«Забавные истории со священнослужителями»

В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Кира Лаврентьева, Марина Борисова и Сергей Платонов, а также наш гость — писатель, настоятель храма в честь Тихвинской иконы Божией Матери в селе Иванове Владимирской области протоиерей Александр Дьяченко — поделились своими интересными, необычными и даже забавными историями из жизни священников.

Ведущие: Кира Лаврентьева, Сергей Платонов, Марина Борисова

---

К. Лаврентьева

— Программа «Светлые истории» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие зрители и слушатели. Для тех, кто не знает, эту программу можно не только слушать, но и смотреть на сайте https://radiovera.ru/ и в группе Радио ВЕРА ВКонтакте. Меня зовут Кира Лаврентьева. У микрофонов мои коллеги, Марина Борисова и Сергей Платонов. Здравствуйте, коллеги.

С. Платонов

— Здравствуйте.

М. Борисова

— Добрый вечер.

К. Лаврентьева

— И в студии у нас, конечно, любимый слушателями и зрителями «Светлых историй»...

М. Борисова

— И ведущими.

К. Лаврентьева

— И ведущими особенно, это даже говорить не надо. Священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. Отче, добро пожаловать.

Протоиерей Александр

— Здравствуйте.

К. Лаврентьева

— Тема у нас сегодня необычная и такая, может быть, даже непривычная для слушателей и зрителей: «Необычные, какие-то нештатные истории, связанные со священнослужителями», которые, может быть, заставили улыбнуться или оставили какой-то светлый след в душе. У меня всегда сразу истории с разными старцами вспоминаются или какие-то патериковые истории, когда старцы наставляли своих учеников так, что это было с одной стороны, вроде и забавно даже, а с другой стороны, носило очень глубокий смысл. Потому что все-таки все, что связано со священниками, это вопрос такой серьезный. Ничего просто так с ними не бывает. Благодать священства, одним словом. Отче, с какой историей вы сегодня к нам пришли?

Протоиерей Александр

— Ну я когда стал вспоминать, копаться, скажем так, в анналах своей памяти, за столько много лет этих историй оказалось не так мало на самом деле. И эти истории, они, знаете, какие-то такие вот и смешные, и забавные, и какие-то трогательные, и какие-то добрые. Просто получается так, что священник — это человек, который такой, знаете, в рясе, при кресте, — такой, как сказать, воплощение истории, воплощение какой-то традиции, и вдруг с этим человеком может случиться какая-то нештатная ситуация. Вот я сегодня хочу рассказать, вспомнить своего дорогого духовника, отца Максима, архимандрита лаврского. Когда-то он был келарем в нашей Лавре. Кстати говоря, один из если не самых первых, то первых насельников Лавры, человек, который жил в одной келье с будущим экзархом Белорусским, митрополитом Филаретом, который знал очень многих людей, которые стали выдающимися иерархами в уже новейшей истории нашей Церкви и, в общем-то, эти имена-то произносятся с благоговением, а они вот вместе послушание происходили там на какой-нибудь кухне, там что-то такое — то есть они были еще совсем молоды. И вот так получилось, что мой отец Максим это был, знаете, такой простец, и в то же время он был кандидат богословия. Видимо, в то время нужен был какой-то такой ценз уже такой, знаете, приподнять, что вот у нас хоть кто-то есть, потому что ну что, все было разгромлено. Все было разгромлено. Я вот вспоминаю, как в той же самой Латышской Церкви нашей Православной понадобились доктора и кандидаты богословия. И как в Свято-Тихоновском институте, где мы учились, одна матушка, монахиня, она говорит: «Батюшка», — тогда я уже был диаконом. «Батюшка, — говорит, — представляешь, я должна стать доктором богословия. А надо, иначе как-то не проходим там какую-то аттестацию». Вот этот батюшка, он, знаете, такой крестьянин. крестьянин такой, добрейшей души человек. И он очень величественный внешне. Такой мудрый, вот такой, со своей крестьянской такой сметкой. Помню, написал он кандидатскую работу. Он писал по наследию одного из богословов, у этого человека была двойная фамилия — ну, предположим, как Муравьев-Апостол. Вот человек писал кандидатскую, защитился и был уверен, что это два разных человека. То есть вот такой человек. И в то же время очень светлый. Вот Царство ему Небесное. Мне его не хватает, очень не хватает. Вспоминаю, как я уже стал священником. Я помню, как к нам в храм приехали люди и говорят: «Скажите, а вот здесь есть священник, который отчитывает?» Я думаю: «Кто же у нас может отчитывать? Думаю: «Ну, отец-то, отец архимандрит, точно наверняка отчитывает». Я, значит, посылаю, беру бумажечку, пишу там: «Батюшка, там вот на очитку». Проходит какое-то время, они возвращаются, несут мне другую бумажечку. Я открываю, там написано: «Сашка, — он меня называл „Сашка“. — Сашка, сам отчитывай». То есть вот такой человек был. И вот, представляете, он мне рассказывал такую историю. Он одно время был служащим священником в Переделкино — это при покойном патриархе Пимене. И батюшка мой был такой заядлый рыбак, он очень любил ловить рыбу. А Святейшему Пимену не нравилось, когда в этом прудике, в резиденции, куда специально запускали рыб, кто-то там занимается рыбной ловлей. Но он знал, что отец Максим ловит рыбу. И он ему строго-настрого запретил. Это мне батюшка рассказывает: «Ты знаешь, говорит, я дождался, Патриарх уехал. Я знаю, что его не будет. Я достаю свою удочку и туда. И я, значит, одну рыбку выловил, вторую рыбку выловил. И вдруг вот он, Святейший, идет. Что делать? Я, говорит, одну рыбину в этот в рукав рясы, другую рыбину в рукав рясы. А куда, говорит, я еще и спрячу, они же все на виду. Благо, что рукава эти большие. И вот я, говорит, иду под благословение-то, а у меня рукава — а рыбы-то большие, и мои рукава начинают танцевать, то есть это существует отдельно от меня. И вот Святейший смотрит, смотрит так укоризненно, говорит, головой качает. А я не знаю, куда мне, говорит, от стыда деваться. И вот эти рыбины танцующие, говорит, у меня в рукавах моей рясы, это я запомнил на всю свою жизнь». И вот мой батюшка — а он был, знаете, он был очень красивый. Он был рыжий-рыжий. Вот в юности он был рыжий. И огромная такая, знаете, коса такая собиралась, такая толстая, прямо девичья коса у него, буквально там до поясницы. И он у нас был в городе Покрове, он у нас был настоятелем. И я как-то задался целью такой, думаю: хотелось бы мне о нем написать что-нибудь. И вот начинаю расспрашивать у одного, второго, третьего: расскажите мне, что вы помните об отце Максиме. Он в 2002 году ушел из жизни. Что вы о нем помните? А я, знаете, даже держал в руках его диплом об окончании семинарии. Мне приносили фотографии, мне много чего, но что-то конкретно никто ничего не рассказывал и не передавал. Могли сказать так: «он мою маму отпевал» там, «он наших детей крестил», но не более того. И вот однажды звонок — звонит одна знакомая наша прихожанка, тоже в возрасте уже женщина. И говорит: «Батюшка, я тебе расскажу историю, которой я была сама свидетелем». А история, говорит, такова. Где-то, наверное, год 1988-й — вот такая еще грань, грань перехода Советского Союза уже на распавшийся, распавшийся Советский Союз. Одна, говорит, моя знакомая, которая с мужем прожила в браке 25 лет, решила, что нужно обязательно повенчаться. Вот обязательно повенчаться. Но когда 25 лет тому назад они расписывались, они оба были тоненькие, как тростинки. Прошло 25 лет, он так тростиночкой и остался, а она стала сам-три — вот такая, по сравнению со своим мужем. Ну, благо отношения поддерживались, хорошие отношения, вот такой они решили праздник. Готовились. Жена пошила красивое платье. Он ботиночки почистил, так, знаете, причесочку она сделала. Наш отец Максим облачился ради такого случая. У нас, не знаю, как они сейчас, существуют или нет, но я еще помню, у нас в Покровском храме были ризы чуть ли не XVIII века. Богатейшие такие ткани, знаете, очень такие. Ну, не чета сегодняшним, не чета сегодняшним.

М. Борисова

— Можно посочувствовать. Они же тяжеленные.

Протоиерей Александр

— Тяжеленные, да. Они тяжелее, но очень красивые. И вот батюшка ради такого случая облачается вот в эти древние ризы, архимандричья шапка. И он идет. А служил он очень красиво. Голос такой, знаете, такой роста соответствующего, борода такая у него. Ну очень колоритный был человек. И вот начинается венчание. А я вам хочу сказать, что венчание, на мой взгляд, это самое, ну, так вот, в скобочках, но все-таки опасное таинство. То есть почему опасное таинство? Потому что во время венчания, как ни странно, происходят случаи обмороков. Люди падают в обморок, лишаются чувств. Часто лишаются чувств невесты. Я помню, знаете, мне пришлось венчать одну пару, но он, благо, был большой такой, сильный мужчина, постарше своей избранницы, а она такая была маленькая, такая тщедушная — он ее держал на руках. Потому что она у него постоянно теряла сознание.

М. Борисова

— А это с чем связано?

Протоиерей Александр

— Я не знаю. Были случаи, когда падали свидетели. Казалось бы, да? Были случаи, когда падали присутствующие. Был случай, когда упал жених. Это было так необычно. Вот, представляете, человек падает, и я вижу подметки его ботинок. И у меня запечатлевается, вот я до сих пор эти вот подметки его ботинок. Хотя бывает такое, что вот я помню, во время крещения — женщину одну крестили, и когда вот я на нее дул, она тоже упала. Ну во время крещения это был только один-единственный раз. А вот во время венчания это буквально было такое даже, знаете, я говорю, как-то даже: «Поздравьте друг друга». Уже все закончилось. «Ппоцелуйте друг друга». Поворачиваются, целуют — и она падает в обморок. То есть вот такие случаи очень-очень нередки. Это я вам говорю, основываясь на собственном опыте, на опыте других священников.

К. Лаврентьева

— Напомним, что сегодня с нами священник Александр Дьяченко, настоятель Храма Тихвинской иконы Божией Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. У микрофонов Сергей Платонов, Марина Борисова, Кира Лаврентьева. Отче, мы вас как будто бы перебили.

Протоиерей Александр

— Да. И вот идет венчание. И вот то, о чем я вам рассказываю, вдруг случается с невестой. Вот эта женщина, большая женщина, уверенная в себе, начинает терять сознание. И она вот так вот плавно падает. Знаете, это как уходит назад, вот на спину. И человек хватается — хватается, чтобы не упасть. За что она может ухватиться? За мужа своего она может ухватиться. Но сам-три — это серьезно. Это уже такое, знаете, такое кинетическое ускорение принимается, и уже этот маленький человек, он ничем не может помочь своей супруге. И они падают вдвоем.

К. Лаврентьева

— Господи, помилуй.

Протоиерей Александр

— Батюшка!

К. Лаврентьева

— Ну это ж тоже не от духоты происходит, отец Александр. Какие-то очень серьезные вещи.

Протоиерей Александр

— Какая духота? В храме никого не было. Храм большой. А они падают. И тогда уже жених, желая хоть за что-то ухватиться, тем более батюшка протягивает ему свою руку, хватает за руку священника. И они все втроем оказываются на полу. Сперва вот эта женщина лежит, рядом с ней там ее муж, а сверху, вот в этих драгоценных ризах, лежит наш отец Максим. И говорит, внешне — мы, говорит, свидетели, кто присутствовал, внешне это было настолько вот непонятно, что произошло. Просто прошло время. И с одной стороны — это смешно, а с другой — как-то так необычно. А говорит, а все равно в душе такая какая-то теплота такая, что все может быть как-то, вот так оно может получиться. Потом все поднялись, отряхнулись, продолжили таинство и благополучно завершили, довели его до финала. Так что вот такие ситуации бывают.

К. Лаврентьева

— Накрыл их своими ризами.

Протоиерей Александр

— Накрыл их своими ризами, да, благословил их своими ризами.

К. Лаврентьева

— Да, вот такая история.

С. Платонов

— Кстати, про ризу. Вот в Елоховском соборе, Богоявленском соборе города Москвы, в ризнице сохранились облачения — тоже храм же не закрывался, и, соответственно, ризница в целости была. Я помню тоже, когда в определенные дни церковного года эти облачения доставали, и мы все в них облачались. И там вот я иподиаконствовал, и помню, что я вот вышел на солею, там со свечкой шел-шел-шел, в этот момент у меня раз — рукав отвалился, и два — рукав отвалился. Потому что настолько они ветхие и старые, что уже и пытались как-то их там скрепить скрепками там, как-то там пришить невозможно, уже просто рассыпалось.

Протоиерей Александр

— Уже музейные.

С. Платонов

— Уже да, на самом деле реставрировать нужно, и действительно в музей отдавать. Ну, лет 150 где-то.

Протоиерей Александр

— А вот Рогожская застава — там у старообрядцев, кстати говоря, великолепная подборка вот этих драгоценнейших риз. Драгоценнейших риз. Мы в свое время побывали там и немножко так прикоснулись ко всей к этой ризнице — ну это что-то такое вот, да. Особенно на любителей этих тканей и так далее, итальянских.

М. Борисова

— Потому что умели прятать.

Протоиерей Александр

— Ну да.

М. Борисова

— В отличие от государевой Церкви, которая считала себя вполне защищенной и прятать не умела.

Протоиерей Александр

— Да, к сожалению. К сожалению.

К. Лаврентьева

— Сережа.

С. Платонов

— Моя история.

К. Лаврентьева

— Да, твоя история.

С. Платонов

— У меня на самом деле очень много историй, которые связаны, конечно же, во время богослужений, там нельзя их назвать какими-то смешными, но они особенные, необычные. Каждая по-своему откликается у меня в душе. Но особенно, конечно же, много историй остается у нас вот в студенческие годы, когда мы жили в монастыре, в Троице-Сергиевой Лавре. И там разные, скажем, какие-то бытовые моменты или связанные тоже там с околоцерковной жизнью, там спевками на хоре и еще с чем-то. И вот несколько моментов, которые произошли не совсем со мной, но хотелось бы рассказать. Если позволите, все-таки расскажу историю следующую. Троице-Сергиева Лавра славится своими певческими традициями. И, как известно, регентом знаменитого мужского братского хора был архимандрит Матфей (Мормыль). Это, на самом деле, очень даже такая известная и харизматичная фигура, оставившая след вообще во всей русской музыке от середины XX века до нынешних времен. Да, в церковной музыке — этого духа, этой атмосферы, которая навсегда останется и со мной, так точно, и со многими, кто любит богослужения, тем более. Ну, в общем, он известен был своим крутым нравом — раз мы вспоминаем архимандритов сегодня, достаточно очень строгий, но при этом очень добрый в быту, очень, так скажем так, гостеприимный. Но когда дело касалось певческого процесса, процесса спевок особенно, то он, конечно, был очень грозным. И вот, бывало такое, что мог пойти в хор разбираться, мог там как-то эмоционально отреагировать на какого-то певца. Даже так немножко, может быть, даже...

К. Лаврентьева

— Воспитывать.

С. Платонов

— Воспитывать.

Протоиерей Александр

— Да, мне об этом рассказывали.

С. Платонов

— Да, при этом надо понимать, что стояли здоровые мужики, которые отслужили в армии, которым было лет по 30–35, в принципе, достаточно все зрелые и понятные. Ну как еще с ними по-другому общаться, да? Ну и вот рассказывают мне ребята из первых теноров. Вот, в общем, отец Матфей начинает идти. Вот хор поет, поет, идет репетиция. Он так смотрит на каждого, смотрит, слушает каждого, чтобы никто не ошибся. И в общем, начинает он с первых теноров — тут вроде все хорошо, он идет дальше. Вот уже вторые тенора, вот уже подходит к басам. подходит к басам, и вот там уже самые крайние баритона стоят. И вот уже один студент, его звали Вася Буш, он из Америки был, человек, приехавший к нам из-за рубежа. И в общем, он уже на басах не выдержал этого напряжения и падает в обморок. Ну, просто такой уже, естественно, никакого пения не происходит. Ну, это даже достаточно даже, его подняли там, привели в чувство, он более-менее так успокоился. Вот еще такой тоже момент интересный. Как говорил про певческие традиции, на службу под Успение, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, там есть особая традиция: исполнять стихиру по 50-м псалме перед Плащаницей, особого Киевского напева. И вот рассказывали ребята, которые очень много тренировались петь это трио. Оно несложное, но оно должно было спето и поется раз в год. А вот по-другому его нельзя спеть. Они так волновались, репетировали целый день, потом отец Матфей их слушал, потом туда, сюда. В общем, они настроились, как-то пережили вечерню, шестопсалмие, кафизмы, и вот уже полиелей, и нужно дожидаться, там уже немножко-немножко, и они должны будут выйти на середину храма и спеть вот это замечательное трио. Но настолько были вот ребята взволнованы, что, когда они увидели, что все, уже духовенство стоит на середине храма и происходит каждение, они, просто совершенно не ощущая себя, видимо, ни как на земле, ни как на небе, в каком-то таком своем мире, выходят просто на середину храма. Видимо, какая-то пауза возникла в богослужении. И они поют это трио. Поют, такие довольные, что все хорошо получилось, возвращаются уже. Вот спели, поклонились, никто ничего, вообще никаких эмоций, все вот как будто так должно быть. И они берут, вот так все закончили, идут аккуратненько на солею, идут. Отец Матфей их встречает и говорит: «Молодцы, все хорошо, отлично. Теперь то же самое после Евангелия на своем месте». Ну, они просто настолько были перевзволнованы, что только священники вышли на полиелей, видимо, спели «Хвалите имя Господне» — еще до Евангелия, до необходимых там прокимнов, просто спели эту стихиру. Все так подумали: «Ну, так надо». Никто не возразил. Но отец Матфей так сказал, вот этот самый момент, который запомнился: «Молодцы, хорошо. Теперь то же самое на своем месте». Ну вот такая вот небольшая история. Это вот как-то с такой с теплотой отзывается.

К. Лаврентьева

— Ну такая иллюстрация очень красочная, на самом деле.

С. Платонов

— Именно вот этой лаврской традиции, лаврского духа и отношения именно отношение к богослужению. Может показаться, что здесь какая-то вот история такая...

К. Лаврентьева

— Нет, ну такой сверхтрепет такой, да?

С. Платонов

— Но здесь вот действительно так готовились ребята просто. И все равно вот они, причем все втроем как бы раз — пришли, спели. Ну вот такая вот небольшая история. С отцом Матфеем очень много разных историй связано, конечно же. Он обладал феноменальной памятью, мог вспомнить — приходил к нему студент, допустим, ему было 17 лет, а его дедушка с отцом Матфеем пел в хоре там в каком-нибудь 59-м году или 60-м году, он вспоминал, как его зовут, имя, отчество, его папу, маму тоже по имени, отчеству, бабушек, дедушек. Абсолютно феноменальная была память у человека. И вот придет кто-то: «А ты вот внук того? — Да, того». И вот начинали они петь. И там тоже был такой особый прием, когда отец Матфей на прослушивании студентов, когда первоклассники к нему приходили, в спевочной, в колокольне, там стоял рояль, и вот он сидел, на нем играл, играл и как-то пытался распеть, понять, что из себя человек представляет. И вот поет там: «та-та-та, та-та-та», и там распевает вверх-вниз, определенные какие-то музыкальные аккорды пытается строить. И тут выходит один студент и говорит: «Я вот не умею петь, я не могу петь». А мы обязаны были все прийти на прослушивание, никаких, скажем так, поблажек нет. Должен ты ему вот спеть. И он такой там: «до-ми-до», там, например, там «до-соль-ми-до» там. И поет, поет, и никак, и звук никакой не извлекает. А фамилия у него была — Балабух. И вот он такой ему начинает говорить: «Ну давай. Раз не можешь, давай свою фамилию пой: «Ба-ла-бух» — «Ба-ла-бух». Потом отец Матфей говорит, такой: «Я-ду-рак». И он такой: «Я-ду-рак». Потом понимает, что он сказал про себя: «Я дурак». И такой: «Я-ду-рак!» И такой голос сразу...

К. Лаврентьева

— Прорвался.

Протоиерей Александр

— Разозлился, что ему нужно было себя как-то обозвать. И он такой: «Ну вот, есть же голос, молодец!». И определили его в баритоны.

К. Лаврентьева

— Огромное спасибо, Сережа, тебе за этот разговор. Какой-то он светлый, прекрасный, и все сразу окунулись в дух Троице-Сергиевой Лавры, вспомнили отца Матфея. Счастливый ты человек, что ты имел радость с ним взаимодействовать.

С. Платонов

— Я хочу тебе сказать то, что всем хочу сказать, похвастаться, можно сказать. Меня зовут Сергей, потому что меня отец Матфей назвал Сергеем.

К. Лаврентьева

— О, вот это да.

С. Платонов

— Это тоже была интересная история. Папа очень много ее всем рассказывает. 14 июня всегда в Академии был выпуск, выпускной день. И хор отца Матфея готовился петь концерт. В этот день — актовый день, там вручение дипломов, естественно, хор должен был что-то исполнить. И вот папа пришел утром на эту самую знаменитую спевочную, на репетицию, и говорит: «У меня сын родился». «Как назовешь?» — «Не знаю, как назовешь». И там была память Иустина Философа еще. Ну, есть в XIV веке память Иустина Философа. И как хор начал спорить. И отец Матфей мне эту историю рассказывал, когда уже был за несколько там недель до смерти. Эту историю мне уже воспроизвел, как это было, с его слов. И хор действительно начал выбирать мне имя. Начались даже конфликты. В итоге вмешался отец Матфей, тоже поучаствовал в обсуждении и сказал, что ну, лучше называй как — либо Иустин, либо Сергий.

М. Борисова

— Иустин. Серьезно.

С. Платонов

— Папа подумал, выбрал все-таки. Да, папа выбрал Сергий. Поэтому и следующих моих сестер Елизавета и Елена уже тоже отец Матфей называл. Он говорил: «Давай — Елизавета. Давай — Елена». Все это было связано с определенными какими-то моментами.

К. Лаврентьева

— Ничего себе.

М. Борисова

— Вот назвали бы Иустин — пришлось бы быть философом.

С. Платонов

— Да.

К. Лаврентьева

— Ну, а это не мешает делу.

С. Платонов

— По-разному бывает. Ну в честь преподобного Сергия Радонежского — это очень большая милость.

К. Лаврентьева

— Программа «Светлые истории» на Радио ВЕРА, дорогие слушатели. Сегодня в студии у нас священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. У микрофонов Сергей Платонов, Марина Борисова, Кира Лаврентьева. Мы очень скоро продолжим эту беседу. Пожалуйста, оставайтесь с нами.

К. Лаврентьева

— Программа «Светлые истории» на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие слушатели, напомню, что эту программу можно не только слушать, но и смотреть на сайте https://radiovera.ru/ и в группе Радио ВЕРА ВКонтакте. Сегодня свою истории рассказывает нам священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. Сергей Платонов, Марина Борисова, Кира Лаврентьева у микрофонов. Также Сергей сейчас нам рассказывал историю об отце Матфее (Мормыле) и об удивительном духе, который он создавал вокруг себя в хоре Троице-Сергиевой Лавры. И, конечно, легенды ходят о нем. Легенды, Сережа. Так что спасибо тебе большое, ты нас погрузил на 15 минут в эту атмосферу, в этот дух удивительный. А сейчас мы переходим к истории Марины. Тема, кстати говоря, у нас сегодня удивительная, и может быть, даже забавная — истории, связанные со священнослужителями. Но они такие у нас забавно-благоговейные. Потому что мы очень боимся вот эту вот грань перейти, которая сейчас подчас переходится, и все-таки уважение и пиетет по отношению к священнослужителям сохраняем и стараемся, чтобы дорогие слушатели, вы тоже это почувствовали. Марина, ваша история.

М. Борисова

— Ну, мне гораздо сложнее. Потому что, когда находишься внутри среды, естественно, всевозможные случаи у тебя множатся, ты изнутри все это наблюдаешь, и у тебя какая-то копилка такая пополняется. Когда ты находишься с другой стороны солеи, то тут уже как-то совершенно иное отношение и к священникам, и к тому, что с ними происходит. И случаи, которые, скажем, с алтарной части могут показаться забавными, со стороны храма такими не кажутся. Потому что, когда, скажем, трудно сравнивать, вы рассказываете удивительные атмосферные истории. Такое ощущение, что ты попадаешь в церковь, в церковную атмосферу, которая описана Лесковым, скажем, Буниным. Это вот что-то такое очень...

К. Лаврентьева

— Хрестоматийное.

М. Борисова

— Нет, не хрестоматийное. Очень симпатичное и располагающее к себе, но это такая традиция, вот осуществленная традиция. Ты в нее погружаешься, и это великолепно. А мне довелось попасть в церковь, когда там далеко не всегда и не во всех ситуациях эта традиция ощущалась. Очень много было ситуаций, когда человек попадал, вроде Господь его приводил к служению, но некому было, рядом не было людей, которые могли помочь ему в этом сане вырасти, обрести какой-то опыт, и ему приходилось этот опыт приобретать самому. Ну вот, исходя из того книжного багажа и того, что он успел своими глазами увидеть, но не в духовной школе, а, скажем, на как это, пересадочный пункт между университетом и священством. И вот то, что мне довелось наблюдать, я уже в этой студии не раз вспоминала этих дивных людей — все это происходило в далекие 80-е годы, в глубине Ивановской области, куда вот попал на первое свое место служения один наш очень хороший московский знакомый, который учился до этого в Московском университете, он защитил кандидатскую, историк. И все было, в общем, складывалось великолепно с точки зрения грядущей карьеры. Но на его пути встретилась удивительная женщина. То есть он с ней, по-видимому, познакомился в поисках материала к своим научным работам, но, так бывает, началось по делу, а потом переросло в такое очень глубокое духовное общение. Это была Надежда Александровна Павлович — поэтесса, член Союза писателей, но вошла она в память церковного народа совсем не этим. Она была той женщиной, которая спасла из тюрьмы Оптинского старца Нектария и последние годы была буквально его светским ангелом-хранителем. Потому что она тогда была молодой очень, и время такое, оно многих творческих людей привело вот к участию в новшествах революционных. И она, поскольку была девочкой гуманитарной, она очень активно участвовала в делах Наркомпроса, что очень приглянулось Крупской. И, короче говоря, получилось так, что ее знакомство с Крупской дало ей возможность использовать эту связь для того, чтобы спасти Оптинского старца Нектария.

К. Лаврентьева

— Да, я помню, вы рассказывали эту историю.

М. Борисова

— И так завязалась их духовная дружба с будущим отцом Алексеем. Но это были времена, когда на людей с таким образованием и с такой интенцией была великая потребность в Церкви. Но он категорически не хотел жениться, потому что у него там была какая-то личная драма, ну это было для него невозможно. И тогда время от времени шли на исключительный вариант: используя католическую практику, он получил священнический сан целибатом — то есть он дал обет безбрачия, не будучи монахом, поскольку он не принимал монашеских обетов. И все вот его знакомство, его вхождение в священническую жизнь, оно было вот такое немножечко экзотическое, и он был полон надежд, что первое место служения у него будет в Рижской пустыньке — это был такой монастырь, монастыри все были наперечет. И вот он так как-то внутренне настраивался на это. Но Господь судил иначе, и послали его служить в деревню Сербилово, в Ивановскую область — это не доезжая Иваново, в общем семь километров пешком от железной дороги, ну можно на попутке доехать. Попутка имеется в виду вот какая-нибудь колхозная трех... — как вот это, назывался тогда грузовик. Ну вот можно было, если повезет, по дороге кто-то мог подвезти. А так семь километров от железной дороги. Причем место удивительное — там был когда-то монастырь, очень давно разрушенный, но от монастыря сохранилось два храма. Один закрывали уже практически, когда отец Алексей там служил. Ну как закрывали при советской власти храмы, я думаю, многие представляют. То есть самое страшное, что могло случиться — это обретение статуса «охраняется государством». Тогда на храм вешали табличку: «Охраняется государством», и священник лишался возможности даже простой гвоздь там вбить, потому что нужно было на любую манипуляцию с храмом получать миллион согласований. А поскольку в этой деревне это просто физически невозможно, кончилось тем, что из стены выпал кирпич, церковь сочли аварийной, закрыли, и все. Вот стоял собор закрытый, и осталась одна небольшая церковь — зимняя, отапливаемая. Вот она была действующая, приходская церковь сельская. Ходило туда полтора человека из этой деревни и несколько людей там из соседних сел. Приехал он туда служить зимой, Великим постом. И, по-видимому, никто старосту не предупредил. Ключи у старосты. Пока нашли старосту, пока староста открыла храм — храм нетопленный. Значит, пока затопили печку. Ну что? Новоиспеченный настоятель начал служить литургию. И я думаю, что я имею право это говорить, потому что это его слова, это прямой его рассказ, вот этого московского кандидата исторических наук, выпускника МГУ. Он говорит, я вышел в холодный, пустой храм. Я, говорит, хотел благословить — благословлять некого, потому что там только вот староста за ящиком стоит. Ну это тем более никто не знал. Он приехал — там даже те несколько человек, которые ходили в церковь, просто были не в курсе. Вот я сел на солею, заплакал и поехал в Иваново отказываться. Но Господь судил иначе. И отец Алексей остался на приходе. И к нему, более того, прибился удивительный человек, которого мы все в таком дружеском кругу называли «отец Моисей». Отцом он никаким не был, но удивительный совершенно персонаж, который в советское время очень долго себя искал. Он сменил — потом мы попытались посчитать, где-то профессий тридцать. Кем он только не был. Он даже бортником был в течение одного сезона, он в лесу мед собирал. А сам он тоже историк по образованию, но колориту его фигуре придавало то, что он, что колоссальная редкость была в Советском Союзе, из верующей иудейской семьи. И когда он принял православие, отец его проклял. То есть вот до такой степени. А он искал вот своего места в этом мире и своего пути. И он его нашел в экскурсионном бюро. Потому что, когда он очередной раз пошел пробовать новую профессию, он пришел наниматься в экскурсионное бюро. Ему сказали: «Слушайте, вы так поздно пришли, вот все хорошие маршруты по Золотому кольцу уже разобрали. Остался только Козельск». Он говорит: «Во, это то, что мне нужно». И он возил удивительные экскурсии. Конечно, они были о Козельске, но в основном они были об Оптиной пустыни, об Оптинских старцах. И я первый раз вот в таком объеме услышала этот рассказ, когда все вот приехавшие к отцу Алексею в гости москвичи поехали вместе с ним в епархию, чтобы купить для лавки церковной свечки, иконки, там какие-то брошюрки. Вот они все уехали, а у нас было послушание: мне нужно было приготовить на всех обед, а Моисею нужно было просфоры испечь. Но поскольку отец Алексей его все время немножко смирял, а он такой вот человек эмоциональный, и когда начинал что-то рассказывать, это вообще было безумно интересно, но его невозможно было остановить. Поэтому отец Алексей все время его как-то так вот смирял. И тут все уехали. Я с кастрюльками, он с этой скалкой там, с тестом. И он начал мне рассказывать про Оптину. Никаких просфор, конечно, он не испек, потому что он не мог остановиться. Ему вот удалось, прорвался, фонтан, прорвался. Боже, как это было удивительно совершенно. Он мне даже продиктовал, у меня до сих пор хранится тетрадка школьная, в которой написано, как из Москвы кратчайшим путем добраться до Оптиной. Значит, надо сесть на первую калужскую электричку, которая до Калуги шла пять часов. Доезжаешь до Калуги, идешь на вокзал, автовокзал, где междугородние автобусы. Значит, берешь билет и едешь в Козельск. Как от Козельска — там начерчен план, как со станции в Козельске дойти до Оптиной. Это настолько потрясающее это отношение, это совершенно какой-то иной мир. Моисея обожали все. Моисея обожали бабушки из всех деревень вокруг. Они приносили ему домашнее варенье, соленые огурцы, вязаные носки. Они его опекали как любимого внука. Просто вот до такой степени он им пришелся. Он был удивительный человек, у которого были колоссальные, почти энциклопедические знания и детская абсолютно непосредственность. Рассказ о том, как он ну тоже вот...

С. Платонов

— Простите, а просфоры-то как там с ними? Не испек.

М. Борисова

— Ну потом испек, когда все вернулись. Куда ж деваться?

С. Платонов

— Служба состоялась.

М. Борисова

— Нет, служба, естественно, состоялась. Просто вдохновение, человек не мог прерваться. И когда его рукополагали — это вошло в анналы просто, рассказ, когда он от нервного такого возбуждения, от такого состояния растерянности, все закончилось, и служба закончилась, Царские врата закрыты. А он стоит на солее и не знает, не может понять, куда ему идти. И тогда он начал дергать Царские врата. Ему говорят: «Отец Моисей, ну вот...».

С. Платонов

— Северные двери, пожалуйста, да.

М. Борисова

— Он поворачивается с детскими открытыми глазами и говорит: «Ну, сказано: толцыте, и отворят вам». Причем это было не в шутку, это было не ерничество, это было внутреннее глубокое вот ощущение. Это то же самое, что, как мне рассказывали друзья, которым довелось учиться в семинарии. Один из них заходит в комнату к своему приятелю в соседнюю, а у того зимой висит лента для ловли мух. С лета еще висит, и она вся в мухах. И он ему говорит: «Ты геноцид этот убери уже». Тот ему отвечает: «Это не геноцид. Это память смертная».

К. Лаврентьева

— Программа «Светлые истории» на Радио ВЕРА. Сегодня свои светлые истории рассказывает священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. У микрофонов Марина Борисова, Сергей Платонов и Кира Лаврентьева. Да, про память смертную, конечно, очень мило. Да, Марина, вы завершили историю?

М. Борисова

— Да.

К. Лаврентьева

— Вот удивительная еще одна зарисовка про детскую веру взрослого, казалось бы, взрослого человека, который имеет абсолютно детское сердце. Да, отец Александр? Погрузила нас Марина действительно очень глубоко, подробно, и мы как-то увидели, увидели отца Моисея, так называемого.

М. Борисова

— Ну, теперь уже не...

К. Лаврентьева

— Да, уже не так называемого, а уже настоящего, да.

Протоиерей Александр

— Да, это очень интересно. Когда вот тоже Сергей вспоминал вот эти семинарские годы. Вспоминаются мне времена вот эти сорокоустов, которые мы проходили, каждый рукополагаемый, вновь рукополагаемый, там еще диакон, священник проходит сорокоусты. И мы все это проходили во Владимире, в Успенском соборе — огромный, старинный.

К. Лаврентьева

— Да-да-да.

Протоиерей Александр

— Один из первых каменных соборов у нас на Руси. Для меня он знаменателен тем, что именно там я принял крещение в 30 лет, потом там был рукоположен в священники, в диаконы последовательно, был возведен в протоиереи — то есть вот это все, все это много, конечно, забавных таких ситуаций, очень много. Но я хочу рассказать вам историю, такую вот очень интересную историю. Она где-то произошла, возможно, в 2001–2002 году, я точно сказать не берусь. Но где-то вот, наверное, ближе к этому времени. Короче, ситуация такова. Я еще помню, застал священников вот этой древней, древней-древней, вот этой вот такой еще, знаете, вот воспитание сразу послевоенное, которые воспитывались священниками еще дореволюционными. Они еще носили эту традицию. И они, знаете, как? Они были, с одной стороны, они были достаточно грубые. Так, знаете, вот они не искали каких-то обходных путей. Там вежливость как-то особенно отсутствовала. Говорили прямо, конкретно. Поэтому мы, вот уже наше поколение, хотя я сейчас уже, как мы говорили с Сергеем, уже отношусь к поколениям ископаемых, тогда дал определение. Да, это я сказал.

К. Лаврентьева

— Сергей не говорил.

С. Платонов

— Да мы шутили просто.

Протоиерей Александр

— Так вот. Да, мы пошутили просто, мы шутили. Все равно нам резало слух, и было немножко не по себе. Мы немножечко так боялись этих людей. И в то же время вот это вот, вот эта обстановка Успенского собора. А владыка Евлогий, Царствие ему Небесное, он рукополагал, рукополагал и рукополагал. Потому что открывались храмы...

К. Лаврентьева

— Время такое было.

Протоиерей Александр

— Да. И я вспоминаю, как мы проходили эту сорокоуст, и как был у нас один батюшка и он тоже должен был руководить нами. Там все служащие чередные священники, они все нами как-то руководили. И у него руководство было такое, знаете, он не то чтобы говорил: «Ты сделай так, сделай так». Он смотрел только и все смотрел: «Что он делает? Что он... что он делает?! Отцы, что он делает?!» Вот, знаете, я тоже вспоминаю все это дело. Все-таки Владимирский Успенский — это, я же говорил, что это такой выдающийся такой памятник, кроме всего прочего, исторический. И туда приезжало очень много больших, высокопоставленных людей. Они приезжали, и я уж не буду называть имена, но запросто мы видели и премьер-министров могли встретить там, и я вспоминаю еще министра иностранных дел, еще был Иванов, то вот таких людей мы вспоминаем, так очень все это в памяти остается. И, конечно, многие просто вот из деревень, ставшие священниками, с таким интересом смотрели на людей, которые приезжают: «Вот они, из телевизора... Вот они...» И вот приходит этот новый человек какой-то в сопровождении, ему там что-то показывают. А там через Царские врата смотрят с таким любопытством: «Ой, смотрите, кто приехал!». И нашего, значит, отца Василия, Царство ему Небесное... Какие были люди, слушайте, это просто вот россыпь. Вот мне вот повезло, вот эта вот россыпь такая замечательных таких наставников, педагогов, духовников. Он все время нас ругал и говорил так: «Что ты на него смотришь? Кто он такой? Он просто чиновник. А ты? Ты — священник Бога Всевышнего!

К. Лаврентьева

— Ну да, учил не различать лица и чины.

Протоиерей Александр

— Да. И он говорил так: «Вот его завтра снимут — и он просто пенсионер. А ты даже умрешь — ты все равно священник. Запомни. Гордись». То есть он нас воспитывал в этом отношении... И вот я уже уехал закончилось время мое сорокоуста, а те, кто остались после меня, рассказывали. Наступает большой-большой праздник, наш церковный праздник. И к этому празднику очень-очень большие высокопоставленные наши чиновники имеют традицию посещать храмы, присутствовать на службах. И ночные службы. Короче говоря, готовится Успенский собор встречать одного очень высокопоставленного человека. Готовится наш владыка. А там, знаете, как в Успенском соборе, там иконостас — вот древний исторический иконостас, он при государыне императрице Екатерине II был заменен на броккальный такой. Этот иконостас имеет особенность такую — полностью отрубать алтарь от всего остального храма. И если кто-то что-то говорит в алтаре, это совершенно не слышно снаружи. Там нужно иметь такие голосовые данные, чтоб докричаться. Вот я на себе это все испытал. Я думал, что я бас. А оказывается, я писклявый тенор, потому что по-другому было ну невозможно. И что вы думаете? Приезжают эти люди, идет служба. И вдруг — почему? как? — наверное, со времен Андрея Боголюбского этого не происходило, но в алтаре потух свет. И этот батюшка мне рассказывает: «И мы слышим: «Все на пол». И я, говорит, даже подумать не успел, как какие-то заботливые руки положили меня аккуратненько на ковер, и мы все легли. Да потому что очень большие люди. И, говорит, благо, что это произошло только в алтаре. Вы представляете, да? Если бы это произошло...

К. Лаврентьева

— Напугали бы людей, конечно.

Протоиерей Александр

— Да мало ли какие? Мало ли что произошло, какие происки, да? И вот, говорит, я лежу. Свет-то включили потом. И я лежу, говорит, нос к носу с отцом Василием. И отец Василий говорит: «Ну, для смирения полезно». Так что и такие ситуации были.

К. Лаврентьева

— Какая мудрость, да, отец Александр? Какая мудрость.

Протоиерей Александр

— Да, для смирения.

К. Лаврентьева

— С одной стороны, он священников молодых призывал сохранять свое священническое достоинство. А с другой стороны, где надо, там и смириться можно.

Протоиерей Александр

— Можно и смириться.

К. Лаврентьева

— Да. Спасибо большое за эту историю. У меня, на самом деле, не столько забавная, сколько очень трогательная такая история. Она не из-за меня трогательная, а из-за человека, о котором я буду рассказывать. В Нижегородской области, в Воротынском районе, был такой священник — говорю уже «был», потому что 14 июня его похоронили, не так давно. Священник, который с самого детства сбегал — у него очень трудное детство, и он сбегал в храм, голыми ножками бегал, простудил свои ножки, и всю жизнь они у него болели. Отец Сергий Тернов его зовут. Совершенно детской души человек, который перекатывался с ноги на ногу, когда шел в храм, потому что очень тяжело ему было ходить, и обратно. И дом, и храм была вся его жизнь. Но что удивительно, он был очень прост, служил динамично, потому что плохо себя чувствовал и раньше начинал службу, потому что был ранней пташкой. Тут уж кто пришел, тот пришел. Некоторые, конечно, граждане, которые любят поспать, они роптали, что он раньше начинает, но он зато очень душевно служил и очень любил Бога и Церковь. И что удивительно, вот он никогда, я не помню, чтобы он сказал какую-то, знаете, проповедь такую вот, пронзительную или на исповеди долго-долго с кем-то говорил. Вот не помню я за ним, что он устанавливал с людьми словесный контакт. Но у него был настолько душевный и сердечный подход к каждому человеку. Он ни с кем не разговаривал особенно. Ни с кем не разговаривал. Я только помню, как он шел. Там же просто жили мои родители, и живет сейчас мама. И я только помню, как он ходит из дома в храм, из храма в дом, и что-то кому-то освящать, отпевать. Вот, знаете, вот такая вот простая русская вера. Абсолютно бесхитростная, абсолютно без какого-либо вот такого вот наносного слоя. Хотя он тоже нужен, конечно. И проповеди нужны, и слово нужно. Но вот в данном случае образ такой. И вот он как ребенок всю жизнь служил. Просто служил. Просто, да не просто. И мама говорит, что на похоронах у него было столько людей — весь Воротынский район пришел. И каждый вспоминал, как вот он кому-то кого-то крестил, кого-то отпевал, кого-то венчал. Но не просто венчал, он знал подробности жизни каждого человека и о каждом переживал. А человек, прихожанин, он всегда знает, переживает за тебя искренне батюшка или нет. Помнит он тебя или нет. И вот он каждого помнит. И мама привела моих детей, как-то я их на каникулы ей отправила. Она говорит: «Вы помните Андрюшу с Алешей?» Он говорит: «И старшого помню. И среднего помню. Я всех вас помню». А нижегородцы, они же «окают» очень сильно. И вот он так «чаевничал» и «окал»: «Чай, пойдем, с тобой поговорим». Вот он такой, представляете? И ему всего 60 лет. И вот он сгорел, вот так ушел очень тихо. Но меня поразила, какая народная любовь. То есть все равно сердце-то православное, вот это вот христианское, его не обманешь. Всегда чувствуют люди, любит их батюшка или нет. И вот они ему своей вот этой детской ответной любовью отвечают. И, конечно, пока есть возможность, можно помянуть протоиерея Сергия новопреставленного.

С. Платонов

— Да, Царствие Небесное.

К. Лаврентьева

— Но вот такая вот тоже история. Забавного, может быть, в ней немного, хотя он был довольно интересный человек, но много чего-то такого трогательного, что тронуло очень мое сердце. И я помню, у меня старший ребенок был маленький, и четыре месяца ему было, в автокресле я его принесла в храм. И что-то я засуетилась, надо к причастию нести, он вынес Чашу. И я обнаружила, я беру кресло, чтоб его поднести к Чаше, и он не пристегнут и оттуда вываливается на пол. Все, забыла пристегнуть. И отец Сергий так меня возле Чаши еще отчитал, и я увидела, как он переживает за Андрюшу, то есть я увидела такое искреннее переживание. и он еще долго это потом вспоминал, когда я к нему приходила.

Протоиерей Александр

— Вы знаете, у нас одна мамочка так заволновалась, причащала ребенка, что упустила дитя. А я стоял с Чашей...

К. Лаврентьева

— Вылетел из рук.

Протоиерей Александр

— И он упал, этот ребенок. А у нас же каменные плиты...

К. Лаврентьева

— Ой, вообще...

Протоиерей Александр

— Вот я думал, что я в этот момент просто умру.

К. Лаврентьева

— Так и есть, так и есть.

Протоиерей Александр

— И вот настолько это было, я представляю, что... Кстати говоря, вот насчет памяти. Очень интересно. Человек может несколько лет отсутствовать в церкви, потом приходит на исповедь — и ты его вспоминаешь по его исповеди.

К. Лаврентьева

— О!

Протоиерей Александр

— Он уже это говорил несколько лет назад. Как ты это вспоминаешь? Я не знаю, но ты вспоминаешь.

К. Лаврентьева

— Потому что Господь открывает как будто.

Протоиерей Александр

— Не знаю.

К. Лаврентьева

— Да, вот такое вот отеческое отношение, конечно, пастырей к своей пастве, оно очень ценно. Очень ценно.

С. Платонов

— Вот, кстати, вот ваша история про тех отцов, которые были, воспитывались еще до революции. Вот все читали книгу, наверное, знают, «Русь уходящая» митрополита Питирима (Нечаева).

К. Лаврентьева

— Да.

С. Платонов

— И там же был такой эпизод. Ну и книга называется «Русь уходящая». Там вот откуда название этой книги пошло, может быть, помните. На какую-то выставку или на какое-то общественное мероприятие светское пришли священники. И советское время было, и кто-то из молодежи так вот небрежно бросил: «Вот она, Русь уходящая». Они так — и, видимо, это было в гардеробе, надевали пальто, одежду верхнюю. И когда уже уходили, так повернулись обратно: «Мы еще вернемся». Вот, так что...

К. Лаврентьева

— Так что не уходящие никуда. Да, «Светлые истории» на Радио ВЕРА, дорогие слушатели. Сегодня их рассказывали вам священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божией Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области, Сергей Платонов, Марина Борисова, Кира Лаврентьева. Мы прощаемся с вами, дорогие наши слушатели и зрители. Будьте на волнах Радио ВЕРА. Всего вам доброго и до свидания.

М. Борисова

— До свидания.

С. Платонов

— До свидания.

Протоиерей Александр

— С Богом.

---

Все выпуски программы Светлые истории

• «Евангельский поступок»
• «От богатства внешнего — к внутреннему»
• «Приход в Православие из другой веры». Прот. Александр Дьяченко