удивительные интересные истории. Вот ходишь, бывало, по площади, а центральная площадь была перед Лаврой тогда, там сооружали все атрибуты советского времени, трибуны на 7 ноября и на 1 мая, на все эти праздники — вероятно, чтобы оттенить центр такого, так сказать, «духовного опиума». И бабушка рассказывает, что она, будучи уборщицей тогда, выметала листья, и за эту трибуну их аккуратненько заметала. Подошёл человек, скромно одетый, очень невзрачной внешности: «Что ж ты делаешь-то, дрянь такая, куда ты метёшь? Там же портреты висят деятелей, вождей». Она говорит: «Я очень испугалась, потому что дети заперты дома одни». Тот человек говорит: «Пойдём со мной». Ну, понятно, в военное время мало ли что может случиться. И вот она дошла до старой аптеки (отец Симеон знает здание, она и по сей день существует) и говорит ему: «Мне нужно оставить инвентарь, я не могу его так бросить». — «Ладно, я тебя здесь жду». Она заходит за угол и после рассказывает: «Я побежала так, как никогда в жизни не бегала». Ну, вот такие были вещи. Удивительные были различные моменты жизни. И самое страшное, что она видела эту закрытую Лавру, всякий раз проходя мимо. Конечно, в душе переживала очень, потому что и здания, и соборы были видны со стороны, но всё это молчало до поры, до 1946 года. И, конечно же, её рассказы об открытии Лавры, когда их всех привлекли — и её, её близких знакомых, подруг — это непередаваемо.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Николай, а кто из старцев вам особенно запомнился, или, может быть, преподавателей Академии, духовников? Какие-то остались у вас воспоминания? Может быть, какие-то случаи, связанные с их помощью?

Николай Бульчук
— Когда я был ребёнком, то не отдавал себе отчёта, с кем общаюсь и как общаюсь. Я только помню, что очень многие священники, наши монахи тесно общались с отцом и приходили к нам в гости, очень многие люди. Это были не только священники, но и выдающиеся паломники какие-то; люди, которые обладали авторитетом в научных кругах. Я помню выдающихся медиков — Людмилу Анатольевну Кутявину и ещё выдающийся психолог, психотерапевт был у нас гостем, не помню его имени. Я так полагаю, что это многие папины знакомые, которые, посещая Лавру, вынуждены были где-то остановиться. А бабушка была очень гостеприимным человеком, и мы тогда уже получили, правда, небольшую, но двухкомнатную квартиру прямо напротив здания администрации. Бабушка была очень довольна тем, что до Лавры практически рукой подать — это центральная Советская площадь Сергиева Посада. Я помню её препирательства в жилищном отделе, когда она очень требовала: всё-таки семь человек, семья, и получили эту двушку. По нынешним временам это крошечная квартира для семи человек, но она считала, что это невероятное какое-то достижение, потому что близко Лавра. Можно ходить на службы, можно видеть колокольню, храмы из окон. И как-то один из чиновников ей сказал: «Ну всё, Евдокия, ты добилась своего, можешь сейчас лоб разбивать в молитве». Она говорит: «Я очень счастлива, что это произошло». Мы жили в этой двухкомнатной квартире, и действительно ни одно воскресенье не проходило без какого-то собрания гостей. Гости были самые разные. Вы спросили о старцах — в частности, наш известный духовник, архимандрит Кирилл (Павлов) и его близкие друзья, батюшки, сомолитвенники, тоже посещали наш дом. Отец Алексей (Поликарпов), который держал меня на руках, я его кормил салатом всегда из рук, совсем был маленький. И рассказывались разные истории, очень интересные для ребёнка. Я никогда не забуду, как отец Кирилл рассказывал много о себе. И я хочу сказать, что если бы всего этого не было, прийти в Церковь сегодня или как-то остаться в Церкви, наверное, было бы невозможно. Ну, каждому своё, конечно; есть люди выдающиеся. За 35 лет работы на радио я вижу, что происходят чудеса: люди самых разных профессий, направлений, мыслей приходят к Богу приходят к Богу вопреки. Но то, что сейчас это сделать действительно сложно, правда так, по разным причинам. Так вот, эти беседы велись, мы показывали диафильмы дома какие-то, делились записями. Папа очень много записывал на магнитную ленту. Он дружил с таким известным человеком, как отец Вадим Смирнов, он брат двоюродный, насколько я знаю, владыки Евлогия (Смирнова). И они устраивали такие маленькие вечера в малом актовом зале московских духовных школ, куда мы все ходили с радостью, например, на ёлки рождественские. Малый зал — это вообще наше всё. Сейчас, когда оказываешься в академическом храме, ты практически попадаешь домой всё время, ходишь по этим залам. А папа проводил там экскурсии и рассказывал очень многим паломникам про Церковно-археологический кабинет наш. Ребёнком я просто жил там. Все эти экспонаты наполнены духом Лавры, Академии. Но Лавра пришла позже, конечно. Это было, наверное, после осознанного вхождения в церковную жизнь, когда я начинал внимательно слушать проповеди, читать что-то такое богословское; тогда же и книг не было. А профессорская, преподавательская жизнь шла параллельно. И вот я видел людей — допустим, владыку Филарета (Вахромеева), нашего первого ректора. Я его очень хорошо запомнил, пытался ему подражать. Мы сделали дома из стульев такие маленькие «храмы» и «царские врата», а мама даже сшила небольшой подрясник, стихарь. И мы пытались воспроизвести то, что слышали на службе, читали дома по молитвослову.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Он же очень красиво служил.

Николай Бульчук 
— Да, да. И помню, как-то классный руководитель моей сестры, Тамара Александровна, очень деловитая женщина, говорила: «Ну, посмотри на Патриарха (Пимен тогда был Патриархом), кем ты хочешь быть?» Я говорю: «Конечно, патриархом». Потому что мы видели его на расстоянии руки, как он облачался, как выходил, это невероятные воспоминания. Я помню, что раньше в Успенском соборе Троице-Сергиевой Лавры детям позволено было ползать вот здесь, где солея. И вот идут они на «Херувимскую», мимо нас проходят, и мы отползаем, потом поближе подвигаемся.

Кира Лаврентьева 
— Странно даже себе сейчас это представить, да?

Николай Бульчук 
— Да. Но это было органично. И вот она спрашивает: «Кем ты хочешь быть?» «Конечно, патриархом», — я сказал. Она говорит: «Да ты посмотри, это же кукла ряженая!» Я сказал ей: «Ты просто дура. Ты не понимаешь, что говоришь». Вот, к сожалению, не стеснялся в таких выражениях.

Кира Лаврентьева 
— А может быть, в данном случае, к счастью.

Николай Бульчук 
— Какая это была досада, Кира, вы не поверите, — досада, что человек не понимает главного. И было очень много разговоров, смотрели фотографии, слушали записи, всем этим делились. И было время такой ненасытной жажды действительно делиться чем-то этим: вспоминали людей, вспоминали какие-то моменты. Богослужение было не только в те моменты, когда служба совершалась, оно как бы растягивалось на всю жизнь, проецировалось на всё твоё существование. Это было интересно. Вот эти кассеты, катушки большие, хранились у папы в определённом месте. Нам тогда там невозможно было получать прямой доступ. Но потом мы всё-таки отца заставили даже дать нам один магнитофон, когда подросли немножечко. У нас не было дома телевизора никогда, но творчество активно цвело: мы все писали обязательно, фотографировали. Я никогда не забуду большое желание сделать газету, а как её сделать? Компьютеров тогда не было, но были великолепные фотоаппараты. Папе дарили очень многие иностранные туристы какую-то технику вот такого плана. Я помню, что на печатной машинке печатал гранки, фотографировал и набирали таким вот методом на ватмане. То есть вполне можно было делать газету путём фотомонтажа. Тогда за это ещё не судили, это было задолго до 90-го года. Я никогда не забуду: первую газету хотел назвать «Надежда» и обязательно рассказывать там что-то о вере, о Церкви. Конечно же, литературный альманах там должен был присутствовать непременно, потому что у нас были книги дореволюционные очень хорошего содержания благодаря папиному общению. Дело в том, что тогда было какое-то время чудес, что ли. Папа близко был знаком с профессором, протоиереем Алексием Остаповым — основателем Церковно-археологического кабинета Московской духовной академии, крестником Патриарха Алексия I (Симанского) и сыном Даниила Андреевича Остапова, всесильного победоносца XX века, человека удивительного. У меня большая надежда всё-таки получить его дневники. потому что эти дневники мне завещал Николай Сергеевич Георгиевский, тоже друг отца Алексия Остапова. И вот отец Алексий — человек необычайной щедрости. Несмотря на своё такое высокое церковное и общественное положение, он был человеком очень простым. Он дарил нам, детям, эти книги. Книги, которых, конечно же, невозможно было не только найти где-то в свободном доступе, но и представить даже, что такие бывают. Это были книги дореволюционные и мало того, что они выглядели как подарки сами по себе, они содержали в себе столько всего! Вот я никогда не забуду журнал «Маленький христианин» 1903 года, насколько я помню. У нас сейчас остались эти подписные такие маленькие тетрадочки его. И моя супруга начала именно с этих альманахов программу на нашем радио «Троицкий колокольчик». А потом она ездила уже в Библиотеку Ленинскую, собирала и «Детское чтение для сердца и разума», и «Родник», и «Тропинку», и «Ручеёк». Мы все читали эти журналы тоже, и братья, и сестра. Этих журналов было очень много, но что было в них главное? Они воспитывали сердце. А сейчас я читаю в критике, что там всё было на одно лицо и это была скука какая-то, тягомотина. Даже известную книгу «Княжна Джаваху» отнесли к этому жанру: «скучная детская или девчоночья литература и такая же мальчишеская» — ничего подобного. Один рассказ, я помню (часто в этих альманахах не подписывался автор, были просто инициалы), но он переворачивал впечатление о жизни вообще — рассказ о Святой Пасхе. Буквально четыре абзаца. Мальчик входит в тёмный храм (я примерно перефразирую, сейчас так не пишут), и вот он видит только ноги, валенки, там люди собрались, крестьяне. Это крестьянский храм где-то. Видимо, Великая Суббота, на сломе, так сказать, богослужения, когда первые пасхальные лучи входят в жизнь церковную после Великого Поста. И он, пробиваясь к солее, видит старенького священника, который выходит с крестом и старческим слабым голосом поёт первый тропарь «Христос воскресе». Вы знаете, так автор это изобразил, что не придумаешь, конечно. Естественно, за счёт большого количества прочитанных книг родилась такая мгновенная возможность сканировать литературу с первых слов, внутри как-то посмотреть книгу. Ну, чтение — это особая тема, здесь говорить можно много. Снова вернусь к встречам: отец встречался со своими друзьями, преподавателями, и потом всё это удивительным образом замкнулось. Долгое время, в течение нескольких лет, я записывал одного из старейших клириков Русской Православной Церкви — протоиерея Владимира Тимакова, который также заканчивал нашу Московскую духовную академию, причём, по-моему, одним курсом с отцом Кириллом (Павловым). Батюшка умер в возрасте 97 лет в январе нынешнего года. До конца я его записывал. Это человек необычайно яркой жизни, он вспоминает всё доподлинно. Человек такой, знаете, провоцирующий на жизнь, на созидание. Не смирённый духом, скажем так, он был. У него два сына — священника, это тоже такое благо. И он вспоминал эти встречи у отца Алексия Остапова у нас, на берегу Келарского пруда. Этот домик ещё существует. Сын отца Алексия, Сергей Алексеевич Остапов, и сейчас там живёт; он старше меня лет на пять примерно. Но там своя большая трагическая человеческая судьба. А раньше это был дом, который привечал в своё окружение, в свои стены цвет нашего профессорско-преподавательского состава. Но это было, конечно, другое совсем общение, чем сегодня на уровне профессоров, преподавателей.

Кира Лаврентьева (после перерыва)
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. С радостью напоминаем, что в студии у нас сегодня Николай Бульчук — главный редактор радио «Радонеж». Николай нам рассказывает про свою жизнь, детскую, юношескую, связанную с Лаврой, про жизнь своих родителей, даже бабушки. Как-то так получилось, что вся семья непосредственно связана с преподобным, мы с отцом Симеоном боимся пошевелиться, слушаем замерев. Но, конечно, Николай, чем дальше мы разговариваем, тем больше вопросов, и хочется поподробнее узнать, были ли какие-то, может быть, особые диалоги у вас, например, с отцом Кириллом, с отцом Наумом? Там же совершенно удивительная плеяда была этих прекрасных старцев, преподавателей. Может быть, были какие-то поворотные моменты? Не просим конкретных подробностей, если вы не хотите их открывать, но для пользы духовной нашим слушателям было бы здорово, конечно.

Николай Бульчук
— Я могу сказать только, что отец Кирилл, всемирно известный ныне духовник, не только Лавры, наверное, но и всей крещёной Руси, как его часто называют, — конечно, это неповторимое явление, как и каждый человек, и каждый старец, который был в Лавре. Вот сегодня я узнаю про отца Косьму очень много, его чада говорят, что едва ли он не был таким же выдающимся духовным отцом, но не так известен, а отца Кирилла знают, наверное, все. Наше детское и последующее общение с ним было очень тесным. Я ещё раз повторю, что он многократно бывал у нас дома, и никогда не забуду, как в детстве пытался какие-то грехи от него скрывать. Вот на исповеди стоишь и думаешь: «ну, это я батюшке, конечно, не скажу, вроде как-то неудобно. Да он, если что, и сам знает». И он, когда разрешал, что-то такое говорил, и ты прекрасно понимал, что совершаешь глупость. Действительно, ему всё открыто. Вы знаете, говорить о нём очень легко и сложно, потому что сейчас таких людей нет. Я вспоминаю слова отца Сергия Правдолюбова, нашего многолетнего автора, который, обращаясь к слушателям, говорит: «Вот представьте себе, что сейчас среди нас вдруг поставят священника XIX века. Мы все просто закричим, что это же святой, преподобный — какой-нибудь простой сельский священник». Отец Кирилл не был, конечно, святым и преподобным, но вся его манера общения тебя выдёргивала буквально из этого мира, из этой суеты, и ты понимал, что можно жить иначе. Ты обращал внимание только на говорящего, на проповедующего, на смысл его слов: он проповедовал очень тихо и как бы неярко. Часто эта проповедь была в Троицком соборе Лавры у мощей преподобного Сергия, по окончании акафиста, или всенощной. Тогда часто устраивались там такие богослужения, мы ходили детьми. И вот всё уже закончено, батюшка выходит с крестом и очень тихо разговаривает. Я пытаюсь сейчас понять, почему это было так притягательно, то ли не было вот этой озвучки электронной, потому что он говорил тихо, а звук голоса был слышен всем абсолютно, несмотря на переполненность собора. Может быть, люди стояли тише как-то или что-то было с акустикой. Я так думаю, что была другая акустика души. Люди воспринимали каждое слово священника, духовника или особенного такого старца с огромной любовью и напряжением, но и говорил проповедующий тоже иначе, не так, как сегодня.

Кира Лаврентьева
— Вы сказали, что он не был святым или преподобным, а я, Николай, думаю, что же тогда святость, если не это?

Николай Бульчук
— Да, вы правы, потому что мы все к этому призваны. Но батюшка был настолько ласков ко всем и этим обезоруживал, наверное. Едва ли какой-то человек мог прийти к нему и остаться равнодушным. В этой связи мне вспоминаются очень многие паломники и, в частности, мои авторы, которых мне Господь судил записывать в студии, рассказывающих примерно в одном ключе. Когда благодать касается сердца человека, у некоторых возникает некий такой плач. Я вспоминаю Лидию Сергеевну Горлову, такой удивительный человек был у нас в Сергиевом Посаде, может быть, отец Симеон знает. Она умерла не так давно от ковида, жила с дочкой на Клементьевской улице. И вот она сама рассказывала, как впервые приехала в Сергиев Посад, занимая очень высокую должность в строительной какой-то компании или министерстве. Она взяла дочь с тем, чтобы посмотреть, как она говорила, на семинаристов и на батюшек, что это такое вообще, что это из себя представляет. Она выглядела великолепно, это была женщина лет до пятидесяти тогда, дочка была молоденькая. Так вот, она приехала в Лавру, встретила одного нашего брата, иеромонаха, и рассказывала, что вдруг на неё напал этот покаянный или, какой угодно назовите, плач, который длился несколько часов. Отец её утешал всячески, посадил где-то. Она говорила: «С меня текла тушь, вся косметика, я плакала и обретала невероятный покой и невероятное такое очищение души». Ей же вторит мой интересный очень автор Александр Огородников, который три часа беседовал с нами в студии в Великую Пятницу, я его записывал. Это правозащитник, человек несгибаемой воли; я бы сказал, в чём-то совершенно непримиримый, он сидел очень много за веру. Это интервью есть на портале «Православие.ру» и у нас в архиве радио «Радонеж» — пожалуй, единственное интервью, которое совершенно переворачивает для многих представление о вере, о Церкви, что творит Господь на судьбах людей, которые следуют Его слову просто буквально. Александр Огородников — человек, начавший от гонителя, как Савл, до проповедника православия. Сколько он всего перенёс, но ни на йоту не отступал от своего пути. И когда уже следователь вызывал его из страшных застенков и говорил: «Мы завтра тебя отправим к жене и к ребёнку в Крым, только ты напиши письмо, что не будешь устраивать свои эти сборища. Ты веруй, ходи в храм, делай всё, что тебе угодно, но не проводи вот этих собраний». Чем занимался Александр: он проповедовал Евангелие, люди собирались дома в советское время, пили чай и говорили о евангельских текстах. И он ответил: «Ну как же так? Это же предательство». Хотя, говоря сегодняшним языком, какое же это предательство Христа, если он продолжает свою церковную, духовную жизнь, но вот так он был настроен.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— У него же брат был, отец Рафаил (Огородников), ныне уже почивший.

Николай Бульчук 
— Совершенно верно. И, возвращаясь к этому плачу, поразил меня Александр, он говорил: «Когда после заключения я приходил в храм, то не мог стоять — я плакал и плакал, и забивался куда-то в углы, чтобы меня никто не видел, потому что это казалось явным сумасшествием». Но плакал не только он, плакал и отец Иоанн (Крестьянкин), который обнимал его. Ночами Александр карабкался по стене монастыря по верёвке, потому что отец наместник не приветствовал это общение тогда с политзаключённым, и вот они сидели вдвоём, обнявшись, и это был океан любви от старца Иоанна, как он говорил. Отец Иоанн ведь тоже сидел, и они понимали друг друга.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Николай, вы говорили о проповеди и о преподавателях Академии, а не довелось ли вам быть знакомым с отцом Александром Ветелевым, знаменитым преподавателем гомилетики и ярким очень профессором? Не могу не спросить.

Николай Бульчук
— Дело в том, что отец Александр Ветелев преподавал у папы. Я встретился с ним таким образом, опосредованно, скажем так: в гараже мы разбирали много книг, разных рукописей, и были его лекции, отпечатанные машинописью. Я папу спросил о нём, он говорит: «Это был выдающийся батюшка, у нас преподавал, и его лекции мы собрали». Я лично его не знаю, но видел, может быть. Не помню, когда он скончался, но так получилось, тоже волею судеб Господь устроил, что Ольга Александровна была нашим автором. Я её записывал, она издала прекрасную книгу о папе, эти воспоминания как-то сохранила, и не только она, но и её окружение — выдающиеся люди, которых удалось записать ещё при жизни. Это удивительные совершенно люди, которые принесли дух той эпохи, когда человек не просто ходил в храм, но боролся за это право и постоянно был в каких-то боевых действиях с государством. Это странно сегодня слышать, наверное. Я думаю, те люди, которые нас слушают, едва ли представляют, о чём идёт речь, а это была настоящая борьба. И более того, было огромное счастье быть среди своих, скажем так. Вот ты на службе, в защищённом месте, ты сейчас присутствуешь на празднике веры, благочестия, любви, всего того, о чём мы читаем в Евангелии. Когда всё это прекращалось, ты выходил уже во враждебный мир, и надо было держать ухо востро и нос по ветру.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Николай, у вас красной нитью проходит мысль о том, что вот какие были замечательные духовники и старцы раньше, как была прекрасна в этих условиях гонений церковная жизнь, и как будто бы сейчас всё не так. Может быть, мне так показалось, но, наверное, всё по-другому, тем более что и открытых гонений нет, и старцы, вроде бы, такие очевидные ушли от нас (возможно, есть какие-то, которых мы не знаем). Но, наверное, всё-таки многое из того самого лучшего и прекрасного, что было тогда, в какой-то, может быть, другой форме, в каком-то другом виде, но всё-таки перешло к нам. Дух-то Лавры и преподобного Сергия как, на ваш взгляд, сохранился, или он действительно уже как-то трансформировался во что-то иное, какие у вас впечатления?

Николай Бульчук
— Я сразу вспоминаю вопросы радиослушателей, когда мы ведём беседу в прямом эфире, а у нас бывают такие иногда, когда редакционный совет, уже полностью исчерпав повестку, возможности собрать какие-то пожертвования, и «Радонеж» периодически идёт ко дну, мы собираемся вместе с директором, нашими редакторами в прямом эфире и начинаем отвечать на вопросы. Так вот, возвратимся к началу: Кира сказала, что интересуют детские и юношеские воспоминания, я только об этом сейчас, а о другом меня пока не спрашивали.

Кира Лаврентьева
— Вот-вот, теперь уже спрашиваем, пришло время.

Николай Бульчук
— Не дай бог сказать что-то плохое о сегодняшнем времени, конечно же. Есть люди, и если бы не было их, то и радио «Радонеж», конечно, не существовало бы, потому что мы каждый день испытываем такое благодатное общение именно с современными духовниками, выдающимися людьми. И пусть они не так стары и не обладают таким старческим опытом, как уже ушедшие от нас старцы — несомненно, Дух дышит где хочет, Господь творит чудеса и сегодня. Сегодня в Лавре, несмотря на то что почили наши старцы, есть любимые люди какие-то, которые любили Лавру. Я в этой связи обязательно должен вспомнить и схимонахиню Сергию (Галину Александровну Пыльневу) — выдающуюся писательницу, я считаю; она очень много написала хорошей литературы. Я её всегда расспрашивал на тему Лавры, она была такой почитательницей святыни с её открытия и в дальнейшем, очень со многими людьми меня познакомила. И хотя люди уходят, но преподобный Сергий остаётся, и по-прежнему поколения людей, которые сегодня, мы видим, собираются во множестве в стенах Троице-Сергиевой Лавры, идут не к пустому источнику, как говорил наш уже следующий ректор, митрополит Владимир (Сабодан). Владыка также оставил яркое впечатление от своего ректорства: едва ли кто-то так говорил проповедь, когда мало того, что студенты стояли, разинув рот, но и все приходящие с улицы люди, когда заходили в академический храм, уже не могли двинуться с места, потому что владыка настолько ярко и образно проповедовал. Так и сегодня. Вы знаете, сегодня много проблем, которые мы сами себе создаём. На мой взгляд, от нас ничего не требуется, кроме охранения традиций в лучшем смысле этого слова, но сегодня такой революционный дух как бы преобладает. Я не знаю, почему и откуда. Видимо, техника здесь не последнюю роль играет, потому что вот этот ChatGPT и искусственный интеллект только начался, но, насколько я знаю, уже давным-давно мы пытаемся привнести что-то лучшее и от себя. Хорошо, если бы мы просто следовали — с умом, естественно, — традиции, как говорит наш автор, протодиакон Павел Трошинкин — выдающийся специалист в области церковного богослужения. У нас на «Радонеже» идёт программа такая «Око Церковное»: мы сравниваем в ней последования богослужения Православной Церкви с нашими братьями-старообрядцами, и вот эти лакуны, которые у новообрядческой традиции существуют, мы как бы их заполняем, объясняем, почему раньше было вот так по тексту, а почему-то вот сейчас это изъяли. Приведу очень простой пример: выносит Чашу священник — «Со страхом Божиим и верою приступите», а «с верою и любовью» уже не говорится. Ну, казалось бы, почему не «с любовью»? И такие мелочи, я не считаю, что расшатывают «дом» самого богослужения, но какие-то «кирпичики» выпадают. И ещё пример: пасхальная служба идёт у нас на подворье, и вот «Огласительное слово». Я прекрасно помню, как в соборе ждёшь ты этого Слова Иоанна Златоуста, и выходит наш наместник, архимандрит Алексий (Кутепов), ныне митрополит Тульский, в этот промороженный ещё собор. Он открывался на несколько дней перед Пасхой, чтобы подышал чуть-чуть, потому что с зимы весь заледенелый (сейчас-то отопление там). И выходит отец наместник читать «Огласительное слово», пар у него идёт изо рта, потому что холодно ночью, и действительно оно гремит, как Шмелёв пишет: «гремит с амвона это Слово Иоанна Златоуста». А сегодня выходит батюшка и читает по-русски: «Кто благочестив и любит Бога... приходите», и сразу как-то не то что недоумение, а такое чувство, что за тебя решили вот так, ведь никто же не спрашивал, почему нужно читать по-русски это Слово. А дальше служба совершается опять по-церковнославянски. Почему вот этот центральный момент богослужения так изменён? Это болезненно воспринимается на слух, тем более там всё ясно дословно. Вот эти маленькие вещи, я считаю, что это некая революция, некое такое несмирение (это моё мнение, ни в коем случае я его не навязываю). Мы, конечно, хотим сделать так, чтобы богослужение было понятно всем, дословно, может быть. А с другой стороны, как говорил недавний мой автор, можем ли мы перевести «Господи, помилуй» и сделать понятными эти два слова? А что такое «Господи, помилуй»?

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Да, Николай, конечно, я тоже за церковнославянский, это наше сокровище и язык богослужения, но в данном случае всё-таки Слово Иоанна Златоуста — это проповедь. Думаю, что исходя из этой логики, всё-таки проповеди мы сейчас произносим по-русски, а не по-славянски. Это такой вопрос дискуссионный и, может быть, даже в чём-то вкусовой; для себя, например, я тоже не решил его. Но в этом случае конкретном «Огласительное слово» Златоуста, которое я тоже безмерно люблю именно в церковнославянском варианте, но, в общем-то, исходя из того, что это проповедь, я думаю, вполне допустимо — если, конечно, хороший перевод ещё.

Николай Бульчук
— И ещё хорошее изложение, высокое качество дикции священника. У нас очень многие авторы на это делают упор, особенно филологи: знаете, есть такое привыкание, скажем так, даже у священников, у диаконов, когда ломается язык, быстро-быстро проговаривается какая-то фраза или формула («Яко свят еси, Боже наш»), ну и так далее, отец Симеон знает. Это можно проговорить очень быстро, незначимо, невесомо.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— А кто вам ещё из проповедников запомнился? Вы уже несколько имён замечательных назвали: и митрополита Филарета, и отца Алексия (Кутепова), а вот именно из лаврских, академических кто-то оставил такой яркий след?

Николай Бульчук
— Наша братия Троице-Сергиевой Лавры продолжает огромную работу по собиранию исторической памяти, выходят книжки такие маленькие. Я замечу отца Николая (Павлыка), который очень много трудится, и нашего выдающегося архимандрита Макария (Веретенникова), который продолжает издавать книги. Мне недавно подарил отец Виталий (Хахонин) двухтомничек его работы о патриархах. Я отца Виталия интервьюировал на Сергиев день, и вот получил такой подарок. Отец Макарий пишет и о профессорах Московской духовной академии, он издаёт тонкие такие брошюры, которые увековечивают память. Недавно попалась мне книжечка о нашем выдающемся человеке, лаврском насельнике, отце Феодорите (Воробьёве), выдающемся лаврском иноке. Ну, «выдающийся» сейчас мы говорим, а тогда для ребёнка, конечно, обычный батюшка, только очень такого тёплого отношения именно в проповеди. Почему мне это вспомнилось: у него был не очень внятный язык, он говорил тихо, довольно глухо, а потом мы поняли, в чём тут было дело, и вот о нём сейчас вышла книга, братья Лавры молодые написали подробно. Я слышал отца Феодорита, часто стоял в Успенском соборе, когда был ребёнком, — проповеди были удивительные. Потом, конечно, отец Тихон (Агриков), который просто вызывал слёзы, у него была особая манера такая, проникновенная. Вот я говорю сейчас про слёзы, и многие скажут: почему нужно непременно вызывать слёзы? Вы знаете, люди, может быть, более как-то переживали, когда проповедник говорил с ними на близком им языке и обращался с любовью, люди были растроганы, они были более восприимчивы. Не скажу, что сегодня мы стали какими-то чёрствыми, но во всяком случае формализм присутствует больше, наверное, потому что ты не чувствуешь такой семейной близости, а, может быть, ты сам такой покрылся некоей коростой. Ещё вспоминается отец Доримедонт (Чемоданов), это уже личная история, бабушкина, которой он предрёк свою кончину. Она была у него в келье, помогала убираться, и вот он ей как-то говорит: «Евдокия, приди, пожалуйста, до братского молебна», она не послушалась. «Завтра приди до братского», а она пошла на братский молебен, у нас в Троице-Сергиевой Лавре он совершается ежедневно в 5.30 утра. И потом она вспомнила, пошла к нему в келью, а он уже скончался. Может быть, что-то он хотел ей сказать. Но надо отдать должное, что отец Доримедонт был увековечен, скажем так, нашей семьёй отчасти, и при помощи покойного ныне владыки Доримедонта, епископа Единецкого и Бричанского: папа предложил ему перенести могилу отца Доримедонта на новое кладбище, потому что там затопило гроб, и мы это дело совершили по благословению наместника Лавры, перенесли его останки. А владыка Доримедонт, который носил такое же имя, скончался трагически много лет тому назад, выдающийся был пастырь, епископ. И мы породнились семьями: у меня Сергей, средний брат, женат на сестре владыки Доримедонта, у них, по-моему, одиннадцать детей, и практически все — священники и монахи. Да, выдающиеся проповедники были. Я вспоминаю отца Серафима, с которым мы вместе запечатлены в журнале «Stimme der Orthodoxie» — это 1971 год, немецкий журнал «Голос православия». Мне было, наверное, года четыре, а отец Серафим, такой старец с огромной бородой, похож на Серафима Саровского, мы стоим вместе в Успенском соборе, и такая подпись: «Начинающий и продолжающий проповедь Христа Спасителя», или «дела Христа». Это удивительная фотография, она греет душу, конечно. Очень прекрасно проповедовал, я уже говорил, владыка Владимир (Сабодан), отец наместник, архимандрит Иероним (Зиновьев), под крылом которого прошло уже более сознательное время моей жизни, не только в Лавре, а вообще. Это человек, которого братья вспоминают до сих пор с огромной любовью, он великолепный был администратор, ну и, как писал архимандрит Антоний (Медведев): «не отец, но мать братии» — он вникал во все проблемы братии, был очень строгим, взыскательным наместником и не отпускал никакой погрешности. Папа рассказывал, что даже выдающийся наш регент, отец Матфей (Мормыль), который и сам мог...

Кира Лаврентьева 
— А ваш папа пел у отца Матфея?

Николай Бульчук 
— Пел у отца Матфея на протяжении почти полувека, да. Но это тоже семейная история. Был такой период, когда были проблемы у отца на работе в Академии, и бабушка, лично зная Святейшего Патриарха Пимена, который был наместником Лавры некогда, они очень хорошо общались, лично обратилась за его ходатайством, за помощью, и Святейший организовал хор Троице-Сергиевой Лавры под управлением архимандрита Матфея, папа был там уже на положении певчего, и до последних лет жизни он пел. Он потерял слух, был такой трагический момент: он пел в Донском монастыре, упал, и перелом основания черепа или что-то такое, связанное со слухом. Папа говорил: «Я стою в хоре, слышу, поют „Херувимскую“, а петь вот так точно, как раньше, не могу, потому что потеря слуха». Папа, к сожалению, много испытал перед кончиной, это была трагедия, но так Господь вёл его, и до конца он служил и Лавре, и преподобному. И отца Иеронима мы всегда поминаем, потому что он вникал во все дела, не только братии, но и даже нашей простой семьи. Отец Матфей рассказывал, настолько строг был наместник, а можно представить отца Матфея — такого могучего, мощного, которого боялись, и певцы в частности, и справедливо, — вот он стоял на коленях и слушал взыскания наместника в алтаре, плакал и просил прощения. Думаю, сейчас это сложно, но братия была тогда очень-очень любвеобильная. Я никогда не забуду архимандрита Сергия (Петина), который также был у нас в Лавре, отца Зосиму. Отец Зосима был из крестьян, отец Селафиил в схиме, в какой-то момент было у него отчаяние, и он решил покинуть Лавру, совсем недавно я эту историю слышал. И он уже положил руку на ручку двери и увидел вторую руку, которая покрыла сверху его руку, и голос: «Вот так становятся монахами. Оставайся в Лавре». И он нашёл в себе силы остаться. Не могу не рассказать о случае, который сопровождает всю семейную жизнь, это такая история, которая тоже согревает очень душу: бабушка, я уже упоминал, с двумя детьми, всегда уходила на работу и запирала детей. Мама скончалась, к сожалению, а дядя сейчас здравствует и может это подтвердить. Будучи запертыми, дети оставались в этой комнате в общежитии, и бабушка рассказывала, что мама очень боялась грозы, ей было около трёх лет, и всякий раз, когда гроза начиналась, она старалась быть дома, потому что мама плакала. А тут гроза началась, а она была далеко. Ну, молилась, видимо, бежала домой, приходит — дома тишина, дети не плачут на удивление. Бабушка спрашивает: «У вас всё в порядке?» — «Да, — говорит мама, — пришёл дедушка и сказал: „Мама скоро придёт, ведите себя хорошо“». И она так удивилась, говорит: «Я сразу села просто, потому что дверь заперта, какой дедушка?» Икона была преподобного Сергия, дети показали: «На него похож». Я спрашивал дядю совсем недавно (он у нас дипломат, пошёл по другой стезе, долго живёт за границей), и он вспоминает это, даже приходит на это место, говорю ему: «Почему вы не испугались того, что посторонний человек вошёл тогда к вам?» Он говорит: «Ты знаешь, не было чувства, что пришёл кто-то чужой. А главное, предшествовал этому такой полный покой». Вот мы вспоминаем о мире, о котором Господь сказал: «Мир Мой даю вам; не так, как мир даёт». Такой покой, мир всеобъемлющий. Это предание у нас в семье хранится свято, мы все помним об этом. Ну и не только это, чудеса сопровождают всю жизнь. Я ещё раз повторю, что вся жизнь проникнута Лаврой, преподобным Сергием и «Радонежем», а Радонеж — это преподобный Сергий, и так именно тогда воспринималась эта вся идея создания первой православной радиостанции. Я думаю, что это великое счастье и великий покров преподобного Сергия.

Кира Лаврентьева
— Спасибо огромное за этот разговор, по-настоящему вдохновляющий. Николай, огромное вам спасибо, низкий поклон. Дорогие слушатели, завершаю эту программу традиционной цитатой священника Павла Флоренского:

«Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя её, признанного святым и при жизни, чудного старца, святого Сергия, как свидетельствуют его современники».

— У микрофонов были архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, Кира Лаврентьева. А в студии сегодня с нами был Николай Бульчук — главный редактор радио «Радонеж». Посвятил нас Николай, как-то вот погрузил в течение этого часа в удивительную жизнь Лавры, старцев лаврских, и вообще этот дух, который и в советское время был невероятно глубок и, наверное, трогал любого, кто попадал в лаврские стены. Спасибо огромное, Николай.

Николай Бульчук
— Я благодарю вас, Кира. Благодарю вас, отец Симеон.

Кира Лаврентьева
— До свидания.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Духовные наставники». Олеся Николаева
• «Формирование устава Троице-Сергиевой Лавры». Иероманах Далмат (Юдин)
• «Путь прп. Сергия Радонежского». Павел Липовецкий