«Журнал от 24.07.2026». Максим Печенкин, Ольга Зайцева

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие Константин Мацан и Наталия Лангаммер, а также руководитель проекта «Академия Фомы» Ольга Зайцева и главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин вынесли на обсуждение темы:

— Книжный фестиваль «Пространство слова» — интерес к чтению сегодня;

— Христианское отношение к животным;

— «Академия Фомы» — планы развития;

— 145-летие со дня рождения священника Василия Зиньковского — русского религиозного философа, богослова.

Ведущие: Константин Мацан, Наталия Лангаммер

---

К. Мацан

— Добрый вечер, дорогие друзья. Это программа «Журнал», еженедельный «Журнал» на Радио ВЕРА — программа, в которой мы собираемся в студии, чтобы обсудить то, что лежит на сердце, темы, которые хочется проговорить вместе с нашими радиослушателями, темы, которые мы иногда обсуждаем за рамками эфира и на редколлегиях Радио ВЕРА, и кажется, что эти темы достойны того, чтобы проговаривать их и вслух в эфире. В студии ведущие Радио ВЕРА традиционно. Моя дорогая коллега Наталья Лангаммер. Привет.

Н. Лангаммер

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Я Константин Мацан. И завсегдатаи программы «Журнал». Ольга Зайцева, руководитель проекта «Академия «Фомы». Добрый вечер.

О. Зайцева

— Здравствуйте.

К. Мацан

— И Максим Печенкин, главный режиссер радиостанции ВЕРА. Привет.

М. Печенкин

— Дорогие друзья, всем добрый вечер.

К. Мацан

— И вот с той темы, с которой пришел Максим, мы начнем. К тому же, что у Макса, как у настоящего профессионала, в руке красиво лист бумаги, с которого что-то сейчас будет озвучено.

М. Печенкин

— Ну, о листах бумаги мы сейчас и поговорим, но начать я хочу немножко вернувшись назад, этак дней на пять. У нас в понедельник к нам приходил отец Захарий Савельев, и говорили мы о том с ним, что уже завтра, 25 июля, в Центральном парке культуры имени Горького, на площадках искусств парка «Музеон» пройдет III Молодежный фестиваль книжной культуры, который называется «Пространство слова». Что же там будет? Там будет представлена художественная фотовыставка «Книга в объективе», посвященная роли книги, а также презентация проектов Издательского Совета Русской Православной Церкви и новинок, встречи с лауреатами, номинантами Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, ну и прочие активности там тоже также ожидаются. Друзья, коллеги, вот я с вами хочу поговорить о том, о чем меня, собственно говоря, спросил Костя. Вот я держу в руках листок бумаги. Как часто ли мы с вами в последнее время держим листки бумаги, испещренные чернильными оттисками, которые в простонародье называются книги — книги живые, я хочу сказать. Ну и в принципе поговорить с вами о литературе. Наверное, сейчас греха не будет таить, что практически все книжные топы от разных абсолютно источников ну не то чтобы возглавляет, но входит ожидаемое вполне с древности произведение Гомера, которое называется «Одиссея». Вполне понятно, вполне объяснимо. Скоро выходит фильм в прокате, и многие хотели бы его посмотреть и заодно освежить, что ж там такое было. Я помню, что вот наши дорогие друзья из «Академии «Фомы» довольно много проектов этому посвятили, правда, Оль?

О. Зайцева

— Да, мы сейчас прямо находимся в каком-то VIII веке до нашей эры как будто бы, потому что мы прямо продумывали серию публикаций во всех форматах — несколько видео, тексты. И такие вопросы причем хочется выносить, чтобы, с одной стороны... Потому что сложность — я уже говорила об этом, что сложность именно обращения к античному материалу в том, что как будто бы мы все знаем: ну что там, Одиссей 20 лет скитался по морю. Все помнят этого циклопа, правильно? Какие-то обрывки мы читали, фрагменты книжки в детстве. Ну, во всяком случае, принято так думать. Ну как будто бы это же все равно какой-то код, который нас объединяет, так или иначе. Но когда ты начинаешь в это углубляться, с этим как бы соприкасаться, то сразу же возникает вопрос: а насколько что мы там знаем? Что мы вообще можем об этом знать? Потому что это не история, не миф, не сказка. И вот мы оказываемся в каком-то прямо пространстве бездны. Потому что, с одной стороны, не хочется говорить какие-то избитые вещи. А с другой стороны, не хочется уходить в какую-то углубленную филологическую сложность, которая этой теме, безусловно, сопутствует. И вот найти этот тон, этот подход — это всегда так сложно. И поэтому я уже не в первый раз благодарю Кристофера Нолана за то, что он взял эту тему, потому что, во-первых, это он всему миру подарил повод про это подумать, к этому подготовиться. И, конечно же, не все будут про это думать, не все будут к этому готовиться, потому что кто-то придет в кино и просто посмотрит.

Н. Лангаммер

— Первый раз увидит, вообще не зная этого сюжета.

О. Зайцева

— Да, и вообще в первый раз услышит Одиссея, например, увидит.

К. Мацан

— А я помню, у нас была преподавательница, которая 20 лет назад, когда мы учились в институте, так сетовала...

М. Печенкин

— Хороший заход: 20 лет назад. Одиссей скитался 20 лет, а вот Костя в это вернулся.

К. Мацан

— И сетовала, что да, есть у меня студенты, которые мне по «Илиаде» отвечали, посмотрев фильм «Троя» с Брэдом Питтом. И их искренне, в общем, удивляло, что там было то, чего в фильме не было. В тексте.

О. Зайцева

— Вы знаете, я, как человек, который филфак закончил уже почти 10 лет назад, не осуждаю тех, кто не может пересказать «Илиаду». Потому что не знаю, почему, может быть, у меня осталось еще студенческое человеколюбие к своему собрату по цеху, потому что на первом курсе, когда ты приходишь на филфак, пара по античной литературе — это слом. Это просто слом твоего мозга. Во всяком случае, у нас в университете это было так. И к нам не относились с пониманием, что мы бедные школьники, без системы в голове, которые пришли тут вообще-то в источниках копаться.

Н. Лангаммер

— А начинают именно с «Одиссеи»?

К. Мацан

— С «Илиады».

О. Зайцева

— С «Илиады». Если бы еще с «Одиссеи». Должна сказать, что вот сейчас мы записывали подкаст с Петром Алексеевичем Пашковым, где нужно было мне «Одиссею» перечитать — я получила массу удовольствия. Во-первых, я читала не для экзамена и не для контрольной. Во-вторых, это не книжка с картинками из детства. А в-третьих, просто это россыпь каких-то мудростей, каких-то интересных деталей, которые очень созвучны нашей жизни. Как ни странно.

К. Мацан

— Можно, я расскажу историю, как я опозорился?

О. Зайцева

— Ой, про античку — это хорошо прямо.

К. Мацан

— Да. Еще хуже — она и про Радио ВЕРА. У меня есть иногда такая фишечка. Я, когда звукорежиссер просит: попробуй в микрофон поговори, начинаю читать «Илиаду» в переводе Гнедича: «Гнев о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал». Дальше я не помню. Вот, но этих двух строк хватает, чтобы словить такую реакцию: о, типа, ты «Илиаду», типа, такой. И я действительно как бы без ложной скромности выпендриваюсь: смотри, какой крутой, я помню первые слова «Илиады».

О. Зайцева

— В переводе Гнедича.

К. Мацан

— В переводе Гнедича, да. И я, как этот очередной гость пришел, мы здороваемся, значит, он садится, мы готовимся начать программу. И я так, в общем, привычно, как-то не подумав, кто у меня в гостях, начинаю пробовать микрофон. И говорю: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал». И вдруг мой гость продолжает «Илиаду» по-древнегречески. И я понимаю, что у меня в гостях Юрий Анатольевич Шичалин — наш выдающийся филолог, философ, специалист по античности и по вообще по античной культуре, каких мало. Создатель Греко-латинского кабинета и педагог, человек, который вот может все это читать в оригинале и даже цитировать наизусть. Ну, выдающийся наш современник. И я, в общем, подумал: вообще перед кем ты выпендриваешься?

О. Зайцева

— Мне кажется, Юрий Анатольевич, он вообще сделал великое дело, в свое время как будто бы он запустил вот это вот возрождение, обращение вот из нашего мира к вот этому вот миру забытых, мертвых. Мертвых. Ну, кажется, что латынь — мертвый язык, зачем к нему обращаться? И Юрий Анатольевич — это тот человек, который как будто бы подтолкнул мир наш русский к этому вернуться. Потому что все-таки классическая филология вот в своем виде... Почему для нас «Одиссея» — что-то не самое, как будто бы нас объединяющее? Мне кажется, что весь корпус этих текстов, он пережил в советское время чуть другое перерождение и другое отношение. И, конечно же, когда ты изучаешь это в условиях запрета обращения к христианской теме, это совершенно неполно. И Юрий Анатольевич, он вот эту полноту, он ее как будто бы нам подарил.

К. Мацан

— Ну вот у него есть такой тезис, который он часто озвучивал и в наших программах на Радио ВЕРА. Что такое европейская цивилизация, в широком смысле слова? Это там, где читают Гомера по-гречески. Ну то есть там это можно развивать, то, что если в Китае читают Гомера по-гречески и как бы принципиируют, то это вот там сейчас европейская цивилизация. Но, наверное, не каждый человек может выучить греческий, чтобы читать Гомера в оригинале, но по крайней мере знать об этом тексте и воспринимать его как тот фундамент, на котором мы так или иначе стоим, это возможно. В этом отношении хорошо перечитывать Гомера. И я все время вспоминаю «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя, где есть у него письмо о переводе Жуковским «Одиссеи». И Гоголь говорит, что это вообще, вот если перечитать «Одиссею», то мы там найдем много для своей христианской совести: отношение к старшим, мужество человека. Но не знал пока Гомер еще Христа, не было еще боговоплощения, но некое претворение тех нравственных глубоких смыслов, которые потом в полноте расцветут в христианстве, явлены уже и в «Одиссее». Я Максима хочу спросить: ты хотел про «Одиссею» поговорить?

О. Зайцева

— Или чтобы мы как-то про нее поговорили?

М. Печенкин

— Вот смотри, как хорошо у нас развернулся разговор, в принципе, от книжной темы, да, к теме обсуждения Гомера, а дальше уже и Николая Васильевича Гоголя, и Жуковского. А, в принципе, тема-то у нас была простая. Друзья, что называется, кто что читает. Ну вот за Гомера мы зацепились, и, в принципе, наверное, это хорошо. Стоит порой возвращаться к классике, тем более что вроде бы как и поводы тут вокруг нас как-то нарастают. Но благо что и кинематограф их периодически подкидывает. Хотя бы вот в эту сторону, а не в какую-нибудь другую. Вот, Костя, у тебя в данный момент настольная книжка какая?

Н. Лангаммер

— Я видела тебя с книжкой в руках в редакции недавно.

К. Мацан

— Ну вот прямо если конкретно в данный момент — я читаю книгу французского философа Мишеля Анри, которая называется «Воплощение философии плоти». А вторая, которая рядышком, это книга Ольги Александровны Седаковой про Франциска Ассизского, она называется «Франциск и его братья». Потрясающая книга, потому что это не только и не столько эссе самой Ольги Седаковой, хотя они там есть, и это значительная часть, такие жемчужины этой книги, сколько Ольга Седакова, как человек, давно исследующий жизнь и наследие святого Франциска, собрала под одну обложку очень много разных текстов, записанных по словам самого Франциска и из его разных житий, рассказов о нем и так далее, и его наставления, и вот такие образцы ранней францисканской словесности. И да, мы на Радио ВЕРА не можем миновать темы про то, что Франциск Ассизский не православный святой, и к тому, как предание доносит о нем информацию о его святости, там о стигматах, например, с точки зрения православной аскетики и вообще богословия могут быть вопросы. Но вот если вот эти вещи как бы иметь в виду и вынести за скобки, то это просто работа про то, вот как человек ходит перед Богом. Что такое радость перед Богом? Что такое доверие и послушание Богу? И это вообще очень такая вдохновляющая, освежающая, я бы сказал, вот для меня оказалась книга про отношения человека с Творцом.

К. Мацан

— В эфире наш еженедельный «Журнал». В студии ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер, я Константин Мацан, гости сегодняшнего «Журнала» —Ольга Зайцева, руководитель проекта «Академия «Фомы», Максим Печенкин, главный режиссер радиостанции ВЕРА. Наверное, нужно теперь, чтобы все остальные тоже сказали, что они читают, а то получится нечестно как-то.

Н. Лангаммер

— «Братья Карамазовы».

К. Мацан

— Серьезно? Классно. Лето с «Братьями Карамазовыми».

Н. Лангаммер

— Да. Ну, потому что у меня даже не про христианский смысл. Я перечитываю, обращаю внимание на лексику, на язык, на обороты — мое больное место, как сейчас строится речь. Потому что, работая со студентами и с авторами, я замечаю, что русский язык как бы теряется, он упрощается. Формулировка «подъезжая к Киеву, с меня слетела шляпа», меня просто она — ну, сейчас модное слово — «триггерит».

К. Мацан

— Модное русское слово, да.

Н. Лангаммер

— И я не могу людям объяснить, почему это неверно. То есть чувство языка пропадает. И поэтому прежде, чем людям говорить: читайте классику, чтобы говорить по-русски, я ее читаю как бы вот сама, впитывая, хотя там уже, казалось бы, архаичные обороты у Достоевского, с точки зрения современного русского языка, вот совсем современного, я читаю с удовольствием.

К. Мацан

— Ольга, вопрос — это запретный вопрос филологу: что вы сейчас читаете?

О. Зайцева

— У меня сейчас возникло такое чувство легкой тоски, потому что очень давно я не читала для себя. Потому что с некоторых пор я подвизаюсь еще в одном проекте нашей «Академии», который называется «Про что», где в подкасте про книги мы с Петром Алексеевичем Пашковым перечитываем, так скажем, самые популярные и основополагающие мировую культуру книги последних трех тысяч лет. И я понимаю, что эта работа, она вытеснила мой личный круг чтения. Хотя я очень этому рада, потому что так здорово иметь повод обратиться к тем книгам, которые ты когда-то прочитал в университете или, может быть, просто там в школе, еще до, а сейчас есть такой действительно рабочий повод это снова проштудировать. Хотя тут подключается немножко студенческий подход, что у тебя...

Н. Лангаммер

— Есть список литературы.

О. Зайцева

— У тебя, во-первых, есть список. Во-вторых, у тебя есть строгий дедлайн. И, в-третьих, у тебя есть задача посмотреть на этот текст так, чтобы развернуть его в интересную для нашего времени сторону. Это не всегда просто и не всегда попадает, но мы стараемся, пытаемся. Вообще этот подкаст придумали для людей, которые как раз-таки не учатся на филфаке и которые могут посмотреть наш разбор и при этом они не заменят себе этим просмотром прочтения, а напротив, захотят закрыть видео и пойти взять в руки книжку. Поэтому мой круг чтения в последний раз — это был роман «Обломов», это была «Одиссея», это была Нобелевская лекция Бродского, кстати говоря, и «Собачье сердце». Вот такая полка получилась за месяц.

К. Мацан

— Макс, а у тебя?

М. Печенкин

— А ты знаешь, у меня интересная сейчас история. Я рад тому, что я замыкаю наш круг по чтению, потому что, переходя от Наташи к Оле, вот выросли некие параллели. Не так давно я съездил в Петербург — это была очередная попытка обратиться к классике во всех смыслах. Жил я на улице, которая ранее носила наименование Грязная, а нынче носит звание улица Марата. Так вот, проходя по этой улице, есть там домик — а вот здесь вот жила Арина Родионовна, няня нашего солнца русской поэзии. Соответственно, это повод Пушкина почитать. А вот здесь вот немножечко пройти за переулочек — а тут у нас уже квартира, где Федор Михайлович Достоевский жил. Собственно говоря, как к нему не обратиться, тем более там напротив невероятной красоты Владимирская церковь, прихожанином которой он и был, — что-то просто потрясающее. Свернем еще немножко в переулок — а тут у нас квартира Довлатова, в которую мне тоже посчастливилось попасть. В общем, дорогие друзья, как вы понимаете, вот список моего чтения.

Н. Лангаммер

— Прочитать классику ножками, да?

М. Печенкин

— Да, во всех смыслах. Ну, почему бы еще раз не приобщиться, не перечитать. Я думаю, что это вот хороший такой повод я себе получил.

К. Мацан

— По поводу литературы, моя любимая цитата из Довлатова — сейчас не помню, как точно она звучит, но акцент там такой: можно восхищаться там языком Толстого, нравственностью Достоевского, там легкостью Пушкина, но похожим хочется быть только на Чехова. Не знаю уж, в каком смысле, человеческом или литературном. Ну да. Тогда движемся дальше. Наташа, с какой темой ты сегодня в «Журнале»?

Н. Лангаммер

— Да, вот про Чехова заговорили, я думаю, как же привязать. Медицинской. Немножко с медицинской темой. Я про животных. У меня тоже летняя тема.

К. Мацан

— Про братьев наших.

Н. Лангаммер

— Про братьев наших меньших, да. Я как бы уже рассказывала на волнах Светлого радио, что я та самая Наташа, у которой четыре кота — я существую. Как в этом меме, распространенном в интернете. И лето — это период таких отношений с соседями через животных, так скажем. Потому что у животных свои границы, у нас свои границы. В общем, мои коты с соседским котом, вернее, соседский кот с моими котами не поделил границы. И происходят драки, и вот тоже как бы второе животное у меня пострадало. Ну и вот вопрос, да? По идее, это животный мир. Ну, на коте говорят, заживет, как... вернее, говорят, заживет как на коте, да? Для меня это немножко по-другому, потому что я сумасшедшая котомать, как это тоже сейчас принято говорить, я несусь сразу в ветлечебницу. И вчера была операция под наркозом: у кота прокусанный хвост, мы оперировали нагноение. Перед этим была прокусанная лапа. Я стараюсь спокойно реагировать, но начинают чесаться руки у меня на нервной почве.

О. Зайцева

— Собакой прокушенный или...

Н. Лангаммер

— Нет, котом соседским. То есть тот ходит, метит территорию, потому что он не кастрированный. Мои кастрированные, но тем не менее мои ему мешают. Мы приезжаем только летом. И он к нам приходит на территорию и кусает моих зверей. Вот. И я вот думаю, сейчас мои мысли... Я сегодня пришла и начала вот перед программой с Костей говорить, что вот я думаю только об этом. Ну, потому что мне сегодня делать уколы, потому что мне сегодня делать промывание дренажей и так далее. Потому что молиться надо, кстати, кто не знает, святым Флору и Лавру, святой Гертруде, которая котами занималась и считается покровительницей котов, святому Власию и Харлампию, святому мученику Трифону, который тоже с соколом на иконе изображен. В общем, вот, молимся, промываем раны, нянчимся, плачем, ездим к ветеринару, платим большие деньги. И для меня это как-то вот, наверное, нормально. Хотя я могу предположить, что меня куда-то заносит. Или не заносит. Вот про отношение к животным, наше христианское отношение к животным. Моя позиция, что нам Господь дал их, чтобы мы не только над ними властвовали, но чтобы мы о них заботились, да, как о возделывании рая, так вот и о зверюшках, которые в раю тоже нам бы заботиться. Для меня это проявление человечности. Хотя, может быть, я к ним слишком сильно привязана, не знаю. А вот как вы думаете, вот где золотая граница? Потому что у соседей кот гуляет и гуляет. И когда я им пытаюсь все это донести, что вот у нас конфликт, у наших там вот, и сделайте что-нибудь, они так теряются и говорят: «Ну, нам очень неловко. Ну как бы ну а что, он к вам приходит?» Я начинаю читать лекцию, что вот, кот метит территорию. Ну, для них это как бы вот ну есть и есть. А для меня это вот, я там вся вот в этом, в этих переживаниях пребываю. Вот что скажете, коллеги?

К. Мацан

— А у кого есть животные домашние из присутствующих?

О. Зайцева

— У меня есть.

М. Печенкин

— Знаешь, у меня тоже есть. Но я не Наташа, у которой четыре кота. Я Максим, у которого два кота и две собаки, собственно.

К. Мацан

— Потрясающе. Какие породы?

М. Печенкин

— Ну, у меня две корги и шотландская и сибирские кошки.

О. Зайцева

— Ух ты.

М. Печенкин

— Ну да, как-то так исторически сложилось, они потихонечку к нам в семью заходили. Но могу сказать, что отношение к животным, наверное, как сказать, у меня с возрастом менялось. В детстве у меня случилась травма психологическая. Меня не покусали, но меня очень сильно испугала собака, и поэтому лет до двадцати у меня, я не знаю, как это правильно, эта фобия называется с медицинской точки зрения, но мне не стыдно в этом признаваться, я действительно боялся собак. Боялся сильно. Полностью это исчезло как раз только в тот момент, когда у меня у самого дома пес появился. Потому что стало понятно, что вообще это животное от тебя хочет. Поэтому, наверное, я для себя прошел путь такого полного — ну, не полного, но все-таки непонимания, что это такое на меня волосато-глазастое идет, до состояния, когда лежишь дома, засыпаешь, пытаешься там заснуть под телевизор, и тебе каждый вечер приходит кошка, ложится на грудь и реально устраивает сеансы массажа передними лапами, таким образом, что «сейчас я тебя тут это расслаблю немножечко, помассирую». Реально длится пять минут, после чего она спрыгивает моментально.

Н. Лангаммер

— А ты засыпаешь.

М. Печенкин

— Ну я засыпаю, да.

О. Зайцева

— «Работаю за корм».

К. Мацан

— Класс.

М. Печенкин

— Она не за корм, она за почесушки.

Н. Лангаммер

— За ласку. Причем ласку они воспринимают не в смысле контакта с тобой конкретного, потому что им порция ласки сейчас нужна. В принципе, мы для котов обслуживающий персонал — ну так, честно говорить.

О. Зайцева

— А я слушала Наталью, и у меня такое есть детское воспоминание. Я вообще очень мало застала своих бабушек и дедушек, потому что я поздняя в семье, и мы жили не близко. Поэтому для меня те как бы фрагментарные воспоминания, которые у меня есть из детства, их не так много, и они очень ценные. И вот у меня дедушка был. И я прямо помню: вот в детстве я к ним приезжаю — а он жил в такой небольшой комнате, в доме, в обычном, в частном доме. И к нему приходили всякие коты просто со всей округи, и он всех кормил. И они его любили. И приходили к нему и спать, хотя они все откуда-то, не пойми откуда. И он всех принимал. И он говорил, он был очень верующий так-то человек, и он говорил такую заповедь, наподобие заповеди блаженства. Он говорил: «Блажен иже скоты милует». И это он сам придумал и все время так говорил.

Н. Лангаммер

— Почему сам придумал?

К. Мацан

— Иже коты милует.

О. Зайцева

— Да-да-да. Ну, ее просто нет.

Н. Лангаммер

— А его коты милуют.

О. Зайцева

— Понятно. В перечне нет же заповедей блаженства. Но это так очаровательно звучало, и все это так смотрелось, что какой-то вот особенный трепет и любовь, и вот это вот доброе, дружеское отношение к животному, мне кажется, оно и человека во многом раскрывает.

М. Печенкин

— Ты знаешь, это можно, так вот мы сейчас с тобой обсуждаем о домашних котиках, собачках. У меня есть перед глазами другой пример — пример моего кума, совершенно замечательный человек, он фермер. И у него животные выполняют не только вот функцию наших домашних помощников, крысоловов и охранников. У него есть замечательный алабай, который ростом мне по грудь и который души не чает в маленьком трехлетнем крестнике моем. Но при всем при этом, поскольку это ферма, сами понимаете, они с нее кормятся. Меня всегда поражает отношение моего кума к своим животным подопечным, потому что до того момента, как приходится делать то, что приходится делать с ними, свинки у него идут чесать бочки сами по себе, коровы к нему тянутся. То есть вот к нему все вот идет, и он отвечает им полной взаимностью. Он их любит очень-очень сильно. Ну да, есть такой момент, что в какой-то момент все-таки придется им послужить ему тем, чем обычно животные служат на ферме. Поэтому да, здесь как бы можно говорить о ласковости, здесь можно говорить о том, как мы относимся к животным. Никогда не надо относиться к тому, кто с тобой рядом живет плохо, будь то животное или будь то человек, вот в любом случае, ласка нужна всем. И как бы тебе это существо рядышком с тобой ни помогало, всегда, мне кажется, нужно об этом помнить.

К. Мацан

— В эфире наш еженедельный «Журнал». Дорогие друзья, мы вернемся после небольшой паузы. Не переключайтесь.

К. Мацан

— Еженедельный «Журнал» на Радио ВЕРА. Программа, в которой мы делимся и обсуждаем то, что лежит на сердце, то, что подкинули окружающие, какие-то события, информационные поводы для размышления. В студии ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер и я, Константин Мацан, и завсегдатаи нашего «Журнала» — Максим Печенкин, главный режиссер Радио ВЕРА, и Ольга Зайцева, руководитель проекта «Академия «Фомы». Ну что, про книги поговорили, про «Одиссею» Гомера поговорили, про котиков, собачек, свинок поговорили. Я даже боюсь представить, что нас дальше ждет. Оля, ты с какой темой пришла?

О. Зайцева

— Сегодня пришла со свободной темой. Вообще у меня заглавный вопрос в голове был, когда я сюда шла, о том, что я каждый раз прихожу и вечно какую-нибудь книжку, какое-нибудь видео, что-то такое новенькое раскрываю, какие-то спойлеры бросаю и прочее. А есть у нас какая-то глыба вопросов неразрешимых всю жизнь, сколько мы существуем, вот они как-то внутри остаются. И я думаю: попробую-ка я сегодня с ними прийти. Ну и, конечно, еще один вопрос у меня был: как поженить Одиссея с русской народной культурой. Потому что, с одной стороны, есть у нас внешние поводы, и мы их совестно, честно, добросовестно отрабатываем. Но, с другой стороны, мы всегда стараемся охватить просто в полной мере все, что нам в культурном поле важно, все, что дает нам повод обратиться к вечному, светлому, незыблемому и так далее. И вот как бы ядро наше тематическое — это ведь не только книги, хотя, безусловно, литература, она, конечно, занимает большую часть нашего контента. Но через это мы же все равно не в стенку же это все делаем, а делаем и стараемся ориентироваться на людей. И вот сейчас наш проект дорос до такой точки, что у нас свыше 150 тысяч подписчиков суммарно на разных площадках. Хотя мы начинали как маленькая-маленькая о медиакультуре, вот, что мы вещали как-то в рамках журнала «Фома». А потом мы чуть-чуть отделились и стали отдельным проектом, который, конечно же, входит в этот большой глобальный медиахолдинг под названием «Журнал «Фома», который тоже теперь уже не просто журнал, а просто десятки развивающих и религиозных, и философских, и мыслительных, и психологических проектов, и тому подобное. И как бы во всем этом пестром разнообразии мы стали той точкой периферийной, которая старается все-таки аккумулировать и внешнюю новую аудиторию, получать — то есть тех людей, которые, возможно, в «Фому» не придут, потому что напрямую вопросами религии не задаются. Но при этом эти люди могут любить литературу, могут читать, могут смотреть фильмы, ходить в музеи. Вообще, мы же живем в едином культурном пространстве, хотя при этом оно такое разное у всех. И поэтому любая планерка, когда мы начинаем что-либо придумывать, генерировать наши планы, она упирается вот в этот вот вопрос ядра: а кто ядро нашей аудитории? А кто эти люди? Вот я назвала эту такую большую цифру — 150 тысяч, представляете, — это, мне кажется, город целый. Мне кажется, есть такие города. Если всех собрать. А с другой стороны, вот это вот ядровая аудитория, которую ты постоянно, постоянно находишься в процессе, чтобы ее почувствовать, чтобы с ней поговорить, чтобы ее уловить. И все равно это вот постоянные какие-то такие качели как будто бы. И в этом ключе мы стараемся вроде как делать и для тех, кто более углублен — то есть есть люди там, не знаю, которые закончили филфак, например, но не пошли работать по профессии. И вот поэтому, наш проект, он прямо говорит о том, может быть, чем-то забытом. О том, что подталкивает тебя все-таки заниматься этим и свое личное время свободное посвящать и книгам, и фильмам, и прочее, потому что это все равно определенная работа. А с другой стороны, не филологами едиными, да, жизнь полнится. И вот это постоянное нахождение и тона, и интонации, и подачи, и вот этот страх свалиться в какую-то профанацию чуть что, или наоборот, рассказать как-то сложно и непонятно, что это мимо пролетит опять же. И вот эти постоянные поиски, они, конечно, иногда вводят тебя в какой-то ступор, что ты думаешь: «А зачем вообще я это делаю? А кому это нужно?» И прочее, и прочее. Ведь на самом деле проектов о культуре очень много. Но в этот момент, конечно, всегда себя берешь и возвращаешь к истокам. Потому что, все-таки наша задача — это искать, вскрывать тот христианский корень, который заложен в искусстве. И так, как мы, это никто не сделает. Мы это понимаем, потому что всегда есть соблазн немножечко натянуть, да, на православие. Вот даже Наташа, ты рассказывала про «Братьев Карамазовых», ты сразу сказала: «Ну я не с точки зрения того, что посмотреть, какие там евангельские мотивы или прочее». Хотя они там, безусловно, есть.

Н. Лангаммер

— Да конечно. Это, наверное, самое ценное. Но я вот еще и с другой стороны хотела.

О. Зайцева

— Да, но есть и обратная сторона, что для кого-то «Братья Карамазовы» — это просто там какой-то детективчик, условно говоря.

Н. Лангаммер

— Но все равно не понять, эти произведения не понять как бы, не будучи христианином. Я просто вспоминаю себя в период обучения в школе, подготовки тоже к филологическому вузу, журфаку МГУ и изучению литературы на журфаке — очень много смыслов просто непонятно. То же «Собачье сердце» не понять. Вот вы сейчас начали говорить про «Одиссею» и «Илиаду», но у нас преподавали, вот вспоминаю то мое восприятие первокурсницы — это шло в контексте мифов Древней Греции. И все как бы, это замешалось туда, и это вот античная литература. Потому что мы, правда, школьники, чего мы там можем анализировать. Мифы Древней Греции. Я когда неофитом стала, у меня был такой внутренний протест: почему мы весь первый курс изучаем мифы Древней Греции, а почему мы не изучали Библию вообще? То есть это не является ценной книгой, чтобы ее изучать в филологическом вузе? То есть у меня вот такие вопросы возникали.

М. Печенкин

— Ты знаешь, а у меня был обратный опыт, когда впервые я познакомился с «Одиссеей» и «Илиадой» в начале пятого класса обычной среднеобразовательной школы. И зачином было предложение от учителя по истории, который просто детям сказал: «Ну вот вы сейчас будете поступать в пятый класс, вы ушли из началки, вы поступаете в среднюю школу. а почитайте-ка, дети, пожалуйста, «Одиссею» с «Илиадой».

Н. Лангаммер

— Мы мультик смотрели американский.

М. Печенкин

— Нет, ты что, никаких мультиков, просто берете и читаете. Но меня хватило в то время на первую страничку, после чего я положил, сказал: «Мам, не буду». И, слава Богу, мама согласилась. На тот момент это было, наверное, правильное решение, чтобы и не отбивать желание у ребенка дальше. Поскольку желания у меня у самого не было. Вот ключевое слово — у самого. Вот. А дальше что со мной происходило. Вот после поступления в Мерзляковское музыкальное училище (но это, скажем, такая очередная это ступень на пути в консерваторию Московскую, это училище при Московской консерватории) мы изучали блаженного Августина.

К. Мацан

— Ого.

М. Печенкин

— И вот там это было уже абсолютно как бы официально «О граде Божьем». Вот, правда, в том формате, что нам давали его почитать, что называется факультативно — хотите читайте, хотите нет. Но лекции, наверное, две-три нам по нему провели. И вот это было уже очень интересно и к месту, собственно говоря.

Н. Лангаммер

— Ну, я вот, возвращаясь к теме Оли, хочу сказать, что действительно вот то, что я вверну слово, что действительно, не будучи христианином, не понимая христианскую систему ценностей, понять классику, в том числе такую древнюю классику, практически нереально, мне кажется. То есть вот «Отцы и дети» в школе, да? А что они там спорят с этим Базаровым? Ну, лопух какой-то, ну, влюблен он там в кого-то. Ну, мечтает, он как ее руки обовьют его шею. Ну, дальше-то что? Как бы, а что он? Что он ругается-то, что они там стреляются? В чем цимес весь? И вот я это все стала понимать уже только в контексте христианского мироощущения.

О. Зайцева

— Да. И я вот возвращаюсь к своему же вопросу, к тому, зачем все это. Потому что поле опять же шаткое, потому что мы с вами вот здесь собрались, мы все равно исходим вот из нашей профессиональной деятельности, которая у нас так или иначе миссионерски она сходится. Но когда ты идешь и вещаешь это уже вот в мир открытый, во внешний, и разные видишь взгляды и отклики, и прочее — кто-то обнуляет твою работу, кто-то наоборот. И, конечно, очень много людей благодарят, потому что говорят: «Мы просто по-другому стали смотреть на мир и на жизнь вообще». Потому что то, что мы делаем, вот сейчас я буду цитировать ученого, которого очень люблю, он такой принцип предложил: обнаруживать, но не навязывать. Дмитрий Сергеевич Лихачев.

К. Мацан

— Классно, да.

О. Зайцева

— Он как раз в одной из своих работ, поскольку у нас специалист был именно по древнерусской литературе, и в одной из своих работ он рассказывал, что иногда любители, они могут дать фору профессионалу, потому что они любят, они ищут, они погружаются искренне. Но при этом, конечно, у них есть соблазн свою искренность, она все равно не закроет отсутствие структурной систематической базы, которую все-таки несет, как правило, уже человек с научным подходом. Но при этом вот он говорил, что очень важно обнаруживать, но не навязывать. И вот, возвращаясь к своему же вопросу, когда ты входишь в тупик, и вот этот вопрос: а к чему вообще все это? Вот я люблю вспоминать книжку, которая мне в первый раз еще и в школе очень много дала, и опять же написал ее Дмитрий Сергеевич Лихачев — «Письма о добром и прекрасном». И вот оттуда отрывок, если позволите, зачитаю: «Литература дает нам колоссальный, обширнейший и глубочайший опыт жизни. Она делает человека интеллигентным. Интеллигентность — это способность к пониманию, к восприятию, это терпимое отношение к миру и к людям. Она развивает в нем не только чувство красоты (литература), но и понимание — понимание жизни, всех ее сложностей, служит проводником в другие эпохи и к другим народам, раскрывает перед вами сердца людей».

Н. Лангаммер

— Прекрасно.

М. Печенкин

— Замечательно.

Н. Лангаммер

— Очень точно.

К. Мацан

— Лучше, чем Дмитрий Сергеевич Лихачев, не скажешь.

К. Мацан

— В эфире наш еженедельный «Журнал». В студии ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер, я Константин Мацан, завсегдатаи программы «Журнал» —Максим Печенкин, главный режиссер радиостанции ВЕРА, и Ольга Зайцева, руководитель проекта «Академия «Фомы». Мы продолжаем размышлять над разными темами, и то, о чем мне сегодня хотелось бы поговорить, как это нередко бывает, в общем, венчает и собирает с собой все темы, обсуждавшиеся до этого. Так, конечно, не всегда случается, но сегодня как-то все сходится, потому что 16 июля был юбилей священника Василия Зеньковского — 145 лет со дня рождения исполнилось бы ему. Это выдающийся русский философ, богослов, педагог, психолог, человек, без которого непредставима история русской эмиграции. Именно он был на протяжении всей жизни, с самого начала, бессменным руководителем русского христианского студенческого движения в среде русской эмиграции. На каком-то этапе жизни он стал священником, хотя до этого уже был ярким автором, и философом, и богословом, и психологом. Но вот он родился в Киеве, там рос, учился в университете, защищал диссертацию в Москве. Работал, входил вот во все основные такие процессы историко-философские того времени. И, как многие, был вынужден эмигрировать после революции. И, кстати, в годы революции он некоторое время несколько месяцев был министром по делам вероисповеданий в украинском правительстве Гетмана Скоропадского и оставил после, потом уже, позже написал книгу про эти годы — «Пять месяцев у власти», — про то вот, как он наблюдал за тем, что происходит в малороссийских землях после революции. При том, что сам он был, он говорил, что вот я русский украинец — то есть, может быть, он так не называл, но ему были важны его украинские, малороссийские корни и при этом причастность русской культуре, и для него это было некое единство слитное. И вот он наблюдал, как бурлила нарождающаяся такая как бы украинская самостийность. Кстати, в этом тексте есть потрясающие, бьющие в нерв слова. Вот эту книгу, «Пять месяцев у власти», он написал в начале 30-х. И там есть такие жесткие слова, что — ну это я практически цитирую, по крайней мере, точно пересказываю его мысль, что Украина не может не быть с Россией. Так или иначе в орбите России. И если это будет не так, Россия будет воевать за Украину. И победит в этой войне, чего бы это России ни стоило. Ну это вот то, что пишет отец Василий Зеньковский в 1931 году, будучи сам русским украинцем. И почему я сказал, что как-то вот это связывает многие темы сегодня обсуждавшиеся воедино, потому что среди многочисленных тем в наследии отца Василия была одна из центральных, для него это тема про, как он это называл, «оцерковление культуры». Про то, что культура тогда будет живой, тогда получит какой-то глубинно верный вектор своего развития — культура в самом широком смысле слова, вообще пространство человеческой деятельности, когда культура снова вернется к некой идее центральности Церкви. Причем именно Православной Церкви для нее. Вот когда Бог на первом месте, все остальное на своем. Вот в этом была такая — своими словами сейчас пересказываю, — идея оцерковления культуры, которая для Зеньковского, в частности, была очень важна. Много других тем было в его наследии, но вот когда ты, Оль, говорила про то, что а вот зачем мы все это делаем? Зачем вы все это делаете — создаете миссионерские проекты, подкасты, лекции, зачем работает Радио ВЕРА, ну вот в каком-то смысле. Мы тоже себе этот вопрос часто задаем, зачем мы идем на работу. Понятно, что задача — сделать много интересных хороших программ. Ну а миссия какая? Вот по Станиславскому, сверхзадача-то какая? И мы тоже для себя это формулируем. В общем-то, это можно сформулировать вернее языком отца Василия Зеньковского: для оцерковления культуры. Ведь чего мы чаем? Мы чаем, что человек, услышав программу, подкаст, услышав лекцию, заинтересуется или как-то, может быть, впервые, а может быть, не впервые, он увидит, уловит какой-то отблеск красоты православия, что потом может привести его в Церковь — эмпирически, ногами в храм, где будет священник, облеченный благодатью священства. И все свои вопросы о жизни, о выборе уже человек сможет решать не умозрительно, а на практике, будучи вот внутри этой церковной жизни. И не секрет, я думаю, что история воцерковления многих людей показывает, что одним из результатов приобщенности к церковной жизни оказывается то, что как-то вот все встает на свои места так или иначе. Ну, если не все, то многое. По крайней мере, что-то встает, а что-то стремится встать. И кажется, что это просто какая-то норма. А разве может быть по-другому? Если Бог на первом месте, все остальное на своем. И в каком-то смысле это та большая чаемая отцом Василием Зеньковским цель. В каком-то смысле это и есть воцерковление культуры, когда для человека конкретного, эмпирического, из плоти и крови действительно Церковь в своих Таинствах, в Евхаристии, в реальной причастности Господу нашему Иисусу Христу оказывается в центре всего. И тогда вокруг как бы все выстраивается вокруг этого стержня. Это позитивная часть моего сообщения.

Н. Лангаммер

— Прекрасно.

К. Мацан

— А дальше проблемная часть. Я много читал отца Василия и в диссертации одну главу ему посвятил, поэтому для меня этот автор, как для всякого исследователя, автор, которым ты занимаешься, он становится немножко родным. А там, где родной, там ты немножко с ним начинаешь внутренне полемизировать. Не то чтобы полемизировать, а так вот, немножко с позиции сына к отцу, спрашивать: пап, а ты вообще сам-то в это веришь? Ну вот реально, чтобы вот на нашем веку, вот двадцать веков истории христианства, всякое происходит, реально вот, чтобы это случилось, чтобы мы снова вдруг, однажды или не вдруг, или постепенно проснулись и сказали: да, культура оцерковилась. Хотя бы в какой-то степени. И вот, во-первых, что это будет значить, как мы это поймем? Во-вторых, вообще реально ли это? Если это переводить как бы на какой-то язык цифр, а как это иначе измерить? Можем ли мы рассчитывать, что вот мы живем сейчас, конкретно вот в нашем обществе, что большинство подавляющее людей станут церковными? Можем ли мы на это рассчитывать? И нужно ли это, я не знаю, например. Потому что тут же встает вопрос — я тоже в одной очень такой ученой беседе слышал от доктора наук, как могут социологи или экономисты, вообще вот люди науки мерить какие-то общественные процессы. Ну вот были названы несколько стран, по-моему, Польша, Мексика — ну, католические страны. Мы их можем назвать христианскими. Почему? Потому что 30% населения по воскресеньям в храме. Вот это некая цифра, которая в данном случае этим экспертам приводится как вот пример того, что да, вот про такое общество мы можем сказать, что оно церковное или что оно христианское. Это цифра, с ней можно спорить, можно этот подход оспаривать и по-другому думать. Но вот, коллеги, как вам кажется? Воцерковление культуры. Жить в эту пору прекрасную доведется нам с вами, нашим детям или внукам? Или, может быть, это тот тип целей, идеалов, который мы ставим себе, понимая, что никогда он не будет достижим. Но как горизонт, к которому мы стремимся, который нас влечет вперед к нашей миссии, он нас будет вдохновлять, хотя эмпирически мы этого никогда не достигнем. Отвечают знатоки.

М. Печенкин

— Кость, ты знаешь, у меня есть сразу несколько мыслей в ответ на твою мысль. Во-первых, как тут не вспомнить Авраамовы торги? Ради пятидесяти праведников пощадишь? Пощажу. Вот 50 праведников на состояние Содома и Гоморры — это вот сколько в процентном соотношении? Ну, мне кажется, что это явно не 30% населения города. И считать город при этом праведным, наверное, вряд ли можно, хотя Господь сказал, что там пощажу. И это как бы первый момент. Второй момент — для того, чтобы культура воцерковилась, ее надо вначале расцерковить. Опять же. Вот как мы это поймем? Современник, священник, о котором ты сказал только что, Михаил Михайлович Пришвин, ведь это тоже человек духовных исканий. Человек, который своими глазами видел, как уничтожали святыни Сергиева Посада, в котором он жил. И это тот человек, который через свое творчество, через любовь к природе пытался — вот, знаешь, многие об этом говорят, и мне кажется, это правильно, в том числе привить любовь человека не только к природе, но и к Богу как к ее Создателю. И Михаил Михайлович все-таки к концу своей жизни был уже воцерковленным человеком. Можно, наверное, его таким считать. Поэтому вот такой вот момент есть. Ну и в конце-то концов возвращаясь опять же, вот если у нас есть расцерковленная культура — это тоже надо где-то каким-то образом посчитать, или воцерковленная культура. Один из моих любимых вопросов, да, вот как душу измерить? Где у тебя тот самый харизмометр, душемометр, вот та самая линеечка, которой ты душу промеряешь. Вот не дает ли она погрешность, которая в итоге может оказаться решающей? Вот слово-то какое — «погрешность», сам вот взял, сказал. Вот тем не менее. Поэтому дело-то, на самом деле, такое. Мы можем часто говорить, например, о той же классической музыке или вот как в начале, в середине нашего разговора мы говорили о творчестве наших великих классиков, того же Достоевского, которого невозможно понять без христианской составляющей в его культуре. Ну, просто невозможно его понять в полной мере того, что, наверное, он хотел сказать. И если говорить о той же классической музыке, здесь абсолютно та же самая история. Я уже упоминал сегодня, что имел честь учиться в Мерзляковском училище при Московской государственной консерватории. И когда тебе 15 лет, а ты до этого приходишь, слушал — ну, музыка Баха и музыка Баха. А тут тебе говорят, что у него фуги, тут тебе мотив Креста зашит, в фугах внезапно. И оказывается, что вся музыка символичная, и ты ее не просто так слушал, причем пассивно, то, наверное, как-то тебя музыка в этот момент, может быть, тоже каким-то образом и воцерковляла. Ну, так, наверное, в отношении всей культуры. Коллеги, поддержите или оспорьте.

О. Зайцева

— А мне хочется вспомнить такой феномен, который есть в художественной литературе, как пример. Вот вы знаете, давайте вспомним книгу «Портрет Дориана Грея».

Н. Лангаммер

— Давайте вспомним.

О. Зайцева

— Вот эта книга, в которой нет ни одного, так скажем, морализаторского принципа или какого-то дидактизма или какого-то призыва, что «люди, будьте людьми, не поступайте плохо, ведите себя хорошо», условно.

М. Печенкин

— Погоди, а как же? В конце возьмешь и рассыпешься потом. Нет?

О. Зайцева

— Это образ. Это другое.

Н. Лангаммер

— Прямого нет.

О. Зайцева

— Суть в том, что нет вот этого прямого посыла: «А давайте все пойдем и воцерковимся срочно. Вот это прямо нам надо». Да? И вообще, есть вот этот интересный феномен, вот с чего я начала, что те произведения, которые не преследуют цели как бы какой-то конкретной, чтобы вот сейчас ты пошел там в храм и все, и стал верующим, условно говоря, они могут воздействовать глубже всего и как бы эффектнее. Потому что, я не знаю, за счет ужаса, за счет страха, вот если «Портрет Дориана Грея» вспомним — ну это просто жуткая история. Вся книга, всю дорогу тебе противно. И иногда вот такие вещи, они тебя подталкивают к тому, чтобы пойти и обратиться к каким-то вот этим вот для себя новым связям. И тут, наверное, все-таки вопрос способов, средств и того, как мы это делаем.

К. Мацан

— Ну, как говорил Честертон, в плохой книге есть мораль. А хорошая книга есть мораль сама по себе. Наташа, а ты что думаешь?

Н. Лангаммер

— Ты знаешь, я вспоминаю, недавно запись у нас была программы про авторитеты современные, про то, кому подражать. Как раз вот был Сережа Комаров, и мы тоже рассуждали о том, возможно ли было расцерковить русскую культуру, для которой христианские ценности являются базовыми. Вообще базовыми. Но вот тоже вопрос, который Максим поднял: насколько она сейчас расцерковлена? Потому что мы целый час проговорили о том, могут ли быть святые теми самыми идеалами, к которым бы человек стремился. Вот авторитетами, да? Потому что, если помнишь, Кость, на «Со-Вах» — на проекте ток-шоу на «Радости моей», мы поднимали эту тему, и тогда героем нашего времени по соцопросам на Арбате, которые мы проводили, был признан менеджер. Некий менеджер, который на вопрос, кого он любит, ответ был у большинства — себя. Сейчас мы нашли такого эталонного как бы идеала: некий эксперт в интернете. Вот не британские эксперты, а просто эксперт любой. И вот мы как раз пришли к выводу, что, а может, и не надо, чтобы вот так коллективно все было, да? Для кого-то святые являются эталоном. А для большинства, наверное, нет. Потому что вообще несение креста — не самая популярная история, как бы которая может агитировать людей идти в храм и идти в христианство, да? Поэтому, может быть, оно и не должно быть вот именно таким массовым воцерковлением культуры с назиданием. А именно ориентиром, как ты сказал в начале, к которому мы должны стремиться, грести всячески ручками, ножками, делать свою работу. Иначе просто мы выбьемся из колеи, мы не поймем, куда мы идем. Но будет ли это массово?

К. Мацан

— Не знаю. Мне кажется, ты очень важные слова сказала, и неслучайно святые здесь прозвучали. Я вот сейчас тебя слушаю и думаю о том, что, во-первых, действительно, как говорил игумен Дамаскин (Орловский), исследователь подвига новомучеников, доктор наук исторических, который много об этом писал, святые — единственный безусловный итог человеческой истории. И действительно, вот в каком-то смысле, мне кажется, это и есть ответ на вопрос, а что такое оцерковление культуры и реально ли оно? Массово никогда не было в истории и не будет того, чтобы даже большинство общества было бы, ну не просто ходило в церковь, а было бы таким вот, горячо исповедующими свою веру. Наверное, так не было никогда. И вообще трудно померить. Действительно, тут Макс совершенно прав, да, вот как мы сказали: человек глубоко верующий, просто верующий и так далее. И это мы входим в пространство очень смутных оценок, и не нужно в него входить. Поэтому, когда мы говорим о оцерковление культуры вслед за отцом Василием Зеньковским, у него эти мысли тоже есть, мы не говорим о некой статистике, что мы сейчас посчитаем, так вот: если больше 75%, то вот мы цели достигли, отчитались, все. Получили грант на следующий проект. Нет. Меня очень в свое время согрела очень давно мысль о том, что вот почему мы говорим, допустим, что XIX век —век Оптинских старцев. Потому что был идеал, под который человек себя выстраивает. Вот очень важно, что будет идеалом. Дотянуться до идеала, встать с ним вровень невозможно и не нужно. И вот эти гениальные люди, святые подвижники, их не может быть много, и не должно быть много. Вопрос в том, что от них ли мы себя отстраиваем или от чего-то другого.

Н. Лангаммер

— Вот так.

К. Мацан

— И вот если, мне кажется, если у многих — скажем так аккуратно, не меряя, но так как-то вот фантазируя, воображая, вернее даже, скажем так, чем у большего количества людей та мерка, та мера, которой ты меряешь свою жизнь, будет связана с церковной святостью, с образами святых, а финально — с образом Христа, вот тем более мы будем говорить о церковной культуре, о воцерковленной культуре.

Н. Лангаммер

— Абсолютно согласна.

К. Мацан

— Спасибо огромное за этот разговор. Это был еженедельный «Журнал». В студии были ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер, я Константин Мацан, завсегдатаи «Журнала» — Максим Печенкин, главный режиссер радиостанции ВЕРА, и Ольга Зайцева, руководитель проекта «Академия «Фомы». Дорогие друзья, ровно через неделю в это же время мы продолжим листать наш еженедельный радиожурнал. Оставайтесь с нами. А сегодня до свидания.

Н. Лангаммер

— До свидания.

М. Печенкин

— Всего доброго.

О. Зайцева

— До свидания.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 18.09.2026». Алексей Соколов, Алена Рыпова
• «Журнал от 11.09.2026». Ольга Богданова, Максим Печенкин
• «Журнал от 04.09.2026». Алексей Соколов, Арсений Федоров