«Родословие как христианское дело». Сергий Попов

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА в цикле «Вера и дело» Мария Сушенцова беседует с социальным предпринимателем, экспертом по семейному наследию, основателем проекта «Своего рода» Сергием Поповым.

Наш гость рассказывает, как пришёл к теме семейной истории. Юрист по образованию, много лет он занимался управлением и работой с проблемными активами. Наблюдая, как состоятельные люди в одночасье теряют всё, он задумался, какой капитал нельзя потерять, и ушёл в работу с родословной, к которой тянулся с детства.

По его словам, изучение рода — это взгляд на жизнь сверху, разговор о главном и вечном. Для него это ещё и повод говорить с людьми о вере: генеалога впускают в самое сокровенное семьи, где нередко заходит речь о Боге. Память об ушедших предках, признаётся гость, отрезвляет и заставляет крепче любить близких. Он вспоминает и предсмертное письмо, автор которого жалел, что ради работы мало бывал с семьёй.

Заходит речь и о том, что для гостя значит быть социальным предпринимателем: он ценит в своём деле смысл и социальную составляющую, а не заработок.

Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова

---

Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и сегодня мы продолжаем цикл программ «Вера и дело», в рамках которого мы рассуждаем о христианских смыслах экономики. Сегодня наш гость — Сергий Попов, социальный предприниматель, эксперт по семейному наследию, основатель проекта «Своего рода». Добрый вечер, Сергий.

Сергий Попов
— Добрый вечер.

Мария Сушенцова
— У вас, как мне известно, большой пучок разных направлений деятельности, которые объединены вокруг внимания к истории семьи. И я знаю, что изначально вы занимались совсем другими вещами: вы юрист по образованию, у вас вообще большой опыт работы на управленческой стезе. Не могли бы вы рассказать нам немного о том, как ваш путь складывался и что вас всё-таки привело к семейной тематике?

Сергий Попов
— Да, эта тема меня очень цепляет, когда я начинаю о ней говорить, у меня появляется много разных мыслей, которыми хочется поделиться. Если с двух ракурсов рассмотреть этот вопрос, то изначально я пошёл на юридический факультет, желая сделать жизнь в стране лучше. Знаете, такой юношеский романтизм, представление, что сейчас я стану там правозащитником, общественным деятелем, адвокатом и всех слабых буду защищать, всем нуждающимся помогать. Потом, по мере взросления, мне понравилась другая мысль одного писателя, который говорил: «Если можно изменить мир, то только личной благотворительностью». И я начал в некотором смысле увлекаться благотворительностью, какие-то проекты реализовывать, больше этому времени уделять, много чего мы делали интересного. У известной благотворительницы матери Терезы есть такая фраза: «Если хочешь изменить мир — иди домой и люби свою семью». То есть такое углубление от попытки поменять всё вокруг к сосредоточению на каком-то участке, а потом самое простое, самое базовое, с чего и надо начинать, — это сделать жизнь в семье своей лучше, начать с этого. А когда мы задаём вопрос, что такое семья, ответить на него невозможно, не рассмотрев в концепте историю семьи. То есть мы начинаем думать о том, откуда мы сами вообще, кто наши предки и кто мы, исходя из этого. Вот это осмысление дальнейшее и то, как мы относимся к семье, как мы её строим, опять же, повторюсь, невозможно без родословной. И я ушёл в эту историю. А с другой стороны, эта история может быть чуть-чуть потяжелее, погрубее в некотором смысле, но пореалистичнее. Поясню: занимаясь юриспруденцией, у меня была очень такая непростая практика — большую часть деятельности своей профессиональной в этом направлении я занимался привлечением к гражданско-правовой и уголовной ответственности бывших руководителей, в том числе кредитных организаций, работал с «проблемными активами», как сегодня говорят, такой термин есть в юриспруденции. Если объяснить простыми словами, без юридических сложностей — это когда кто-то из руководителей организации делает что-то нехорошее: крадёт деньги, выводит деньги, и приходят другие люди, смотрят, что сделано нехорошего, за это нехорошее привлекают человека к уголовной или гражданско-правовой субсидиарной ответственности, взыскивают убытки в зависимости от степени его вины и тяжести того, что он сделал, и стараются то, что он украл, вернуть. И так получилось, что я работал в хорошей достаточно консалтинговой компании, потом в одной государственной корпорации, проекты и кейсы, которые я вёл, очень крупные, на слуху и громкие, скажем так. Часто это была работа с людьми состоятельными. Опять же, это работа не то что с людьми, а с активами, с какой-то проблемной историей. И на моих глазах постоянно была такая картинка, что вот человек состоятельный, у него много активов, он миллионер или миллиардер, то есть человек состоятельный, имеющий финансы, власть, большие возможности, и тут на наших глазах ему прилетает, что называется, какой-то иск, он что-то теряет (происходит обращение взыскания на имущество), может быть, он даже теряет свободу. И вот человек имел всё, а теперь он не имеет ничего. И это так наглядно перед глазами проходит, при этом ещё сам понимаешь, что ты в этом в прямом смысле участвуешь. Конечно, это справедливо со стороны закона, но, размышляя над какой-то внутренней составляющей этой темы, понимаешь: ну а что активы? Сегодня есть деньги, а завтра ты всё потерял. Что это за такой капитал, который неустойчив? Люди кладут свою жизнь на то, чтобы это заработать, а потом в один момент это теряют — может быть, по своей вине, а может быть, из-за какого-то неосторожного шага. И мысль, которая во мне давно сидела, стала как-то укрепляться, углубляться, не давала мне покоя, эта мысль: какой капитал можно формировать, который нельзя потерять, который нельзя забрать? В этом отношении можно отдельно на эту тему говорить, о том, какой капитал надо собирать и как его собирать. И вот уход в сторону от нематериального к материальному, в том числе, и стал таким побуждающим мотиватором для меня к тому, чтобы в ту плоскость погрузиться. Вообще, родословная и благотворительные социальные проекты для меня были хобби с детства. Первое интервью я начал записывать примерно лет в тринадцать, и от рассказов бабушки об истории семьи у меня стал появляться интерес более глубокий к этому, по мере взросления всё глубже и глубже; и аналогично с благотворительными социальными практиками. Я сам из Тамбовской области, с малых территорий, и, видя проблему глубинки, проблему деревень и того, какие есть там трудности, мне хотелось через активность, через какую-то деятельность помочь, если будет представляться такая возможность. Это всё было настолько естественно, я не думал, что это может стать какой-то профессиональной деятельностью, как будто что-то такое несерьёзное и естественное. Но со временем стало так получаться, что я стал туда уходить больше, больше, больше, и вот Господь меня привёл.

Мария Сушенцова
— Спасибо, что поделились этой историей. А вот скажите, как обращение ваше с довольно ранних лет к теме важности семейной истории для вас связано с христианской верой?

Сергий Попов
— Скажу даже, что поначалу я не сопоставлял напрямую интерес к генеалогии и к своему православному мировоззрению. Для меня это такие, как будто неотделимые, но самостоятельные вещи. Но вот как раз побуждающим фактором в переходе туда в профессиональном плане было, наверное, воцерковление и осмысление этого всего через призму христианского мировоззрения. Потому что на самом деле генеалогия — это точка входа, некий инструмент для разговора о Боге, если хотите. То есть это, с одной стороны, может звучать для человека стороннего, светского как-то необычно, как предлог для того, чтобы какую-то миссионерскую историю реализовывать или что-то такое (если мы на Радио ВЕРА, то можно вещи называть своими именами). И я в какой-то момент задумался: вот кто может поговорить с любым человеком о Боге, если, например, он его прямо об этом не спрашивает? Это может быть врач в какой-то тяжёлой ситуации или священник, если его пригласили. Но в один момент я понял, что генеалог — это человек, специалист по семейной истории, которого приглашают в семью, приоткрывают ему святая святых, куда часто нет доступа у других. Генеалог, специалист по семейной истории, часто записывает интервью, он задаёт какие-то глубокие вещи, часто это вопрос о вере. В этих разговорах мы периодически начинаем говорить о вере, и иногда получается, что люди, которых я интервьюирую или семья, с которой я работаю, какой-то шаг в сторону церкви боятся сделать или к священнику подойти, что-то спросить. Но, видя моё необычное имя Сергий и что я немножечко в разговоре упоминаю какие-то религиозные слова, они видят, что я, наверное, верующий. Бывает, и спрашивают что-то о церкви. Для меня очень важным моментом было однажды, когда я записывал интервью и спросил: «А была ли ваша семья верующей — бабушки, дедушки?» И женщина говорит: «А я вот сама-то не была на исповеди, вы можете рассказать, как это и что это?» Для меня это был такой вот пик понимания, что Господь меня не просто так сюда привёл, может быть; хорошо, что я здесь оказался, потому что для меня важно в этой плоскости какими-то мыслями поделиться. И когда мы говорим, опять же, о родословной, о семейной истории, то смотрим на жизнь человека сверху, мы как бы подводим некий итог. То есть мы постоянно в суете, в заботах, мы зарабатываем деньги, куда-то торопимся, что-то делаем, а тут мы сели и говорим: давайте поговорим о вашей жизни, вот от и до, насколько это возможно, мы пишем книгу о вашей семье или о вас, давайте порассуждаем. И человек немножечко подсобирается, пытается какие-то базовые вещи сказать, основные, подвести итог. Или если мы говорим о предках ушедших, это тоже всегда такой обзор на жизнь сверху и разговор о главном и о важном. Когда в этом копаешься, в этом находишься, понимаешь, насколько вопросы вечности важны. И ещё одну мысль скажу. Лев Николаевич Краснопевцев — основатель Музея предпринимателей, меценатов и благотворителей, по образованию историк, и он говорил, почему пошёл на исторический факультет. Он говорил, что история для него — это один из лучших способов познания мира. Я примерно мысль выражаю, но суть в том, что мы через историю изучаем мир и людей. И вот для меня генеалогия — это один из лучших инструментов познания мира, познания человека, просто генеалогия, как историческая дисциплина, более суженная. Это действительно возможность узнать, кто есть человек на самом деле. Как в песне поётся у группы «Калинов мост»: «Кто чего стоит — спрашивай у могил». То есть вот мы смотрим, когда уже человек ушёл, кто чего стоил, как он прожил или как дети о нём сегодня говорят.

Мария Сушенцова
— Сергий, вы сейчас подвели к такой мысли, что история в целом и история своей семьи в частности помогает человеку ответить на вопрос о том, кто же он такой сам. То есть как-то себя продлить вглубь, вширь, понять лучше себя самого, наверное, на таком вот глубинном уровне. Скажите, что вам лично дало углубление знаний о своей собственной семье? Я читала, что вам удалось раскрыть историю ваших предков чуть ли не до XVI века. Вот не могли бы вы немножко личным опытом поделиться, что это дало вашему самоосознанию?

Сергий Попов
— Я сейчас не буду вас пугать какими-то страшными фразами, как обычно говорят, чтобы пыль пустить, что я знаю предков по стольким-то родам, самое глубокое до XVI века и прочее-прочее. Здесь дело не в количестве, не в глубине, а в качестве, в осмыслении до той глубины рода, до какой мы можем прикоснуться. Отвечая на ваш вопрос, — наверное, самое важное я сформировал ещё при каких-то первых прикосновениях к теме родословной, в разговорах с бабушкой, их в семье было шестеро, тех, кто остался в живых, шесть сестёр. Я составлял родословную, расписывал веточку чуть-чуть вглубь, насколько это было известно, и сюда по поколениям вниз. И осмысливал, как сложилась судьба кого-то, кто как живёт, кто что делает, то есть некую общую картину нарисовал. И тогда ещё, в подростковом возрасте, я пришёл к мысли, что от того, как живёт человек, как живёт та или иная отдельная семья, зависит жизнь их детей и их внуков. То есть, грубо говоря, как я это по детству понимал: хороший человек — и дети у тебя будут хорошие, и внуки хорошие. Если плохо ты живёшь — высокая степень вероятности, что дети и внуки твои будут плохими. И, видя, как род умножается, я понимал, что от того, какой сегодня я, зависит жизнь многих людей после меня, моих детей, внуков и правнуков, а их может быть много. И я делал вывод, что надо быть хорошим человеком, надо со страстями бороться, добродетели взращивать. А кроме того, чуть отойдя в сторону, говоря о смыслах родословной, одна из ключевых задач, которую надо понимать, подходя к изучению истории семьи, — это важность увидеть при изучении родословной, какие добродетели были в нашем роду и какие страсти. Добродетели взращивать, укреплять и усиливать с Божьей помощью, а те страсти, которые мы видим в своей семье, в себе или в поколениях глубже, надо пробовать как-то искоренять и убирать. И не понимая ещё так глубоко в то время, а смотря проще, я понял, что мне нужно работать над собой, заниматься чем-то, что во мне не так. И одна из наиболее простых мыслей, которая тогда ко мне пришла — это понимание того, что алкоголь в семье счастья не приносит. Наверное, ни одну семью в широком смысле слова эта беда не обошла стороной, поэтому мы понимаем, что алкоголь — это зло. И мы смотрим, можем ли мы употреблять алкоголь разумно, что алкоголь даёт, нужен ли он, можем ли вообще от него избавиться? И увидев, что лучше вообще его убрать, я в юношеском возрасте для себя усвоил и решил, что никогда не буду употреблять алкоголь. Также начинал работать над какими-то иными моментами, которые замечал. Ещё одна мысль, тяжёлая: она темы, связанной с Великой Отечественной войной, с Нюрнбергским процессом и вообще с той темой. Мне попалась фраза человека, находящегося в концлагере, который сказал: «Я научился смотреть на каждого как на живой труп». Он говорил это в смысле того, что человек в лагере сегодня ещё жив, а завтра он замучен и убит. Может быть, в некотором смысле грубое сравнение, но родословная научила меня смотреть на себя и на каждого как на живой труп. Простите за такое сравнение с темой концлагеря, но когда мы смотрим на большое количество своих предков, родственников усопших, то понимаем, что сегодня записываем интервью, а прошло сколько-то лет, и человек ушёл, или где-то мы не успели записать — нам сказали, что он умер. И мы понимаем, что вот мы сегодня разговариваем, и человек уйдёт, или я сегодня говорю, и я уйду. Это что-то такое, что прожигает внутри, но формирует понимание, что мы здесь ненадолго, что жизнь временная, и это немножечко отрезвляет.

Мария Сушенцова
— Страх смертный, да?

Сергий Попов
— Да, я просто боялся выразить эту мысль, потому что сложно сказать, что я постоянно нахожусь в размышлениях о страхе смертном, как это можно понимать у святых отцов. Но на самом деле разговоры об этом и регулярные посещения кладбищ, конечно, формируют его.

Мария Сушенцова
— Сергий, насколько я знаю, вы многодетный отец. А для воспитания ваших собственных детей что из опыта семейных историй вы применяете непосредственно? Может быть, вы ведёте разговоры с детьми на эту тему, как-то иным образом к этому прививаете интерес или просто делитесь плодами собственных размышлений?

Сергий Попов
— В моём случае я стараюсь не делать что-то намеренно, потому что генеалогия и моя профессиональная деятельность присутствуют везде и во всём. Я, наоборот, боюсь, что если ещё буду намеренно детям об этом рассказывать, то могу их оттолкнуть, потому что они видят это просто везде. Например, мы не просто приезжаем к родственникам, но папа едет туда записывать интервью. Мы куда-то приезжаем, выходим из машины, дети спрашивают: «Пап, мы на кладбище?» У Чуковского есть книга под названием «От трёх до пяти» — такое произведение, где он записывал детские фразы. Вот я точно так же за дочками записывал те слова, которые они произносят, и истории, которые они рассказывают. И это, конечно, отдельные забавные моменты, как они выражают и как воспринимают то, что я делаю, чем занимаюсь. Например, дочка спрашивает: «Папа, когда ты всю родословную изучишь, чем ты будешь заниматься?» И много-много всего такого очень смешного. Но исходя из того, что я сказал перед этим, после родословных, интервью, после экспедиций каких-то, когда я возвращаюсь домой в таком немножко отрезвлённом состоянии, я начинаю сильнее любить свою семью. Когда ты разговариваешь, например, с 70-летней дочкой, которая вспоминает своего папу или даже с кем-то из более молодого поколения, и спрашиваешь о папе, о дедушке, и вот эти семейные истории, рассказы, кто как кого видит, кто много работал, как это отразилось на детях, или какое-то отношение к чему-то, что повлияло потом на семью — это настолько заставляет переосмыслить какие-то вещи, что тебе хочется скорее вернуться домой и исправить свои ошибки, начать делать что-то по-другому. Это качественно меняет уровень жизни, саму жизнь. Я хотел бы простой пример привести, который сейчас буквально реализуется. Не буду называть имён, я с одним из родственников разговаривал, он разрешил мне даже сделать пост на эту тему. Когда мы записывали родословное интервью и разбирали архив, там было предсмертное письмо дедушки своим детям. Когда я начинаю это говорить, меня немножко пробивает, простите, пожалуйста, но хочется всё равно его зачитать, потому что в письме очень важная мысль, которую хочется проговорить. Скажу, что, исходя из этого, я немножко переосмыслил что-то в своей семье. Точнее, я это переосмысливаю постоянно, но вот здесь какой-то шаг сделал маленький. Он пишет:

«Спешу к смерти. Прощайте, не забывайте. Как бы ни был тяжёл тот момент, когда становится ясно, что будет дальше, но раз уже я у этой черты, надо набраться силы, воли и смелости, чтобы оставить последнее слово самым близким. Простите меня, дорогие Шура и дети, что я так много жертвовал семьёй ради работы. Вы много страдали от моей преданности работе, я это знал, и знал, что болезнь моя неизлечима. Двадцать лет человек живёт или восемьдесят — в конечном счёте одинаково мало. Всегда мало. Важно, наверное, сколько за это время успел; важно, зачем жил. Я жил работой и счастлив этим. Ещё я счастлив семьёй. Я жалею, что мы так и не сфотографировались вместе. Я прошу отсрочки у болезни, чтобы сфотографироваться с детьми и внуками».

— Казалось бы, просто. Вот мы вчера с товарищем обсуждали фильмы, кого какой кого фильм зацепил. И поняли в процессе, что бывает, какой-то фильм кого-то цепляет, потому что бьёт во что-то личное, а кто-то смотрит шедевр — и остаётся равнодушным. И в этой истории тоже, настолько для меня глубоки мысли, которые выразил этот дедушка, потому что мы все разрываемся между работой и семьёй. И я подумал: а была ли у меня общая фотосессия с семьёй? Конечно, мы на каких-то мероприятиях вместе бываем, фотографируемся. Я вот сейчас приехал между командировками, думаю: нет, надо собраться и сделать фотосессию. И мы буквально на днях с семьёй фотосессию провели. Ну очевидная же вещь — всей семьёй сфотографироваться, мы все это делаем. Но после этого письма я всерьёз задумался, что это надо организовать качественно, нормально и сейчас, и потом, если будет возможность, когда детки подрастут.

Мария Сушенцова
— Да, вы знаете, эта история позволяет на семью посмотреть как на самостоятельную ценность. Мы вроде все это подразумеваем, и не только христиане, семейные ценности в нашем обществе высоко вроде бы стоят. Но действительно, в потоке жизненных дел и очень прагматичных задач порой мы откладываем всё то, что, наоборот, не прагматично, не полезно в моменте, но ценно само по себе. Вот как вы прочли письме — семейная фотография, это же требует самостоятельного внимания, подготовки, какой-то сосредоточенности, ухода от суеты на какое-то время. То есть это требует внутреннего усилия, хотя кажется, так просто — ну что там, встать, сфотографироваться. Нет, это, на самом деле, вообще непросто. Вот мы, например, тоже уже который год собираемся это сделать, и всё никак не сделаем. Возможно, это письмо даст какой-то импульс позитивный к правильным движениям.

Сергий Попов
— Особенно с маленькими детьми, потому что их надо всех одеть красиво.

Мария Сушенцова 
— Да, я когда представляю, что мне сейчас надо всех своих детей уговорить (мирным путём желательно) что-то надеть, расчесать, уже как-то настроение резко ухудшается.

Сергий Попов 
— И потом ты договорился с фотографом, он пришёл, а дети говорят: «Я не буду» и начинают разбегаться (смеются).

Мария Сушенцова
— Да-да-да, всё меняется через каждые пять минут.

Мария Сушенцова (после перерыва)
— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем о христианских смыслах экономики. У нас в гостях сегодня Сергий Попов — социальный предприниматель, эксперт по семейному наследию, основатель проекта «Своего рода». Сергий, мы остановились в конце первой части программы на опыте, которым вы поделились, зачитывая письмо дедушки: оно указывает на то, что человек на смертном одре сожалеет именно о том, что много было посвящено внимания, времени рабочим задачам, хлебу насущному, назовём это так, а семье уделялось внимания меньше, и каждому здесь есть о чём вздохнуть про себя и про свою жизнь. Сейчас мне хотелось бы нашу беседу повернуть в несколько новое русло. Вы имеете большой опыт в управлении, и, насколько я понимаю, в области генеалогии вы не как историк занимаетесь непосредственно розыском информации (хотя этим, я думаю, тоже), но в целом этот процесс организуете. Вы называете себя и внутренне определяете, как социальный предприниматель. А вот что это такое — социальный предприниматель для вас? Термин сейчас очень модный такой, на слуху, и в нашей программе он часто звучит, но всё-таки каждый наш гость свой немного смысл в это вкладывает. Вот для вас что это?

Сергий Попов
— Это мысль, над которой я постоянно рассуждаю, думая, надо ли добавлять это слово «социальный» или не добавлять. Попробую выразить мысль и ответить на этот вопрос чуть-чуть с обратной стороны. Есть хороший предприниматель Леван Васадзе, который в своих интервью и на встречах неоднократно выражал интересную мысль: он говорил, что предпринимательство для него — это вынужденный путь. Если бы не было необходимости обеспечивать семью в тяжёлые 90-е годы, он бы мог быть писателем, физиком, поэтом. А это такая вынужденная история, в которую он пошёл, и мы знаем Левана как успешного предпринимателя. И в этом смысле то же самое у меня. Но слово «предпринимательство» может здесь звучать громко, потому что в полной мере я себя предпринимателем, таким основательным, серьёзным, как это часто понимается, с какой-то компанией и большим штатом сотрудников, не воспринимаю. Хотя я индивидуальный предприниматель и в моём деле, конечно, есть предпринимательский подход и предпринимательство как таковое. Но для меня базово — это идея миссии, это проект сам по себе. Если бы не было необходимости обеспечивать семью, зарабатывать деньги, а делать что-то, что мне нравится, я бы делал то же самое, но где-то иной мере, в какой-то своей специфичной направленности. И возвращаясь к первой части нашего разговора, — о том, как я сделал сюда шаг, у меня получилось, что на каком-то этапе жизни я был максимально загружен юридической работой своей основной и максимально был загружен всем, что связано с генеалогией, с благотворительными темами. И делал это до времени абсолютно бесплатно, помогая всем, консультируя, в благотворительных тематиках активно участвуя. И в какой-то момент я понял, что просто нереально совмещать одно с другим. И ладно, нереально мне самому, но страдает от этого моя семья: детки рождаются, нужно как-то включаться поактивнее. Я стал думать, что делать: бросить ли вторую часть и остаться в юриспруденции, где всё хорошо получается, или как-то бросить первое, перейти к генеалогии и зарабатывать на этом, но вопрос: как? Я к Богу с этим вопросом обратился, и Он мне помог. То есть для меня предпринимательство — такая вынужденная история. Мне тяжело заходит само представление классического предпринимателя, который изначально настроен на то, чтобы придумать что-то, на чём зарабатывать, хотя у меня к нему хорошее уважительное отношение. Возможно, этим словом «социальный» есть какая-то попытка подчёркивания того, что для меня социальная история, прежде всего, важна. Предпринимательство ошибочно ассоциируется часто лишь с деньгами, со стремлением заработать. Я всё-таки, видя, как это воспринимается и как лучшим образом себя позиционировать, решил оставить это понятие как социальный предприниматель. И часто, кстати, предпринимателей это задевает, они говорят: «А что, мы не социальные, мы только про деньги? Мы тоже хотим делать что-то и делаем». И это, в принципе, правильно. Но тут можно дискутировать.

Мария Сушенцова
— А вот поделитесь своим управленческим опытом. Насколько я понимаю, в вашем проекте по семейной истории «Своего рода» работает целая команда. Невозможно же каждый раз самому брать интервью или работать в архивах, это очень специфическая работа, требующая, наверное, специальной исторической подготовки. Какие принципы вы закладываете в организацию работы вашего коллектива, вашей команды, с одной стороны? С другой стороны, каких принципов вы придерживаетесь в работе с клиентами? Возможно, вы уже за годы практики выработали какие-то приоритеты, которых придерживаетесь, и есть второстепенные вещи, которыми где-то можно и пренебречь. Я имею в виду, что всегда есть что-то главное и есть второстепенное, чему-то уделяется больше внимания и является такой точкой перелома. То есть мы либо работаем вот так, либо не работаем никак, такие приоритеты. Как для вас это выглядит?

Сергий Попов
— Тут даже три вопроса в одном я уловил, да?

Мария Сушенцова
— Мне кажется, два вопроса: как внутри вы организуете процесс и вовне с внешними вашими и подрядчиками, и клиентами?

Сергий Попов
— Говоря про управленческий опыт, для проектов по родословной я занимаюсь вопросами стратегии, HR и коммуникации: мы определяем, куда идём и что делаем. Это работа с подрядчиками, с командой, которую мы привлекаем на разные направления. Надо отметить, что хорошая работа с семейным наследием предполагает работу команда, потому что сделать родословную это не значит узнать фамилию, имя, отчество, как жили предки, сделал отчёт и всё хорошо. Это же системная работа: кто-то должен проводить интервью, кто-то — работать в архивах, кто-то должен облагородить кладбище, мы привлекаем на задачу отдельно. Реализовать что-то, связанное с благотворительностью — это тоже отдельная история, может быть, о ней поговорим. И можно, конечно, попробовать поискать человека универсального, но если хочется, чтобы было сделано качественно, нужно на каждую историю пробовать искать своего подрядчика, это требует отдельного включения. К тому же часто возникает необходимость взаимодействовать с родственниками, с людьми общаться. При этом многие генеалоги — интроверты. Им сложнее даётся коммуникация, легче — усидчивая рутинная работа. А сбор информации от живых людей требует, наоборот, коммуникации, умения быть открытым, располагать к себе, входить в доверие с искренними побуждениями, пытаться информацию какую-то получить, что-то узнать. И это немножко другой тип личности и настрой, тоже требует какого-то своего подхода. И также взаимодействие, если возникает в этом необходимость, с госорганами, с какими-то иными организациями, в зависимости от задач. Соответственно, под хороший проект важно собрать команду и посмотреть, кто на что и для чего готов. Специфика у меня в том, что мы в основном привлекаем подрядчиков. У нас есть партнёры, а под какие-то короткие задачи людей находим уже на местах. В этом смысле мне в некоторой степени труднее выражать какие-то мысли относительно того, как, если бы я был предпринимателем, у меня был бы какой-то свой штат людей, и вы меня спросили бы, как я с ними работаю, как о них забочусь и прочее. Здесь чуть другая история, потому что люди самостоятельные, они фрилансеры во многом, мы на каких-то условиях договариваемся. Но для меня всегда важно видеть человека и что за ним стоит. Во-первых, какие ценности он несёт, почему он этим занимается. И вопрос, над которым я рассуждаю: бывает, что мы берём человека на длительный проект, он не приходит к нам в компанию и не обеспечен какими-то социальными гарантиями в плане больничного и так далее, то есть мы договорились, что-то пошло не так, мы расстались, у нас простые отношения. Но я понимаю, что когда мы человека берём в какую-то долгую историю, у нас возникают обязательства по отношению к нему, он включается в проект, он рассчитывает на нас. И мы не можем строго, сухо, в рамках закона сказать: нас не интересует, заболел ты или что-то у тебя случилось. Нужно думать и пробовать, как ему эту поддержку обеспечивать. И в этом плане много различных мыслей, это зависит от заказчика, который эту тему инициирует, и требует какого-то отдельного осмысления. Отвечая на вопрос про то, как я воспринимаю заказчика: я стараюсь лично эту историю осмысливать. Мне в своё время очень понравился подход актёра Дэниела Дэй-Льюиса, это единственный актёр, который имеет три премии «Оскар». Он брал роли очень выборочно, старался максимально вживаться в роль и не выходить из неё даже за кадром, делал большие перерывы между ролями и практически не давал интервью, чтобы его не ассоциировали с тем героем, которого он играет. Может быть, вы видели его в фильмах «Банды Нью-Йорка», «Нефть», «Моя левая нога». В общем, очень интересный актёр и то, как он подходит к своему ремеслу. Он даже уходил несколько раз из профессии, уговаривали его вернуться, чтобы сыграть. То есть это полное погружение, полная отдача, искреннее включение в роль. Так вот, включаясь в какой-то проект, для меня важно попробовать подойти к нему, как будто я занимаюсь родословной своей семьи. То есть если заказчик старше меня возрастом, я его воспринимаю как папу, который обращается ко мне как к сыну и просит изучать свою родословную. Если есть дети, я воспринимаю себя как брата и думаю, как бы я делал свою историю семьи. Не все, на самом деле, приветствуют такой подход. Я, как человек очень переживательный, иногда сталкиваюсь с моментами, когда я в таком искреннем включении, погружении, стараясь приоткрыть душу, не всегда встречаю понимание, зачем это надо. Я заказчик, вы исполнитель — сделайте эту работу и нужно никаких лирических моментов. Это тоже отдельная тема для разговора. Но для меня важно подойти к теме искренне. И второй момент, и он неотделим, — это рассмотрение родословной через призму христианского мировоззрения. То есть я подхожу как христианин, соприкасаясь с изучением жизни предков, потому что этот процесс, он такой духовный. То есть я вижу, что вот был такой человек, он умер, и где-то, может, попробую его помянуть, подать записочку о упокоении, молитвенно воздохнуть, понимая, что он не умер, телом он на кладбище, а душой он там, и какая его участь? В общем, стараюсь действовать в этом процессе как христианин и, соответственно, воспринимать человека, какую-то его боль, его радость, где-то чем-то помочь.

Мария Сушенцова
— Интересно, что в вашей работе, получается, вы как бы невидимым образом общаетесь с огромным количеством людей уже усопших, то есть входите в эту семейную систему, где, наверное, большинство участников этого процесса уже в мире ином. И возникает такое молитвенное христианское общение и желание что-то небольшое сделать, что в наших силах — помянуть, допустим, этих усопших людей. Это интересно, действительно. То есть в вашей деятельности много как видимых заказчиков, так ещё и их невидимых предтеч?

Сергий Попов
— Сто процентов.

Мария Сушенцова
— Сегодня у нас в разговоре неоднократно звучал термин «благотворительность», «благотворительные проекты». Я знаю, что вы также являетесь, помимо уже названного перечня, основателем Центра социально-культурных и благотворительных проектов Reditus. Не могли бы вы рассказать об этом направлении вашей деятельности? Что это из себя представляет, для чего нужно?

Сергий Попов
— Перейдя к этой теме, я чуть-чуть добавлю к той мысли, которую вы выразили. Генеалоги шутят в отношении себя, что «на том свете нам не будет скучно — у нас там много знакомых». Помню, я был в одной командировке, и там надо было переезжать с точки на точку. Я ездил между деревнями и постоянно вызывал такси. И я подъеду там к одному кладбищу, выйду там, что-то пофотографирую, потом мы едем в другое кладбище. Приезжала женщина-таксист одна и та же периодически. И она в очередной поездке так смотрит, смотрит на меня и говорит: «Я поняла, кто вы». Я говорю: «Кто?» Отвечает: «Вы уфолог, вы общаетесь с мёртвыми». На самом деле, в некотором смысле, такая работа позволяет прикоснуться к чему-то духовному, сакральному или даже приводит к пониманию, что смерти точно нет; что вот те, кто умерли, они на самом деле не умерли. Если вы поговорите с генеалогами светскими, которые нерелигиозные, однозначно большинство из них, если не все, расскажут кучу различных историй необычных, которые с ними происходили, и которые они пытаются по-разному осмыслить. Я даже стал делать подборочку, у меня сейчас историй двадцать накопилось, которые сродни чуду, фантастике, чему-то нереальному — о случайном совпадении, о каком-то необычном происшествии, о чём-то таком, что позволяет осмыслить это с христианской точки зрения, знать, что это, наверное, происходит потому-то или потому-то. Если же через призму веры к этому не подходить, то очень легко уйти в какую-нибудь эзотерику или в что-то такое сакральное, где есть опасность. Вот эти события, которые происходили со мной, меня побудили глубже задуматься о теме милостыни за усопшего. То есть когда мы соприкасаемся с усопшими, то задумываемся, что мы можем для них сделать. И, кстати, очень интересная мысль в плане благотворительности: какая категория больше всех нуждается в помощи? Мы можем сказать, что это дети или бездомные, которым мало кто помогает, или люди, которые чем-то болеют. На самом деле самая уязвимая и нуждающаяся в помощи категория — это мёртвые. Потому что, во-первых, мало кто задумывается о том, что им нужно помогать. Во-вторых, непонятно, зачем им помогать. Это странный вообще разговор на тему смерти для кого-то. Тут даже тема с хосписами, бывает, вызывает отторжение, хочется отдалиться, а здесь отдельная история. И мы здесь задаём вопрос: а что нам Церковь говорит об этом? И помимо того, что мы должны молиться за усопших, мы должны делать за них дела милостыни. Вопрос: как можем делать это дело милостыни? Помните, когда в детстве к нам бабушки подходили, давали конфетку и говорили: «Помяни того-то»? Или на похоронах что-то раздают. Бывает, что это делают в память, а бывает, что это некое доброделание, как милостыня за усопшего. Просто в деревнях люди бедные, поэтому возможности что-то делать такое большое или жертвовать нет, и самое простое, что может пожертвовать бабушка, — это испечь пирожки, принести какую-то еду, чем-то угостить. Но если раскрыть эту тему глубже, то это милостыня, некое доброделание за усопшего. И отсюда мы задаём вопрос: а если мы можем сделать что-то разовое за усопшего, можем ли мы сделать какую-то системную историю? Может быть, организовать какой-то проект благотворительный за усопшего? Не говоря уже о том, когда кто-то решил храм построить за усопшего или ещё что-то такое большое, как бы разовое. А регулярным может быть благотворительный проект. И в осмыслении этого, но имея некую предпосылку до, возник проект Reditus, который переводится с латинского как «возвращение». Он представляет из себя направление деятельности по реализации благотворительных социально-культурных проектов, которые построены на истории семьи. Он, опять же, вырос из некоторых моих историй, которые были в детстве связаны с желанием восстановить все разрушенные храмы, все заброшенные усадьбы и помочь всем, кому можно помочь на малых территориях и в деревнях. Допустим, когда я читал в протоколе допроса предков вопрос о том, почему ваши дети не ходят в школу, и дедушка говорит: «Им нечего надеть», меня эти истории про бедность детскую, ещё про что-то очень сильно цепляли. И, осмысливая это, возникло желание сделать какой-то благотворительный проект, чтобы он был как-то связан с историей семьи, с памятью о ней, и в частности, о тех предках, которых я упомянул. Какие-то личные моменты, связанные с историей семьи, с жизнью предков, их осмыслением, и те, которые пересекаются моментами личными из моей семьи, в узком смысле, они наложились одно на другое и захотелось как-то помогать больше, делать какие-то добрые дела, так родился Reditus.

Мария Сушенцова
— Сергий, вы сейчас упомянули, что ваш проект Reditus благотворительный по своей сути, но это милостыня или помощь людям живым, которая делается во имя усопших, ну или в память, как молитвенное воздыхание о них. Скажите, пожалуйста, на что непосредственно направлена ваша благотворительность? То есть кому из живых вы помогаете? Каким категориям или каким образом, способом?

Сергий Попов
— У нас нет какого-то такого стандартного формата, как это обычно работает в фондах: берём вот такую категорию, мы им помогаем, это реализуем. Я стараюсь в родословных проектах увидеть какую-то личную историю человека, который исследует свою семью, и увидеть, где та боль, которая для него важна. Если я читаю о каком-то бедном мальчике из деревни, у меня возникает слеза, меня это цепляет, я вспоминаю своё детство и понимаю, что хочу этому мальчику помочь. Кто-то понимает, что в этот храм ходили его предки, и он хочет этот храм восстановить. А вот здесь мемориал, заросший и заброшенный, или кладбище, где его дедушки похоронены, и он хочет его облагородить и установить там какие-то памятные знаки, что-то ещё сделать. Или, познакомившись с кем-то, попробовать кому-то помочь. Есть семьи, которые оказывают помощь родственникам. Когда мы, занимаясь родословной, выясняем, что у кого-то трудная ситуация, и он нуждается в помощи, заказчик, несмотря на оплату по проекту самому, и получая от меня информацию о проблемах этого человека, помогает в разных размерах, в зависимости от того, какая нужна помощь. Это тоже отдельная история, когда мы часто ищем, кому можно помочь или кому-то помогаем, не зная, что наши родственники, даже самые ближайшие, нуждаются в помощи. И эта помощь не всегда бывает материально необходима — бывает, что очень многие бабушки, тёти просто одиноки. Я один раз приехал, к сколько-то юродной сестре дедушки, наша семья не общалась, как у многих из нас, потому что у нас много троюродных, четвероюродных и у наших бабушек тоже; это, казалось бы, уже чужие люди. Когда я приехал к ней с целью получения какой-то информации, записи интервью, настолько она была рада моему визиту, поделилась своей болью, что внук к ней почти не приезжает, она одинока, боится, что может умереть, и никто её не узнает, будет лежать в квартире. Казалось бы, я человек, которого она видит первый раз, но вроде как родственник, в котором она видит черты общих предков, и настолько для неё эта встреча была радостной, счастливой, что я понимаю: какие-то мои, при возможности, кратковременные визиты могут быть в некотором смысле благотворительностью. Я занят, загружен, мне не хочется, зачем ехать? Но надо её навестить, надо шоколадочку дать, приветик какой-то отправить. Для них это важно. И, возвращаясь к мысли, которую начал: проект может быть разным в зависимости от того, что человек хочет сам, какой есть запрос, какая помощь. У меня, конечно, есть свои какие-то боли, свои особые зоны интересов, ключевой из которых — разрушенные храмы. Я до конца не знаю, как к этой теме приступить, но возникает ощущение, как будто Господь приводит в какие-то ситуации, в которых есть человек, есть семья, есть какая-то территория, и там есть разрушенные храмы. Они, конечно, везде есть, или, может быть, я так обращаю на это внимание. Но в последнее время всё больше у меня возникает мыслей относительно того, как можно помочь в восстановлении разрушенных храмов. Нужно отметить, что, когда я переехал в Москву из региона на первом курсе, одной из первых таких благотворительных инициатив или благотворительных моих мероприятий было то, что мы ездили с ребятами в Углич, в монастырь, расчищали там территорию и подвальную часть большого храма от мусора. Мне было тогда семнадцать лет, я только поступил, и для меня это было очень счастливым, радостным и вдохновляющим событием — связано с помощью храму, хотя восстановлением это, конечно, не назовёшь. Это маленькое такое прикосновение, но до сих пор оно меня не отпускает.

Мария Сушенцова
— У вас действительно благотворительность носит, в основном, как я поняла, адресный характер. И пока вы рассказывали, у меня возник такой образ благотворительной социальной сети, потому что вы каждый раз взаимодействуете с людьми в рамках их семейной генеалогии и не знаете, на кого вы выйдете, на каких получателей помощи или нуждающихся людей, или вот этих бабушек, которым нужно внимание. Здесь, мне кажется, это в полной мере благотворительность, потому что современному человеку занятому, ещё имеющему большую семью, пожертвовать своим временем и вниманием — это, на самом деле, самое сложное. Проще иногда материально помочь, чем прийти и вместо того, чтобы работе или семье уделить время, поговорить с совершенно незнакомым тебе человеком, выслушать его, проникнуться его болью, его радостью и так далее. Мне кажется, что это вообще самое сложное для нас, современных, вечно бегущих куда-то, озадаченных, озабоченных, на постоянной марафонской дорожке.

Сергий Попов
— Да, да. Позвольте, я расскажу одну из самых ярких историй, которая со мной произошла и которая подтверждает необходимость милостыни за усопшего. На фоне осмысления этой темы и важности делания какого-то добра за усопшего я открыл для себя ещё одну из веточек родословной, о которой ранее не знал. Я про прабабушку узнал новую и думал, как я могу за неё что-то сделать, какую-то милость? И пока пребывал в своих каких-то фантазиях, узнал, где она жила, мне приснился сон. Но я хочу отметить, что снам доверять нельзя и прошу не воспринимать это как возможность, когда вам снится кто-то из усопших, сну верить. Но со мной произошло следующее: я вижу, что сидит мой умерший дед сидит, который мне очень близок, я в некотором смысле очень переживаю за него, у меня особые отношения были с ним, он мне как отец. Я вижу, что он сидит, и при этом понимаю, что это сон. И понимаю, что одно неосторожное движение — я проснусь, и дед исчезнет. И я очень аккуратно спрашиваю деда: «Ты что, живой?» Он говорит: «Да». Я говорю: «А я хочу за бабушку сделать добрые дела, так за тебя надо?» И он такой говорит: «Да». Я просыпаюсь в каком-то абсолютном катарсисе, что вот, дед просит о помощи. Начинаю думать, как можно помочь, возникает куча разных мыслей. Меня это приводит к тому, что дед похоронен на кладбище в одной деревне, я пытаюсь вспомнить: а был ли в этой деревне храм? И понимаю, что не знаю об этом. Кладбище как будто современное, храма там не было. Я выяснил, что храм был в этой деревне, но неизвестно когда и где он точно находился. А возникла эта мысль на фоне того, что я небольшую милостыню сделал за дедушку, чтобы за него молились, и подумал что-то сделать такое, связанное с увековечиванием в этой деревне местонахождения храма, или с облагораживанием кладбища. В этой истории много было всего необычного и «случайного»: представьте, далеко от Москвы, за пятьсот километров, какая-то деревушка, и я всё думаю, был там храм или не был. И живу с этими мыслями неделю-две, размышляя, сколько за дедушку пожертвовать, в какой храм и прочее, пересиливаю свою скупость, в итоге сумму жертвую. А на следующий день происходит следующее: сижу в библиотеке, там такое коворкинг-пространство, и заходит парень, из Петербурга. Он зашёл, будучи проездом в Москве, ему что-то надо было в этой библиотеке. Мы там случайно знакомимся, начинаем разговаривать, я упоминаю, что я из Тамбовской области. Он говорит: «Ой, из Тамбова откуда? Инжавино знаешь?» Я говорю: «Инжавино знаю, я оттуда родом». Он говорит: «А Семёновку знаешь? У меня в Семёновке предки жили». Я говорю: «Семёновку знаю, у меня там дед похоронен». И он мне говорит: «А ты знаешь, где там был храм?» Это вот как, знаете, вы о чём-то думаете, и этой мыслью ни с кем не делитесь, она просто в вас. И тут кто-то появляется, который говорит: «Слушай, ну ты чего переживаешь, это вот так и вот так». Как это работает? И вот то же самое: думаю, где был храм, с этим живу, ни с кем не делясь, в себе это кручу, вдруг появляется человек, у которого предки с той деревни, и он спрашивает: «Знаешь, где там был храм?» Мы сидели за столом, я даже подскочил в тот момент. Говорю: «Я не знаю, где там был храм, но я об этом думаю последние две недели». Он говорит: «Храм был на кладбище. Я был там в прошлом году в экспедиции, разговаривал с бабушкой, которая видела, как он горел в какие-то годы, когда его сожгли». Я ему говорю: «Подожди, так там кладбище современное». Он говорит: «Нет, оно старое, там старые надгробия есть» — и показывает фотографию со старыми надгробиями. Меня это настолько поразило, что я прямо там зарыдал. Он сидит, не понимает, что происходит, я плачу. И настолько это было невероятно, что если, наверное, в тот самый момент мой дедушка усопший зашёл в комнату, я бы, наверное, уже не удивился ничему, настолько меня это удивило. Потом выяснилось: действительно, на этом месте был храм, он был разрушен. Там есть такой участок пустыря, который окашивается кем-то, кто помнит, что там этот храм был, и старые надгробия, заросшие и заброшенные. Мы сейчас сделали небольшой такой участок, огородили забором. Хочется с Божьей помощью там поставить крест поклонный, написать, что там был храм, и как-то это место сохранить. У нас есть фантастические мечты о том, чтобы там сделать часовню. Мысли начались с того, что это глупость и зачем это надо в плане того, что, может быть, в ней нет необходимости именно на кладбище: кто в ней будет служить, кто будет приходить? Но потом, рассуждая с батюшкой, мы стали приходить к выводу, что всё-таки она не была бы лишней, потому что, когда идёт дождь, можно там служить панихиду и прочее. Но пока это мечта. Базово хочется поставить крест поклонный, это место сохранить.

Мария Сушенцова
— Сергий, спасибо вам большое, что поделились этой историей. Мне кажется, это хороший итог нашей беседы, который показывает, что действительно все наши мёртвые — живые, на самом деле. И, возможно, они нуждаются в том, чтобы мы с ними пообщались, а, возможно, даже мы ещё больше нуждаемся в том, чтобы с ними пообщаться. И вот эта история удивительным образом показывает, как мир усопших и мир живых связаны между собой. Что действительно и молитва, и милостыня — это наше общение с ними, это плоть и кровь нашего общения, что всё это действительно живо, всё это происходит и нам стоит больше внимания в жизни этому уделять. Не отрезать себя вот этой гранью между жизнью и смертью от огромного сонма наших предков, которым мы небезразличны и которые нам в конечном счёте тоже небезразличны. Спасибо вам за этот разговор. Я напомню, что в гостях у нас был Сергий Попов — социальный предприниматель, эксперт по семейному наследию, основатель проекта «Своего рода». У микрофона была Мария Сушенцова. И это был цикл программ «Вера и дело», в рамках которого мы рассуждаем о христианских смыслах экономики и предпринимательства. Спасибо вам, дорогие слушатели, и ещё раз — нашему гостю.

Сергий Попов
— Спасибо большое за эфир, очень рад. Уважаемые радиослушатели, занимайтесь родословной, записывайте интервью со своими бабушками, дедушками, изучайте семейную историю.

Мария Сушенцова
— До свидания, всего доброго.