«Георгий Чистяков: ученый и священник». Петр Чистяков - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Георгий Чистяков: ученый и священник». Петр Чистяков

(14.07.2026)

Георгий Чистяков: ученый и священник (14.07.2026)
Поделиться Поделиться
Пётр Чистяков в студии Радио ВЕРА

В этом выпуске мы представили слушателям книгу «История античности. Работы разных лет» о. Георгия Чистякова — священника, правозащитника, историка и филолога. В книге собраны ранее не публиковавшиеся труды автора, а также его переписка со старшим коллегой — известным ученым Аристидом Доватуром.

У нас в студии был сын о. Георгия, Петр Чистяков, доцент Института истории религий и духовной культуры РГГУ и Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Мы поговорили о научной работе священника Георгия Чистякова, его пути к вере и о людях, которые влияли на его пути в науке и в Церкви.

Этой беседой мы продолжаем цикл программ, в которых говорим о нескольких книжных новинках первой половины 2026 года.

Первая беседа с Алексеем Бегловым была посвящена книге «Судьбы сестер и священнослужителей московского Ивановского монастыря. По материалам следственных дел 1930–1941 гг.» (эфир 13.07.2026)

Ведущий: Алексей Пичугин


Алексей Пичугин

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Друзья, здравствуйте, меня зовут Алексей Пичугин, я рад вас приветствовать. Я напомню, что на этой неделе мы говорим о разных книгах, новинках, которые недавно совсем вышли из издательств, из типографий. Накануне мы представляли очень интересное издание, посвященное истории Ивановского монастыря, вернее, истории насельниц, священнослужителей Ивановского московского женского монастыря, уже после закрытия самой обители в 1930-е годы.

Сегодня мы продолжаем разговор о книгах и вообще переносимся в другое время. Переносимся мы в очень-очень давнее прошлое и при этом делаем шаг вперёд от Ивановского монастыря на несколько десятилетий. Сегодня мы будем говорить о книге, которая совсем недавно вышла и была представлена.

Книга называется «Георгий Чистяков: История античности. Работы разных лет».

Это новые, никогда ранее, преимущественно, не публиковавшиеся работы отца Георгия Чистякова, которого мы знаем прекрасно как священника, у нас о нём было несколько программ, и я считаю отца Георгия очень видным и значимым гуманистом XX, начала XXI века, к тому же, 19 лет как его нет с нами здесь, на земле, и много, большинство, наверное, слушателей наших, которые отца Георгия знают, знают его именно как священника. Тех, кто его знает как учёного, гораздо меньше, но интересно, что кто-то его наоборот знает как учёного, как филолога в первую очередь, как историка, как лингвиста, человека невероятного академического масштаба гуманитарных знаний. И сегодня у нас в этой студии Пётр Чистяков — сын отца Георгия, Петра тоже наши постоянные слушатели, думаю, прекрасно знают, он часто бывает в наших программах. Пётр кандидат исторических наук, доцент Российского Государственного Гуманитарного Университета, доцент Свято-Тихоновского Университета, добрый вечер!

Пётр Чистяков

— Добрый вечер!

Алексей Пичугин

— Пётр сегодня будет представлять новую книгу отца Георгия, я думаю, что, помимо книги, мы опять обратимся и к личности отца Георгия, поговорим об этих гранях учёного, священника, гуманиста, человека абсолютно разностороннего, и с чего бы начать, даже не знаю, наверное, всё-таки с того, что со времени ухода отца Георгия прошло 19 лет, но книги продолжают выходить, а что это за книга, почему это ранее никогда не публиковавшиеся работы: они в столе лежали, Вы их случайно нашли, как это произошло всё?

Пётр Чистяков

— Эти работы никогда не публиковались при жизни отца, за исключением статей в «Вестнике древней истории», некоторые мы нашли совсем недавно. Когда отец умер, мы задумались, что необходимо в память о нём издать его труды, причём не только те книги, которые многим известны, которые он выпустил ещё в 1990-е годы, но и его научные работы.

Это известно либо близким друзьям отца, либо профессионалам, которые занимаются историей античности и классической филологией. Отец сразу после окончания школы в 1970 году поступил на исторический факультет Московского Государственного Университета и, заинтересовавшись историей Древнего мира, он специализировался по этой кафедре; закончил в 1975 году, и следующие лет 15 его жизни были непосредственно связаны с классической филологией, потому что он преподавал в инъзе латынь, и очень многие сегодня его вспоминают именно как многолетнего преподавателя инъяза. Мне часто доводится слышать очень тёплые отзывы о нём как о замечательном преподавателе, как о человеке, блестяще знавшем латынь и очень любившем латынь.

Нам очень хотелось издать научные работы тех лет: дипломную работу, посвященную Фукидиду — источниковедческая работа, она посвящена источникам Фукидида. Когда отец закончил университет и стал преподавать в инъязе, в аспирантуру на истфаке он поступал, но его не взяли по ряду причин, это отдельная история, его очень не хотели брать в эту аспирантуру, но, работая в инъязе, он продолжил научную работу.

Он защитился в Институте Всеобщей Истории уже в 1984 году, почти через 10 лет после окончания университета. Его кандидатская диссертация посвящена «Описанию Эллады» Павсания — тоже блестящая источниковедческая работа, и в эти годы отец очень много консультировался с замечательным, наверное, без преувеличения, можно сказать, великим филологом-классиком Аристидом Ивановичем Доватуром.

Алексей Пичугин

— А расскажите немного о нём, подавляющему большинству наших слушателей это имя ни о чём не скажет, потому что всё-таки это такой сугубо научный мир.

Пётр Чистяков

— Это замечательный филолог-классик, очень крупный специалист и человек, заставший дореволюционную эпоху, потому что родился он в самом конце XIX века.

Как и многие его современники, он прошёл через лагеря, у него был тяжёлый лагерный опыт. Его в «Архипелаге» упоминает Солженицын и не только упоминает — Доватур был одним из его информантов, наверное, многие помнят, что в самом начале «Архипелага ГУЛАГа» есть ссылка на живые свидетельства более чем 200 свидетелей, чьи имена Александр Исаевич не мог раскрыть даже в самиздатовских публикациях советского времени, чтобы им не навредить. Доватур был одним из них. Когда он вернулся из лагеря, сначала жил под Петербургом, в Луге, потом ему удалось перебраться в северную столицу, он стал преподавать, он много лет преподавал в университете на кафедре классической филологии, он работал в Санкт-Петербургском Институте Истории, и там сейчас хранится его архив.

Уникальность подхода Доватура заключалась в том, что он очень серьёзно, очень глубоко занимался античными текстами, он занимался конкретикой, он ярчайший представитель Петербургской школы в классической филологии. Дело в том, что это очень давний спор между Москвой и Петербургом, и сам Доватур, услышав от отца ещё в 70-е годы рассказ об одном московском научном мероприятии, об одном «круглом столе», где были разные интересные, яркие доклады, и Аверинцев выступал, и разные другие замечательные люди, Доватур поморщился и сказал, что это всё чисто по-московски, это в стиле Владимира Соловьёва, у нас это было бы невозможно. Дело в том, что Доватур и многие его коллеги, единомышленники, очень не любили этот «московский», как они его обозначали, подход.

Им представлялось, что «московский» подход — это рассуждения об очень широком контексте, это всякие глобальные гипотезы, глобальные теории, это что-то на грани истории и философии, это как будто объясняет всё на свете, но за этим не стоит никакой конкретики. А Доватур относился к учёным, которые занимаются конкретикой, которые занимаются строго источниками, например, он подготовил вместе с несколькими своими коллегами замечательный том «Корпус Боспорских надписей» — это полное собрание всех текстов, найденных на территории Боспорского царства, разные стелы, эпитафии, различные другие надписи. Всё это собрано, расшифровано, потому что все они дошли до нас с какими-то повреждениями, какая-то часть текста утрачена, процентов 80 этой надписи заключено в квадратные скобки, а на памятнике этого нет, это реконструировано, но вот как удалось реконструировать? Благодаря глубочайшим знаниям.

Этой зимой, будучи в Нижнем Новгороде, я посетил замечательную выставку в Нижегородском Кремле, где как раз были представлены разные античные предметы, найденные в Северном Причерноморье, и несколько надписей с расшифровками. Вернувшись домой, я нашёл эти надписи в этом замечательном «Корпусе Боспорских надписей». Доватур был именно таким специалистом, он был сторонником глубокого, вдумчивого чтения текста источника. Как-то он сказал отцу: «Запомните, Жоржик, (как он его ласково называл), что самое страшное — это вычитать из текста то, чего там на самом деле нет».

Алексей Пичугин

— У меня как раз перед глазами текст, открытый на той странице, которую Вы цитируете. Это о заседании, посвященном платоновскому юбилею, с докладами Кисейди, Лосева, Рожанского, Аверинцева: " У нас это было бы невозможно, это все чисто по-московски, это продолжение Владимира Соловьева«. Я понимаю, почему мы меньше знаем о Доватуре, возможно, потому, что здесь, в Москве, или в истории мы больше говорим о Лосеве, об Аверинцеве. А где познакомились Ваш папа и Доватур?

Пётр Чистяков

— Вот, к сожалению, нам не удалось понять, как они познакомились. Мы знаем, когда это произошло — они познакомились в сентябре 1972 года. Это стало известно из первого письма отца к Доватуру об их разговоре, который, скорее всего, состоялся в Петербурге, поскольку Доватур в Москву ездить очень не любил и делал это только в случае крайней необходимости.

В ответ на мой вопрос Елена Георгиевна Рабинович, крупный специалист по истории античности и классической филологии и ученица Аристида Ивановича, сказала, что она не знает, как состоялось это знакомство, хотя она всегда знала, что отец у Доватура учился и что, по её мнению, не стоит задаваться этим вопросом, потому что круг филологов-классиков в те годы был очень узким, все друг друга знали, и было в порядке вещей, что толковый студент может получить телефон заслуженного профессора, ему позвонить, попросить о консультации. В общем, в самом факте знакомства, как она объяснила, нет ничего удивительного. И я всю жизнь, буквально с детства, знал и от отца, и от других моих родственников, что отец учился у Доватура, что он ездил в Питер с ним консультироваться, но я всегда воспринимал это как что-то само собой разумеющееся.

Потом оказалось, что да, в Москве таких специалистов не было, потому что в Москве никто не занимался античным источниковедением, и в Москве были либо люди действительно замечательные, как Алексей Федорович Лосев или Сергей Сергеевич Аверинцев, но занимающиеся очень широким кругом вопросов и действительно любители больших глобальных теорий либо разные марксисты, с которыми общаться...

Алексей Пичугин

— Это уже само собой разумеется, что Москва — это столица, и в столичной науке того времени представители идеологического направления в любой отрасли тоже были заметны.

Смотрите, как интересно получается. Ваш папа общался с Доватуром. Я так понимаю, Доватур был для него очень большим, серьёзным авторитетом научным, при этом у Доватура было достаточно пренебрежительное отношение к Лосеву, к Аверинцеву, судя по этим репликам. И для научного мира, тоже надо понимать, что это нормально.

Там не всегда научное проецировалось на личное, хотя чаще всего проецировалось, но ни в коем случае мы не умаляем значение ни Доватура, ни Аверинцева, ни Лосева, тем более что про всех них мы достаточно много, особенно про Лосева и Аверинцева, говорим в наших программах. Но интересно, что впоследствии Сергея Сергеевича Аверинцева, ваш папа, они уже не только в научных пересекались интересах, но ещё и сугубо церковных, потому что Аверинцев был близок к Косминскому приходу, где служил Ваш папа, и там память о нём до сих пор очень и очень жива.

Пётр Чистяков

— Да, безусловно, и с Алексеем Фёдоровичем отец был хорошо знаком, и был на его похоронах, он описывает это в дневнике, фрагменты из которого мы тоже относительно недавно опубликовали, но действительно, это научные споры, это же не какие-то непримиримые противники, это не какие-то разные стороны баррикад для научного мира. Вот такая полемика абсолютно нормальна, абсолютно естественна.

Алексей Пичугин

— А я хотя и говорю, что это не обязательно пересекается и переходит в личное, но сам про себя думаю, что чаще всего я знаю такие примеры, где расхождение у людей на научной почве в связи с разной оптикой чаще всего перерастает в огромное количество личных претензий друг к другу, может быть, так было не всегда. Здесь я вижу, Доватур был совершенно нерелигиозным человеком, насколько я понимаю, или нет?

Пётр Чистяков

— Он был человеком нерелигиозным, но, безусловно, верующим, и его ученики вспоминают, что, когда он умер, его отпевали, и это была его воля, он просил, чтобы его отпевали.

Алексей Пичугин

— Может быть, тогда я ошибаюсь, потому что я хотел вывести на то, что Доватур был сугубо нерелигиозным, рациональным человеком, и для него Лосев — я не знаю, насколько монашество Лосева было известно его окружению, наверное, нет. Я так понимаю, что абсолютно неизвестно. Но всё равно взгляды Лосева читались всегда, взгляды Аверинцева, ещё не крещённого, но уже читавшего лекции о христианстве в Московском университете — это всё было известно. И тут взгляд был, наверное, подкреплённый их работами, что наука рациональна, не предполагает различных допущений, которые делают люди, которые, как бы мы сейчас сказали, занимались теологией.

Пётр Чистяков

— Безусловно, наука рациональна, но, насколько я понимаю, Доватур не обвинял ни Лосева, ни Аверинцева в том, что они теологи, это был именно чисто научный спор.

И, к слову, к вопросу о церковной истории, очень интересно, что Аристид Иванович дружил много лет с другим замечательным филологом-классиком Дмитрием Павловичем Каллистовым. Он упоминается в переписке с отцом, в одном из ранних писем Доватур пишет, что вот он в больнице и будет выпущен оттуда не ранее такого-то времени, но, к сожалению, он оттуда не вышел, он скончался вскоре. А Дмитрий Павлович был сыном архиерея. Вот тоже интересный штрих.

Алексей Пичугин

— А кто был его отец?

Пётр Чистяков

— Епископ Иоасаф (Каллистов). Он был в 1920-е годы в разное время и на Коломенской кафедре, и на Крутицкой.

Алексей Пичугин

— Сейчас это уже Крутицкая, Коломенская, да.

Пётр Чистяков

— А тогда это были разные кафедры, разные титулы. Собственно, протоиерей, изначально отец Павел Каллистов, но потом овдовел и постригся в монахи и впоследствии стал епископом Иоасафом. Это тоже интересный вопрос, ответ на который я не знаю — про личную религиозность Дмитрия Павловича Каллистова.

Алексей Пичугин

— А как складывалась научная карьера будущего отца Георгия? Мы, обсуждая его в разные годы, всё больше говорили про его служение, про его служение в больнице, про его лекции, уже как про отца Георгия, но всё-таки этому предшествовало... он был рукоположен в 1992 году, если не ошибаюсь, а, соответственно, этому предшествовали 20 лет научной работы, и вот как она складывалась? Тем более, раз мы сегодня говорим о его книге ранее неизданных научных работ.

Пётр Чистяков

— Вот об этом замечательно свидетельствует переписка отца с Доватуром, которую мы недавно нашли и которая как раз представлена в этом томе, она дана в приложении и снабжена большим комментарием, над которым мы работали в течение прошлого лета. Наверное, логично рассказать об этой переписке, и тогда станет понятно про отцовскую научную карьеру, про отцовские научные труды.

Дело в том, что о переписке мы ничего не знали, и вскоре после смерти отца, задумавшись про издание его научных работ, мы стали готовить это издание, и ровно 10 лет тому назад, даже чуть больше, в 2015 году мы выпустили первый вариант вот этого тома, который мы сейчас обсуждаем, он назывался «Труды по античной истории», там была и дипломная работа, и диссертация, и статьи, и переводы античных авторов, а вот совсем недавно, буквально чуть больше года тому назад, прошлой весной, я совершенно случайно узнал, что в архиве Аристида Ивановича Доватура хранится много писем к нему от разных его знакомых, а в том числе там есть 40 писем Георгия Петровича Чистякова.

Алексей Пичугин

— То есть это не в вашем архиве было, а в его архиве?

Пётр Чистяков

— Это в его архиве.

Алексей Пичугин

— У него же не было детей, насколько я понимаю, и женат не был никогда.

Пётр Чистяков

— Да, он не был женат, он одинок, и его родственники после его смерти отдали его архив на хранение в архив Санкт-Петербургского Института Истории, и когда мы нашли эти письма замечательные, действительно очень интересные, стало понятно, что необходимо найти ответы Аристида Ивановича, и они нашлись в нашем домашнем архиве. Я говорю «нашлись», потому что архив обширен и, к сожалению, не упорядочен, хранится в разных местах, и достаточно много времени и сил пришлось потратить, чтобы эти письма наконец отыскать. И стало понятно, что это необходимо публиковать, потому что это действительно интереснейшая переписка двух учёных: опытного, маститого профессора и начинающего талантливого учёного, и эта переписка по-настоящему погружает нас в ту эпоху, это период с 1972 по 1980 год, она погружает в эпоху, она погружает в контекст, и в то же время узнаёшь об отцовской научной жизни тех лет.

Закончив университет и начав преподавать латынь в ИнЯзе, в институте иностранных языков, отец науку не бросил, он думал о диссертации, активно консультировался по этому поводу с Доватуром и в конце концов занялся Павсанием, но к этой теме он пришёл не сразу, были другие варианты, но в конце концов остановился на Павсании и стал постепенно готовить диссертацию, стал, как советовал Аристид Иванович, глубоко вчитываться в текст, потому что те методы, которые отец применял в науке, это, конечно, в значительной мере методы Доватура. Здесь необходимо вспомнить отцовскую курсовую работу четвёртого курса, она тоже здесь представлена, и раньше мы её не публиковали, в первом варианте научного тома, просто потому, что мы её не нашли, но было известно, что её высоко оценил уже упоминавшийся нами сегодня Алексей Фёдорович Лосев.

Алексей Пичугин

— Кстати, почему отец Георгий не защищался? При таком плотном общении с Доватуром не отправился в аспирантуру и защищаться в Ленинград, к Доватуру?

Пётр Чистяков

— Насколько я понимаю, просто потому, что он был связан с московскими научными институциями, и поэтому он защищался в Москве. Но очень трогательный есть момент. В нашем домашнем архиве сохранилась стенограмма отцовской защиты, и в конце, как это принято, он всех благодарит и в том числе выражает благодарность своему учителю древнегреческого языка, покойному профессору Аристиду Ивановичу Доватуру.

Алексей Пичугин

— На тот момент уже покойному.

Пётр Чистяков

— Да, он умер в 1982 году, отец защищался два года спустя. И это очень трогательно, что он его упомянул.

Алексей Пичугин

— А он кандидат исторических наук, так он защищался в Институте Общей Истории?

Пётр Чистяков

— Исторических.

Алексей Пичугин

— А докторскую он впоследствии не защитил?

Пётр Чистяков

— Не защитил, увы. Но он всегда работал на стыке истории и филологии — это метод Аристида Ивановича. Ещё в курсовой четвёртого курса отец этот метод успешно применяет, ссылается на книги Доватура и, анализируя античные тексты, берёт интересующие его термины, в данном случае это был термин «тиран», выписывает все случаи его употребления и внимательно смотрит контекст, точное значение этого термина, то есть это глубочайший анализ.

Алексей Пичугин

— А как Вы думаете, христианство в жизни отца Георгия появляется благодаря античности и античному миру, мы же считаем, что историческое развитие христианской мысли было невозможно без античной философии, размышления об этом привели отца Георгия в церковь, или он уже тогда был человеком верующим, или это всё-таки знакомство с определённым кругом людей?

Пётр Чистяков

— В большей степени, общение с людьми, отец был верующим всю жизнь, с раннего детства, благодаря своей бабушке, моей прабабушке, глубоко верующей Варваре Виссарионовне Варагушиной. В юношеские годы отец был человеком глубоко верующим, но не участвующим регулярно в церковной жизни, а его приход к активной церковности произошёл как раз в те годы, о которых мы говорим, во второй половине 70-х годов, когда он преподавал в инъязе и работал над диссертацией о Павсании, и в значительной мере это произошло благодаря его знакомству и дружбе с Лидией Анатольевной Фрейберг, которая там же, в университете, но на филфаке преподавала — замечательный специалист, филолог-классик и глубоко верующий, глубоко церковный человек. Именно общение с ней привело отца к такой активной церковности, он познакомился с отцом Виктором Шаповальниковым и стал у него бывать, а сын Лидии Анатольевны, отцовский друг с тех лет — это протоиерей Фёдор Верёвкин.

Алексей Пичугин

— Я так понимаю, что были два человека, которые повлияли на Вашего папу и на формирование его христианских взглядов, и это два очень разных человека, которые, мне кажется, были очень разными по духу, хотя близкий их круг часто пересекался.

Это отец Александр Мень и отец Виктор Шаповальников.

Пётр Чистяков

— Да, безусловно, и, что интересно, знакомство с ними произошло в разное время, но в одном и том же месте — в Кратове, недалеко от нашей дачи в Отдыхе. В Кратове много лет жил отец Виктор, а отец Александр Мень там бывал в гостях, потому что у них когда-то давно была дача в Отдыхе, во времена отцовской юности этой дачи уже не было, но отец Александр там бывал. В одном из эссе отец вспоминает, как он зимой приехал в Отдых покататься на лыжах, остановился у своих друзей и, вернувшись из леса с лыжной прогулки, увидел, что за столом вместе с хозяином дома сидит какой-то неизвестный ему человек, чем-то похожий на древнего ассирийца. Хозяин дома представил его, сказал: «Это Алик, мой старый друг, он тут жил, когда мы с ним были пацанами, а вам, кстати, будет интересно поговорить о вашем Евангелии», — как он выразился, и тут «ассириец» встал, протянул отцу руку и представился священником Александром Менем.

Алексей Пичугин

— А дальнейшая жизнь отца Георгия до рукоположения где проходила?

Пётр Чистяков

— Она проходила в разных местах; сохранились среди отцовских бумаг его дневники тех лет, очень интересные дневники, частично мы их опубликовали в томе, который называется «Постскриптум», он вышел в 2022 году, краткие, иногда предельно краткие, но очень ярко свидетельствующие о его жизни тех лет. И мы видим, что он постоянно ходит на богослужения в разные московские храмы, очень разные — это старая московская традиция ходить не в какой-то один приход, а бывать в разных местах, например, в дни престольных праздников или в дни, когда там архиерейские богослужения. Или просто, допустим, он идёт в «Николу» в Хамовниках, потому что это ближайшая церковь к инъязу, и даже удивительно, как он успевал проводить вечерние занятия (у него было очень много вечерников) и бывать на богослужениях, причём очень много именно всенощных — это постоянно упоминается в дневнике.

Ездил в Заозерье к отцу Виктору — это его приход под Павловом Посадом.

Алексей Пичугин

— Я подумал, что для филолога-классика всенощное бдение гораздо более насыщенное, чем литургия, текстами, мы традиционно считаем, что те же каноны, которые читаются за всенощным бдением — это не молитва как таковая, а духовная поэзия своего времени, которая, безусловно, тяготеет к античным образам, а порой и создана в позднеантичное время.

Пётр Чистяков

— Да, безусловно, среди отцовских бумаг есть очень много разных выписок из богослужебных книг; есть разные молитвы, тропари, кондаки, стихиры, что-то выписано по-церковнославянски, что-то даже по-гречески — он над этим много размышлял. И эта замечательная переписка отца с Доватуром очень ярко свидетельствует о его интеллектуальной жизни тех лет, как он читает источники, как он вчитывается в тексты по советам Аристида Ивановича — очень внимательно и вдумчиво, как он размышляет о своей дальнейшей научной работе, и возникают разные мысли, в том числе много нереализованного.

Аристид Иванович его ругал, иногда достаточно жёстко, что отец довольно мало, как ему казалось, занимается наукой. Ну, естественно, полная ставка, молодой преподаватель, огромная нагрузка, много вечерних занятий, а когда у тебя вечерние занятия, то, естественно, ты возвращаешься домой поздно вечером и сил уже ни на что не остаётся, а утром опять какие-то рабочие дела, и вот Доватур постоянно ему пишет, что «Вы должны больше заниматься наукой, Вы должны уметь отделять главное от второстепенного, я научился этому, я смог это сделать». Доватур всегда очень расстраивался, если отец долго не писал. Одно из писем звучит очень трагично, потому что Доватур неподдельно был расстроен, он недоумевал, куда же делся его ученик, и написал ему: «У меня есть только два объяснения происходящего — либо Вы прокляли меня, либо Вы прокляли себя». И дальше он эту мысль развивает и говорит, что «ни в коем случае не нужно проклинать ни меня, ни себя».

Там в процессе нашей работы над текстом, а тут я хочу сказать, что мы готовили этот том к изданию вместе с замечательным редактором, выпустившим много книг, и моим близким другом Леонидом Леонидовичем Томаренсоном. Когда мы вместе с Леонидом готовили этот комментарий, а письма требуют большого серьезного комментария, перед нами все время возникало множество разных вопросов. И удивительным образом нам помогали бумаги из домашнего архива, причем это все бумаги, которых я раньше либо не видел, либо видел, но не придавал им значения. Например, отец упоминает, что к институтским делам добавились обязанности, продиктованные военкоматом, и дальше цитирует латинскую фразу из Цицерона «Если придется за Родину нашу сражаться..», но непонятно, о чем идет речь. Что-то связанное, видимо, с какими-то занятиями в военкомате. И вот обнаруживается в нашем домашнем архиве бумага в военкомат из иньяза за подписью ректора тогдашнего и заведующего кафедрой классической филологии Виктора Новича Ерхо.

Они просят Георгия Петровича Чистякова освободить от занятий по командирской подготовке, на которую он был вызван как офицер запаса, потому что, хотя эти занятия проводятся в вечернее время, и поэтому, как там сказано, «без отрыва от производства», в данном случае как раз происходит этот отрыв от производства, потому что у Чистякова главным образом «вечерники». Вот просят его от этого освободить.

В процессе работы над письмами выяснилось одно досадное обстоятельство, оказалось, что одно письмо отсутствует, одно письмо Доватура к отцу, сохранился только пустой конверт. И, конечно, я стал искать это письмо, потому что возникла мысль, что по каким-то причинам отец его куда-то переложил, но найти не удалось, зато нашлось одно неотправленное письмо отца к Доватуру, большое, мы его тоже опубликовали, там очень интересные соображения научные, он сопоставляет сюжеты Павсания с «Золотым ослом» Апулея.

Судя по всему, отец это письмо забраковал из-за его первой фразы. Он пишет вначале, что «на кафедре лазарет, пятеро преподавателей простужены, поэтому мне приходится очень много заменять, и мало удаётся заниматься Павсанием». И эта фраза аккуратно зачеркнута.

Судя по всему, отец это письмо написал и дописал его до конца, оно не обрывается, оно полное, а потом ему эта фраза не понравилась. Он решил, что это выглядит как оправдание, что будто бы у него какие-то уважительные причины, не позволяющие заниматься наукой в данный момент. Он эту фразу, соответственно, вычеркнул. Это тоже такой интересный штрих к их взаимоотношениям.

Алексей Пичугин

— Ваше раннее детство пришлось как раз на это время, когда Ваш отец занимался исключительно наукой, преподавал. Исходя из его интересов, какие детские книжки в вашем доме преобладали для Вас?

Пётр Чистяков

— Всегда было очень много книг, в том числе детских. Какие-то книги были куплены во времена моего детства, но достаточно много книг более старых, в том числе дореволюционных. Я не сказал бы, чтобы отцовский выбор как-то...

Алексей Пичугин

— Что род его занятий влиял на его выбор.

Пётр Чистяков

— Да, такого всё-таки не было, но он старался, чтобы книг было как можно больше, чтобы я как можно больше читал, и, действительно, я читал с большим интересом.

Но тут мне вспоминается интересный штрих. Эта книга сохранилась — «Бременские музыканты» в одном из многочисленных пересказов. И отец, видимо, читая мне эту книгу в моём раннем детстве, сделал там некоторые исправления, потому что целый ряд выражений ему показался грубоватыми, он их как-то смягчил.

Алексей Пичугин

— Я почему-то никогда не любил «Бременских музыкантов». Очень сложно объяснить, почему, я недавно читал чьё-то определение, что, с точки зрения общественной морали, «Бременские музыканты» — книга далёкая от идеала. Но она мне не нравилась чем-то другим. О морали я совершенно не задумывался, но что-то в «Бременских музыкантах» меня всегда отталкивало, в том числе и в мультфильме.

А религиозная литература была?

Пётр Чистяков

— Религиозная литература была, безусловно, но не в самом раннем детстве. Попозже, когда мне было 8 лет, отец впервые побывал в Париже, это было лето 1988 года — очень памятное по празднованию тысячелетия Крещения Руси, вот оттуда он привёз мне детскую Библию, я стал её очень активно читать. Потом вскоре вышло репринтное издание «Закона Божия» протоиерея Серафима Слободского, тоже он мне подарил, и очень многие мои познания из этой книги происходили.

И отец как-то за вечерним чаем, мне лет 9 или 10 было, вдруг спрашивает: «Скажи, а ты знаешь, что такое „антиминс“?» И я ему ответил, причём он был поражён, потому что я ответил, прям как на уроке Закона Божия, абсолютно формулировкой из книги отца Серафима Слободского, и он тогда спросил, что такое «илитон»? Что такое «илитон», я уже не знал, но он объяснил тогда.

Алексей Пичугин

— А почему в 1993 году, уже будучи священником, отец Георгий перестал преподавать в лингвистическом? Ведь его преподавание сохранялось где-то?

Пётр Чистяков

— Да, он из преподавания никогда не уходил, хотя, став священником, он свою преподавательскую нагрузку минимизировал. Честно говоря, с чем связан его уход из инъяза, не знаю. Возможно, это было обусловлено тем, что в эти годы у него была достаточно большая преподавательская нагрузка на физтехе, и там ему преподавать очень нравилось, потому что были очень заинтересованные и благодарные слушатели, и он всегда эти занятия вспоминал с большим теплом.

Алексей Пичугин

— Но отец Георгий никогда не преподавал в духовных школах, насколько я знаю.

Пётр Чистяков

— Нет, никогда.

Алексей Пичугин

— При том что ряд дисциплин, которые он преподавал, совпадал с теми, что преподаются в духовных школах, в первую очередь, Новый Завет, но это было всё в институтах, в светских учебных заведениях, то есть ему атмосфера такого академического сообщества была ближе?

Пётр Чистяков

— Да, безусловно. Он преподавал в Институте Святого Фомы вплоть до последних лет, но это всё-таки не духовная школа.

Алексей Пичугин

— Он преподавал ещё в ряде европейских вузов, или это были краткие курсы?

Пётр Чистяков

— Это были, скорее, краткие курсы. Это всё-таки нерегулярные занятия, либо отдельные лекции, либо интенсивы.

Алексей Пичугин

— Остаются ли ещё у Вас какие-то неизданные работы отца Георгия, научные или духовные? Стоит ли ожидать ещё выхода каких-то книг с работами, которые ранее не публиковались?

Пётр Чистяков

— Отцовские научные работы мы опубликовали полностью, и вот нынешний том «История античности» — это полное их собрание, мы специально дали подзаголовок «Работы разных лет», потому что здесь есть работы и совсем ранние, и более поздние, и вот эта замечательная переписка, также в приложении мы дали очень краткие, но очень яркие заметки о Доватуре, которые были отцом сделаны в записной книжке — просто после визитов к нему, чтобы не забыть, он записывал самые яркие моменты их разговоров. Если говорить о неопубликованном, осталось довольно много черновиков, разных материалов, связанных с подготовкой к лекциям, но их достаточно сложно публиковать, может быть, только какие-то фрагменты, потому что это такие рабочие заметки. Когда отец готовил лекции, как правило, он брал какую-нибудь удобную для него тетрадь, блокнот и набрасывал там отдельные тезисы, причем таким образом, что, кроме него, мало кто это может разобрать, потому что это не отдельные фразы, а иногда какие-то куски фраз, отдельные слова, но можно общий смысл угадать, и есть очень интересные записи, узнаваемые теми, кто знает отцовские тексты, потому что это подготовка к какой-нибудь радиопередаче, на основе которой потом была написана статья, эссе.

Но я не исключаю, что что-то неожиданно может быть обнаружено, потому что до недавнего времени мы абсолютно ничего не знали о переписке отца с Доватуром, я всегда знал, что отец у него учился, но мне и в голову не приходило, что может быть переписка, и узнал я об этом только, когда мне в руки попала замечательная книга одного из учеников Доватура — Васильева. Эта книга представляет собой подробное описание архива Доватура, и там об этих письмах и написано.

И, удивительным образом, примерно за месяц до этой находки мы в узком домашнем кругу обсуждали, как было бы здорово что-то неизвестное отцовское отыскать.

— «История античности. Работы разных лет» — так называется книга, которая совсем недавно вышла, это работы отца Георгия Чистякова, научные труды разных лет, еще до его священства написанные, и эту книгу сегодня представлял сын отца Георгия, наш постоянный гость Петр Чистяков, доцент Российского Государственного Гуманитарного университета, Свято-Тихоновского Университета. А мы прощаемся до завтра. Всего доброго. Будьте здоровы.

Пётр Чистяков

— До свидания.


Все выпуски программы Светлый вечер


Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Мы в соцсетях

Также рекомендуем