«Место Псалтыри среди других книг Священного Писания». Священник Александр Сатомский

У нас в студии был настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский.

Отец Александр поделился своими размышлениями, почему Псалтырь занимает такое важное место в богослужении и в целом в духовной жизни христианина, что такое мессианские псалмы, и почему им уделяется особое внимание, а также как могут быть связаны богословие и поэзия. Кроме того, разговор шел о том, почему Давид в псалмах зачастую просит Бога об отмщении, и как это соотносится с христианскими добродетелями прощения и милости.

Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, посвященных Ветхозаветной книге Псалтирь.

Ведущий: Константин Мацан

---

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан.

Этой беседой мы начинаем новый цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с восьми до девяти будут у нас выходить и будут посвящены Псалтыри — книге псалмов, книге Библии, книге из Ветхого Завета, самим текстом псалмов, влиянию псалмов на всю мировую культуру, популярности этой книги, ее востребованности везде — от богословия до музыки и так далее. Как кажется, Псалтырь — одна из самых известных книг Ветхого Завета, многие, наверное, в первую очередь Ветхий Завет будут ассоциировать с Книгой Бытия, где рассказывается о возникновении мира, о творении мира, о грехопадении, и самые-самые древние пласты человеческой истории и культуры как бы описаны. И, наверное, с ней может соперничать Книга Псалмов, потому что псалмы обильно участвуют в богослужении, среди молитв домашних, в любом молитвословии будут обязательно какие-то фрагменты из псалмов.

Книга стоит среди ветхозаветных текстов под совершенно особым знаком и имеет для культуры совершенно особенное значение, и вот об этом мы на этой неделе будем говорить. И сегодня проводником в проблематику Псалтыри для нас станет священник Александр Сатомский — настоятель Богоявленского храма в Ярославле, кандидат теологии. Добрый вечер.

Александр Сатомский

— Добрый вечер.

Константин Мацан

— Всегда рад Вас снова видеть у нас в студии, и не в первый раз мы с Вами идём в такие богословско-историко-культурные темы, и мне всегда это очень радостно.

Какое место занимает Книга Псалмов в Ветхом Завете? Вопрос общий, но, тем не менее, как бы Вы определили, что бы нужно было сказать об этом?

Александр Сатомский

— Псалмы для Ветхого Завета и вообще для израильской культуры соответствующего периода и далее — это крайне важный, крайне значимый текст. Мы можем проиллюстрировать это совершенно очевидным примером. Мы понимаем, что сам Ветхий Завет, скажем так, сам себя делит на три блока. Это Закон, Пророки и Писание.

Мы имеем в виду, что почти таким же способом мы и сами изнутри христианской традиции смотрим на его структурность. Единственное, обычно Пророков мы делим всё-таки в два разных блока. Мы отдельно говорим о исторической литературе и, собственно, пророческой.

И похожим же способом вот эту трёхчастность нам много где заявляют те или иные авторы текста. И, собственно, Христос. И любопытно, когда Он апеллирует к троечастности Писания, Он говорит о Законе, Пророках и Псалмах. То есть, ассоциирует учительную литературу как блок, вообще с псалмами, с Псалтырью, что явно указывает на её исключительную роль и исключительную востребованность.

Обусловлена эта роль очень простым причинно-следственным рядом, перед нами очевидный молитвослов. То есть, это книга преимущественно молитвенного формата на все случаи жизни. И этим универсализмом она, конечно, и притягивает к себе читателя. За какое бы произведение мы ни взялись, мы увидим какую-то генеральную линию, за редкими исключениями, типа какого-нибудь Экклезиаста, но не будем сильно усложнять. Здесь же перед нами сборник из 150 совершенно самостоятельных произведений, совершенно разножанровых, примерно объединенных молитвенной интенцией, но, замечу, кстати, не всегда. И этим, конечно, объясняется её популярность. То есть, всякий человек, приходящий к Псалтыри, всякий человек, открывающий её страницы, точно найдёт то, с чем он идеально солидаризуется сам в настоящий момент времени, в настоящий момент своей личной истории: рад он, печален он, в тяготе он сердечной, или он ищет слова хвалы Богу — не важно, Псалтырь точно даст ему слово. И в этом смысле она и продолжит свою жизнь далеко за границей библейского текста.

Если ту же самую Книгу Бытия мы богослужебно отслушали в некотором объёме в рамках Великого поста, и до следующего поста мы не слышим её, не считая пары-тройки паремий на каких-то совсем уж знаковых праздниках, то Псалтырь мы слышим постоянно. Давиду дают «передохнуть» только в пасхальный цикл, потому что он сильно «трудился» Великим постом. Всё остальное время года Псалтырь звучит очевидно во всех богослужениях, то есть нет такого последования, в котором не предложен псалом или псалмы.

В иудейской традиции мы наблюдаем ровно такой же подход. Синагогальное богослужение зиждется на текстах псалмов, еврейский сидур — молитвенник, наверное, я не совру, если на 80% будет состоять либо из псалмов, либо из пересборки их разных фрагментов в какие-то более-менее оригинальные молитвы, но в корне там будет всё равно Псалтырь.

Константин Мацан

— А когда и кем эта книга написана?

Александр Сатомский

— Здесь мы и имеем ответ, и не имеем ответа, потому что, с одной стороны, практически каждый верующий скажет, что Псалтырь Давидова. И в целом против истины не погрешит, потому что определенный объем связанного с Давидом материала в тексте мы точно встречаем. Если сильно, радикально скруглить, мы можем сказать, что преимущественно Давидовы псалмы, что те, которые мы можем предположить как написанные Давидом или написанные о Давиде, что в большем объеме случаев более вероятно, расположены в первой части книги. Также есть вопрос про атрибуцию псалмов, например, в Масоретской версии текста порядка 40 псалмов, атрибутированных Давиду, а в тексте Септуагинты мы видим уже 70 псалмов, атрибутированных Давиду.

То есть очевидно приращение религиозного знания — всё как мы любим: Масоретский текст — это текст на иврите, Септуагинта — текст на греческом, текст раннего перевода. При этом, однако, встаёт большой вопрос, почему мы так аккуратно ходим вокруг этой темы, говорим: «псалмы Давида», «псалмы о Давиде», потому что сама формулировка «мизмор лё Давид», то есть «псалом Давидов» на иврите может обозначать и принадлежность авторскую, и принадлежность смысловую, то есть «псалом Давида» и «псалом о Давиде».

Но в любом случае с Давидом соотнесён ряд текстов в Псалтыри, то есть мы можем назвать его родоначальником жанра. Впоследствии появится много подражателей, то есть мы увидим ещё как минимум две группы псалмов, имеющих достаточно чёткую атрибуцию, то есть отнесённых к совершенно конкретным авторам. Это либо псалмы Асафа, либо псалмы так называемых «сынов Кореевых».

Асаф — это придворный при Давиде, скажем так, бард и композитор, функция которого прославлять Давидово царство. Сыны Кореевы — это левиты Иерусалимского храма. (На этапе Давида, очевидно, ещё не храма, от Соломона и далее уже храма, построенного в Иерусалиме), которые преимущественно пишут тексты на предмет возвеличивания уже не царской династии и не священной истории, а горы Сион, Иерусалима и Храма.

Вот таким образом мы тремя авторскими блоками охватываем почти весь объём Псалтыри. При этом, конечно, там будут и никому не атрибутированные псалмы, то есть никем не подписанные. Вот псалом и псалом.

Будут псалмы уникальной авторской принадлежности, то есть у нас вдруг возникнет псалом Соломонов, или вдруг возникнет псалом Моисеев. Но это буквально штучно. И таким образом мы можем говорить, что структура Псалтыри как сборника обусловлена не только разножанровостью, но и «многоавторскостью».

То есть у нас не одна рука занималась написанием подобного рода текстов. Кто является собирателем — вот с этим, конечно, сложнее. И на каком этапе закрывается процесс этой самой сборки, то есть формирование в этот сборник из 150 текстов, здесь, конечно, уже вопрос большой дискуссии. Потому что мы понимаем, что псалом как жанр настолько регулярно востребован в иудейской, а потом христианской традиции, что жизнь ему была суждена крайне долгой не только в классической версии, но и в «ремейках». То есть мы очевидно наблюдаем сборник Псалтыри, как он нам известен. Мы наблюдаем маленькое указание на наличие «ремейков» в 151-м псалме.

Константин Мацан

— А что это значит?

Александр Сатомский

— Ну, то есть продолжений: «Псалтырь так популярна, что не хотелось бы заканчивать эту ветку — давайте поговорим об этом еще».

Константин Мацан

— Давайте писать новые псалмы!

Александр Сатомский

— Давайте писать новые. И 151-й псалом, с одной стороны, как бы закрывает Псалтырь, то есть он подводит определенный ее итог и возвращает ее к «давидичности», потому что преимущественно давидовы псалмы находятся в начале текста, а здесь конец возвращает нас к теме Давида.

Но он же и указывает как раз счастливую дорогу всем дальнейшим продолжателям. И у нас появится еще, как минимум, два крупных сборника, вдохновленных Псалтырью: это псалмы Соломона — мы понимаем, что когда Давидова Псалтырь закрылась, нехорошо открывать затворенное не нами. Но вот Соломон, мы помним, был мудрец тоже не из последних. Третья Книга Царств нам рассказывает, что он написал и песен, и притч, и всякой мудрости. Ну так, почему бы и не псалмы? И у нас возникает сборник соответствующего вида. Кстати, недавно совсем он был издан на русском языке, то есть с ним можно ознакомиться.

А еще позже у нас возникнет сборник Оды Соломона. И он вообще возникает уже в раннехристианской традиции. То есть, если псалмы Соломоновы — это абсолютная плоть от плоти иудейская традиция, и, соответственно, написаны точно до Рождества Христова, то Оды Соломоновы написаны, очевидно, после евангельских событий.

Константин Мацан

— А вот Вы сказали, что Давид был родоначальником жанра псалмов. А в каком смысле мы говорим о псалмах как о жанре? Когда мы это слово «жанр» произносим, мы имеем в виду, что есть какие-то свойства, отличительные особенности этого жанра — именно псалмы. То есть мы можем так про псалмы говорить? Это не просто молитва, не просто песнопение. Вот что это как некое отдельное явление в смысле жанрового наполнения?

Александр Сатомский

— Здесь важная вещь в чём? С одной стороны, мы исходим из базово самого именования. То есть, что «псалом» на греческом, что «мизмор» на иврите, обозначают одно и то же — «пение под аккомпанемент». Ну, как правило, имеется в виду аккомпанемент струнный. Очевидно, на том этапе гитара была не сильно распространена, всё-таки это так называемая «лира Давидова», «арфа Давидова» и что-то вот такого вида. Гефское орудие, которое упоминается иногда в начале некоторых псалмов. В общем, вид маленькой арфы, нечто струнное.

В этом плане это, конечно, очень широкая рамка. Внутрь неё попадает уже целый ряд более узких и самостоятельных жанров. Вот это как раз то, с чего мы начали наш сегодняшний разговор, что псалтырь тем и востребована, потому и популярна, что предлагает массу ходов развития молитвенного обращения. И мы видим псалмы-плачи, псалмы-просьбы, псалмы-хвалы, псалмы царские, псалмы медитативные, псалмы размышлений, наиболее, кстати, роднящие через самих себя весь этот сборник стандартно с литературой учительной, с литературой мудрости. Поэтому в целом можно говорить про псалом как про определенную рамку жанровой принадлежности, но мы имеем в виду, что она достаточно широка, а более корректно, конечно, разделение по таким меньшим объемам.

Константин Мацан

— А вот какой образ, облик царя Давида складывается и как бы вычитывается из книги псалмов, зная, что для каких-то текстов он автор, а какие-то тексты про него написаны? Сразу вспоминаешь про пляшущего перед ковчегом царя Давида. Я думаю, что очень сильно известен псалом покаянный, который входит в утреннее правило молитвенное и во всех молитвословах указан. Что мы можем реконструировать об этой личности царя Давида, исходя из книги псалмов?

Александр Сатомский

— Нужно заметить, что, с одной стороны, личность Давида не нуждается в реконструкции через Псалтырь, потому что так ярко и последовательно она выписана в Царствах, настолько Давид психологичен и подлинен внутри исторического текста, что по большому счету Псалтырь только подтверждает нам то, что мы в Царствах наблюдаем. А в Царствах мы видим, что этот человек крайне сложной и тяжелой судьбы. Откровенно тяжелой.

Он далеко не житийный праведник, его праведность «куётся» в тяжелых сложных обстоятельствах его общественной и личной жизни. Причём здесь мы имеем в виду далеко не только эпизод с Вирсавией, а и последующую историю его, например, отношений с собственными детьми, которая в общем-то тоже выглядит как череда конфликтов.

Константин Мацан

— Когда мы вспоминаем эпизод с Вирсавией, это собственно то, что касается известного покаянного Псалма, когда царь Давид отправил на войну полководца, мужа Вирсавии, чтобы от него избавиться как от конкурента и с самой Вирсавией иметь связь, в чём потом раскаялся и каялся.

Александр Сатомский

— Возвращаясь к вопросу о иллюстрациях к личности, мы видим, что как в плачах, так и в хвалах Давид представлен достаточно ярко. Когда он просит Бога о помощи, просит о заступничестве, мы видим, что он не скупится на эпитеты, он описывает окружающую его действительность и ситуацию предельно чёрной краской. Но с другой стороны, заглянем в Царство — так всё и есть. Когда он преследуем Саулом, более того, мы понимаем, что всё-таки Саул — это власть, а Давид при всём-при том, что популярен в народе, по сравнению с помазанным царём никто. И тягота, и постоянность этого преследования выписаны в псалмах очевидным образом, когда каждый раз указывается: «и когда пришёл такой-то к Саулу и сказал, не у нас ли скрывается Давид...» Это заголовок одного из псалмов. И дальше просто рыдание Давида — он действительно скрывается, действительно пытается спасти свою жизнь. И очередной раз никак. Очередной раз мимо. И поэтому нет ничего удивительного, насколько это скорбный текст.

При этом мы видим, что жанр этот развивается своеобразно. Есть псалмы, которые говорят о том, что автор видит за собой провалы, видит за собой грехи, видит беззаконие, понимает, что случающееся с ним происходит не случайным образом. Он раскаивается. Есть псалмы очень оригинального вида, где автор говорит: «если бы было за мной хоть что-то, я бы всё принял, я бы совершенно точно понёс. Но я чист перед Тобою, а вот те неприятные люди, хочу заметить, Господи, вот про них, конечно, так не сказать. И почему до сих пор я преследуем, а они благоденствуют — для меня большой вопрос. Очевидно, ситуация должна быть решена ровно противоположно. Я бы поставил Тебе на вид».

Поэтому сказать про то, что все эти псалмы написаны в одну руку, конечно, сложно. Вот в одних мы видим прямо-таки глубокое личное покаяние и признание тех ошибок, которые привели к определенного рода ситуации. В каких-то мы видим заявку на абсолютную непричастность к этому, на предельный трагизм фигуры как фигуры претерпевающей.

При этом любопытно, что в ряде псалмов одинаковой степени трагичности мы вдруг иногда видим песнь о помощи и избавлении, петую на этапе, когда ещё ничего не произошло. То есть это всё последовательный молитвенный текст, и на каком-то этапе человек вдруг прорывается в хвалу из чистой веры. То есть «я знаю, что Ты слышишь меня, я знаю, что Ты не оставишь меня, что рука Твоя со мною, и я хвалю и благодарю», — и дальше, дальше, дальше, на этапе, когда не случилось ничего.

Константин Мацан

— То есть ничего явно хорошего, за что бы можно было броситься и конкретно благодарить?

Александр Сатомский

— Ситуация на этом этапе не сдвинулась ещё ни на миллиметр. Но автор твёрдо уповает, твёрдо надеется на Бога, что он будет услышан. Это, конечно, великий для нас пример.

Константин Мацан

— Вот это прямо к той теме, к которой как раз я хотел обратиться: какой или какие образы отношений человека и Бога из псалмов вычитываются? То есть что мы можем для себя извлечь, как библейский текст говорит о том, какими могли бы быть плодотворными, искренними, подлинными отношения человека и Бога?

Александр Сатомский

— Так Вы и перечислили. Вот ровно такими. Потому что специфика Псалтыри в разноплановости. Там, более того, время от времени возникают темы, на которые мы смотрим с лёгким викторианским флёром: «Ну что вы, ну, помилуйте, ну, как можно? Это же неприлично в обществе, когда псалмопевец говорит: «жена его пусть будет вдова, дети его пусть скитаются и просят хлеб, пусть главенство его примет другой, грех матери его пусть не будет ни покрыт, ни забыт». Ну и дальше, дальше он смакует с огромным удовольствием всё то, что бы он настоятельно рекомендовал Богу сделать со своими обидчиками.

Более того, там тоже возникает, не только в этом псалме, а в ряде, очень удобная и красивая фигура речи, когда автор на определённом этапе замечает, что: «вообще-то, если нам быть предельно честными, так-то это твои враги, Господи. Я-то что? Я-то как бы, кто я? Червь и не человек. А вот Тебя-то они поносят, против Твоего-то порядка они восстают. Ты на это обрати внимание. Ладно, мои беды. Уж коли Ты на них не смотришь и их не видишь, ну, что же делать? Но, вообще-то, основы мироустроения колеблемы вот этими неприятными личностями, поэтому надо как-то Тебе включиться»

Константин Мацан

— Мы продолжаем наш разговор. Какие-то мотивы из псалмов сегодня могут показаться неуместными или, как минимум, непривычными, не только, как Вы сказали образно, ввиду викторианского флёра, а ещё ввиду каких-то более серьёзных вызовов. Что я имею в виду? Христианское мироощущение очень сильно и справедливо окрашено в тона смирения и покаяния. И эти две ценности — смирение и покаяние, сокрушённый настрой сердца — незыблемы. И на этом фоне мы читаем в псалмах то, о чём Вы сказали, когда Давид или автор псалма как-то Богу ставит на вид, что здесь вот как-то несправедливо. Или говорит: «Господи, Ты как-то разберись с этими людьми».

Или: «Господи, за что я-то?» Вот такая, как кажется, привычная христианская религиозность, она как-то это почитает тоже чем-то... «Нет, а где твоё смирение? Кем ты себя перед Богом возомнил, что ты Ему как-то на вид ставишь или вопросы предлагаешь?» И тем не менее Книга Псалмов — из неё ничто не выкинуто в христианской традиции. Она реципирована целиком, и всё это читается и признаётся ценным. Нет ли тут противоречия, вернее, если оно есть, как оно разрешается?

Александр Сатомский

— Есть в этом вопросе достаточно сохранная стратегия выхода. Её нам предлагает Блаженный Августин, да и целый ряд других авторов, просто у Блаженного Августина наиболее коротко это сформулировано, что в псалмах вместе с нами молятся Христос и Церковь. То есть ряд вещей мы совершенно естественно не можем соотнести с самими собой, и это нормально. Разговор страдающего безвинного праведника — это, скорее всего, не наш личный разговор.

То есть в таком конкретном виде подать это Богу мы сами честно, если мы хотя бы как-то более-менее трезво на себя смотрим, скорее всего, не можем. Но это важный разговор. То есть в этом смысле та же самая Псалтырь не только в своих царских псалмах реализует какую-то мессианскую повестку, мы видим, как, например, и сам Христос обращается, к примеру, вот этих псалмов-плачей, псалмов-просьб, и они становятся мессианскими.

Это вдруг оказывается вот тем самым указанием на тайну страдающего Мессии. Не все, что этот текст нам дает, он не все дает в наше индивидуальное пользование. То есть что-то внутри него будет больше, чем мы, и это нормально.

И есть не такая сохранная стратегия, которую мы имеем в виду, когда вспоминаем про культурно-исторический контекст. То есть очевидно, что сами авторы писали эти тексты, руководимые личным духовным опытом. Определенная корреляция вот этих двух подходов в том, что перед нами богодухновенный текст. И часто то, что мы имеем на выходе, больше, чем то, что задумывал автор. Но нам важно иметь в виду, что авторская задумка точно была. То есть он все равно точно что-то хотел сообщить. К примеру, какой-то из сороковых, классический царский псалом, который мы разобрали на цитаты под богородичный цикл: «Предста Царица одесную Тебе, в ризах позлащенных одеяна приукрашенно», «Дочь, забудь дом отца твоего» и далее, далее. В общем-то, описывает нам брак Ахава и Иезавели — не самых положительных персонажей Ветхого Завета. Потому что здесь вспоминается дом из слоновой кости, который, по-видимому, в Самарии был построен. Говорится о принцессе Тира, которая вступает в брак с израильским царем. Ну то есть картинка складывается исторически достаточно последовательно.

С одной стороны, не могу не заметить, очень счастливый брак. Люди любили друг друга невероятно. Мы по истории из Царств это очень наблюдаем. Иезавель — внимательная жена, она наблюдает за психологическим состоянием мужа, видит, когда он приходит домой с работы расстроенный. Она как-то включается в это, она помощник ему в его делах. И ввиду этого она один из главных злодеев Ветхого Завета.

Потому что с её точки зрения проблемы достигнуть цели любыми средствами вообще не существует: «Навуфей не продаёт тебе виноградник? Ложись, спи, завтра всё будет». Нужно заметить, женщина умела добиваться своих целей. Но псалом посвящен вот этому событию. Он про них нам рассказывает. Он в этом плане очень традиционен. То, как он говорит о браке, о царе, что он муж сильный, ему в руки дана власть, он должен низвергать своих противников — а потом Церковь рассмотрит его как мессианский псалом.

И вдруг, как кажется, в каком-то объёме это можно воспринять как насилие над текстом. Но нет. Это как в пророческих текстах. Пророк, очевидно, начинает каждый раз с современной ему ситуации. Он и пророчествует для современной ему аудитории. Но Бог в нём и через него говорит вперёд и в вечность.

И в псалмах, оказывается, это работает похожим способом. Поэтому имеем в виду, да, с одной стороны, безусловно, в Псалтыри вместе с нами молятся Христос и Церковь, и, соответственно, не все темы нам будут соразмерны. С другой стороны, имеем в виду, что внутри исторического своего контекста автор чего писал, то и думал, при этом текст будет функционировать некоторым способом на вырост. И последующая традиция увидит в нём то, чего не мог рассмотреть сам автор.

Константин Мацан

— А если на это посмотреть со стороны сугубо человеческой, психологической, а для Вас, наверное, ещё со стороны пастырской. Вот если человек переживает состояние какого-то ропота, вызова к Богу, положим, не в ситуации какой-то радикально большой жизненной трагедии, но все мы понимаем, что такие состояния бывают. И с одной стороны, наверное, где-то в дальнем уголке сознания, если человек церковный, он понимает, что Божий промысел больше себя, и немножко помнит, что «смирись, гордый человек». А с другой стороны, ситуация такова, что внутри всё клокочет: «За что мне эти несправедливости?» И в такой ситуации человек может себя оправдать в нормальном смысле этого слова, обосновать свой ропот тем, что в псалмах это есть, в псалмах же есть такое честное, нелицеприятное обращение к Богу, вопрос к Богу, совет или возмущение, что «Ты как-то неправильно сейчас судишь. За что? Подожди, по-другому давай посмотрим эту ситуацию». Вот как бы Вы как пастырь на такую направленность сердца человека и такое его самооправдание, самообоснование своего настроения сказали бы, если бы он это основывал на псалмах?

Александр Сатомский

— «Читай дальше», — всего-навсего. Повторюсь, с одной стороны кажется, и это оправдано, что у Псалтыри нет структуры. То есть это не как-то логично последовательно устроенный сборник. Нет. Вот примерно-примерно ранние псалмы в начале, поздние псалмы ближе к финалу. Но как-то сказать, что автор прямо-таки целеполагал, точнее, редактор целеполагал, мы не можем. Но вглядываясь в сборник, если мы внимательно читаем и не первый раз читаем, мы наверняка эту структуру отметим. Уж не говоря про то, что, например, первый псалом логично поставлен как начало всего сборника, про мужа, который не идёт на совет нечестивых. Это вообще одна из базовых идей всей учительной литературы. И этим, опять же, она должна роднить сборник со всеми остальными произведениями блока. Но начало с плачей, сетований, указаний на несправедливость других, на недосмотр Божий в качестве излома — можно говорить в каком-то смысле про 118-й псалом, который огромным текстом, он по размеру, если я не ошибаюсь, больше, чем Книга Руфи — вся, или Книга пророка Ионы — вся. Вот этот один псалом крупней. Он ничего не просит, ничего не оплакивает, ни за что не хвалит. Он говорит о следовании пути закона как о пути мудрости. И после этого включается последовательно тема хвалы. Потом у нас начинается, условно скажем, четверть книги, которая почти вся будет посвящена только благодарности.

Мне кажется, такая логика все-таки отслеживается в этом сборнике. Повторюсь, это немножко фигура речи. Сборник сложней. Но если нам в кризисе взять и прочитать Псалтырь последовательно, лучше даже не кафизмами, а более крупными блоками, то она проведет нас через эти состояния. Мы прямо увидим точку, из которой мы начинаем, точку излома, и точку, в которой мы заканчиваем. То есть, оказывается: «Господи, все было от руки Твоей. Господи, вот он — путь жизни. И если пойти по нему, то это все открывается как хвала. В том числе пути Твои относительно жизни моей».

Константин Мацан

— А вот как относиться к тем жестокостям, которые псалмопевец призывает на своих врагов? Тоже вопрос непростой, особенно для тех, кто читает этот текст впервые и тоже что-то слышал про то, что Бог есть любовь и так далее. А тут — обрушь весь гнев на другого человека. Как-то это не по-христиански.

Александр Сатомский

— Заметим, авторы и не христиане. То есть Новый Завет как ключ к Ветхому появится только на определенном этапе истории. Конечно, ряд тем, очевидно существует внутри Ветхого Завета уже. То есть иначе не будет скважины, в которую вставлять этот самый ключ. То есть разговор про любовь Бога, и про милосердие Бога, и про прощение Бога активно ведется в Ветхом Завете. Но в целом позиция «свои-чужие» для авторов совершенно соразмерна. То есть, конечно, есть «я», который в отношениях с Тобой, и «они», которые, по-видимому, нет. Причем «они» могут быть моими соплеменниками и единоверцами. А уж если эти какие-то «они» даже не соплеменники и не единоверцы, так тут вообще не о чем и речь вести: младенцев их разбили о камень и забыли об этом счастливо. Кстати, наш псалом «На реках Вавилонских» ни к какому насилию над детьми не призывает. То есть если вдруг слушателям станет от этого морально легче, то весь разговор идет про взрослых и взрослых. То есть города, напомню, в иврите в женском роде, соответственно, города сравниваются с женщинами, а их население с их детьми. И, соответственно, как дочь Сиона пострадала и ее дети были погублены, то есть был разрушен Иерусалим и в определенном объеме перебиты его жители, то ровно того же самого, в рамках справедливого возмездия требует автор псалма к Вавилону, а поэтому дочь Вавилона — окаянная, блажен тот, кто сделает тебе ровно то же самое, что ты сделала в свое время для нас. То есть младенцы, разбиваемые о камень — это, очевидно, жители Вавилона.

Константин Мацан

— Это большое облегчение.

Александр Сатомский

— Предположим, что да.

Константин Мацан

— А у вас есть, не скажу: любимые псалмы, но вот из этого обилия текстов какие-то псалмы, которые в жизни оказывались наиболее значимыми или спасающими?

Александр Сатомский

— В жизни наиболее значимым был для меня последовательный опыт чтения Псалтыри в сильно короткие промежутки времени.

Константин Мацан

— То есть таким запоем?

Александр Сатомский

— Да, да. В пару, может, в тройку дней. Вот это, на самом деле, сильно помогает именно в отношениях с Богом.

Константин Мацан

— А это в ситуации какой-то тяжёлой, когда ты прибегаешь в поисках помощи, утешения и точки опоры, или это как нормальная такая духовная практика?

Александр Сатомский

— Нет, нет, нет. В нормальной духовной практике я осуществляю это чтение кафизмами, не торопясь, красивым способом, и обычно в рамках поста. То есть это как бы запланированное мероприятие. А здесь, конечно, речь идёт ни о каком незапланированном мероприятии, то есть на этапе, когда переживается какой-то прямо-таки радикальный кризис — это действительно великая помощь.

Я знаю людей, которые и к другим объёмам Священного Писания также прибегают. Кто-то читает последовательно Евангелия от начала до конца — и это тоже много чего проясняет в голове. Но всё-таки Евангелие — это нарративный текст, а Псалтырь — молитвенный, и поэтому мне лично было ближе прочитать от начала до конца Псалтырь. И это действительно сильно помогает в плане отношений к Богу, ну как бы с Богом и к ситуации.

Константин Мацан

— А на каком языке Вы их читаете?

Александр Сатомский

— Я читаю всё на русском. Я такой плохой специалист, что никакими другими языками, чтобы свободно читать и понимать, не останавливаясь, я не обладаю.

Константин Мацан

— А на русском в синодальном переводе, или какие-то современные переводы Вы можете посоветовать?

Александр Сатомский

— Внутри каких-то жизненных ситуаций не до изящества, я просто беру библейский текст в синодальном переводе, открываю, и всё. Но сильно бы я рекомендовал не только Псалтырь, а вообще весь Ветхий Завет в современном русском переводе Российского Библейского Общества, именно ветхозаветная часть этого перевода великолепна. Все книги, это очень серьёзная, очень глубокая проработанность, великолепный коллектив авторов, и Псалтырь здесь исключительно замечательна.

Есть, конечно, маленькое, но которое нужно учитывать в качестве специфики. Мы говорили, что есть разница между Масоретским текстом, на иврите, и текстом Септуагинты, который на греческом. Наша церковная Псалтырь, Псалтырь на церковнославянском, переведена с Септуагинты. Наша Псалтырь в современном русском переводе переведена через масоретский текст. Псалтырь синодального перевода пытается помирить как-то эти две традиции. Она идёт по масоретскому тексту, но в критических моментах делает некоторые вставки из текста Септуагинты. Но это надо просто поиметь в виду, что читатель может обнаружить разницу, чтобы он сильно этим не шокировался.

Константин Мацан

— А вот ещё одна тема, связанная с Псалтырью. Псалмы — тексты поэтические. А как между собой связаны богословие и поэзия? Может быть одно без другого?

Александр Сатомский

— На самом деле, легко может.

Константин Мацан

— Тогда не является ли их связь чем-то особенным?

Александр Сатомский

— Здесь, во-первых, нужно заметить, что значит поэтический текст в объёме, например, того же самого Ветхого Завета. Невероятно, но факт — мы не встретим ни рифмы, ни размера для реализации поэтической задумки. В ближневосточной культуре это просто не существует. Но! Это великолепный плюс и бонус для переводчика. То есть, почему, условно, Достоевский читается во всём мире, а Пушкин — «наше всё» — только наше всё и больше никому особенно не доступен. К вопросу о качестве перевода.

То есть, если плохо перевести Шекспира, то, знаете: «Читали мы этого вашего Шекспира — ничего особенного».

Переводы поэзии ритмической и рифмованной — это очень сложный процесс. Внутри ближневосточной культуры мы, очевидно, наблюдаем значительно более простые способы реализации поэтической задачи. Ну, например, Вы абсолютно точно, стопроцентно обращали внимание на параллелизм внутри Псалтыри, когда либо два стиха, идущие друг за другом, озвучивают одну и ту же мысль, либо один стих внутри самого себя делится пополам, озвучивая одну и ту же мысль: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое». Но если мы вдумаемся, это абсолютно про одно и то же. То есть, второй стих чуть конкретизирует смысл первого. Но принципиально они равны друг другу.

Есть и другие технологии, доступные ближневосточным авторам. Тот же самый акростих. Это очень красиво выглядело в тексте, это, наверное, неплохо звучало, и это как раз не передается при переводе.

Акростих — когда из первых букв, предложений что-то должно складываться. Вот важно заметить, что библейский акростих работает немножко по-другому. Мы акростихи внутри нашей христианской культуры часто наблюдаем в наших канонах богослужебных. То есть, вот у нас 9 песен в каноне, в каждом по 3-4 тропаря. И мы видим, даже обычно это пишется в начале канона. Например, канон Фёдора Студита к Пресвятой Богородице, и дальше краегрансие, имеется в виду акростих: «Фёдор Богородице шестую песнь пою». В переводе это потеряно, а если бы нам смотреть на текст на греческом, то каждое предложение или каждый тропарь начинался бы с той буквы, которая складывается в такое предложение.

Библейский акростих обычно выглядит иначе — это акростих алфавитный. То есть, «Алеф, Бет, Гимел, Далет, Хэ, Вав, Зай» — и далее представлены у нас предложения: первое начинается с первой буквы алфавита, второе с второй, третье с третьей. Исключением является тот самый 118-й Псалом, в котором акростих значительно крупней. Он идет там не предложениями, а блоками. Каждый блок — это 8 стихов, и все начинаются с «алеф», следующие 8 стихов этого псалма с «бет». Перевод нам этого никак не дает, но иногда некоторые издания это просто указывают. Отсюда, кстати, есть предположение, что вполне возможно, псалом этот имел еще и некоторое учебное хождение. То есть он, вполне возможно, учился наизусть, и вот таким способом юноши: «А» — поучались премудрости, «Б» — входили в тему алфавита.

Константин Мацан

— По-моему, даже в российских школах до революции писать учили по Псалтири. Я такое слышал где-то.

Александр Сатомский

— В этом смысле иногда мне кажется это каким-то расхожим историческим анекдотом, что «мы Гомеров не читали, по Псалтири учились». Ничего не могу сказать по этому поводу, как это технически реально выглядело, но то, что Псалтырь очевидно был один из самых читаемых текстов, тут даже оспаривать без смысла.

Константин Мацан

— Помню, мне рассказывали, что Сергей Сергеевич Аверинцев, который, кстати, переводил книгу Псалмов, если я не путаю, обращал внимание, что в Ветхом Завете нет определений Бога, нет фраз, построенных по принципу «Бог — это...», или «Бог есть...» В Новом Завете, если я не путаю, обнаруживаются, по-моему, три фразы, построенных по такому принципу: «Бог есть Свет», «Бог есть Дух» и «Бог есть Любовь».

Очень три особенные определения. Я думаю, что псалмы — это поэзия, потому что слово о Боге самое точное — это слово к Богу, «о Боге» — что-то рационально отвлечённое говорить или даже рассказывать — это немножко быть далеко от предмета. А вот когда ты пытаешься обращаться к Тому, Кто больше всякого бытия, в какие ещё слова ты можешь облечь своё переживание, чем ещё дать высказаться своему сердцу, как не поэзией, которая принципиально больше, чем только рациональна, которая выражает всего человека, а не только его рассудочно-аналитическую и рациональную способность?

Александр Сатомский

— Здесь нужно в целом заметить, что вся рассудочная аналитика нами, очевидно, воспринята из греческой культуры: где нет греческой культуры, там и нет привычной нам стандартной логической модели, которая раскладывает целое на составляющие и как-то познаёт его фрагментарно. Но это и, соответственно, специфика ментальная — мировосприятия. И очевидно, что для ближневосточных культур, не только для израильской, такая картина мира не очень характерна. Это находит, в том числе, своё отражение в языке. Но при этом очевидно, что разговор о том: «Каков Бог?» — Ветхий Завет ведёт, и Псалтырь тоже ведёт. То есть разговор о том, не «Что Он?», но «Какой Он?»

Константин Мацан

— А вот «какой Он» по псалмам?

Александр Сатомский

— Но здесь очевидно идёт разговор о том, что Он и милостивый, и милосердный, и правосудный, потому что апелляция всегда идёт к этим качествам. Очевидно, что мы ищем милосердие к себе, правосудие к врагам.

О том, что Он любящий — это достаточно регулярная установка ветхозаветного текста.

О том, что Он связан с премудростью. Соответственно, что Он и премудр и эту самую премудрость даёт ищущим. Это, опять же, установка сильно характерная для учительной литературы, и выписанная здесь, может быть, не так в лобовую, как, например, в восьмой главе Книги Притч Соломоновых, или где-то в двадцатых главах Иова, где идёт разговор про премудрость как таковую, как есть. Псалмы, может быть, эту тему затрагивают несколько вскользь. Разговор о том, что бы мы сейчас школьно назвали качествами Бога, всё-таки для текста характерен.

Константин Мацан

— А не получается ли так, что в этом отношении Псалтырь оказывается таким небольшим укором современному гуманистическому взгляду на всё, когда мы говорим «Бог милостив», а говорить, что Он ещё требователен, ревнив и различает в поведении добро и зло — это что-то такое очень репрессивно-авторитарное. У того же Аверинцева по схожему поводу было замечание, что есть мысль, отторгаемая современным сознанием, что вера к чему-то человека обязывает. И вот мысль о том, что Бог не только милостив, но ещё и правосуден, сегодня может восприниматься как такое авторитарно-репрессивное назидание, которое отторгается современным сознанием?

Александр Сатомский

— Восприниматься оно может, как угодно. Важно иметь в виду, один из самых базовых тезисов, который мы не видим впрямую, но который очевидно из него выписывается не только из Псалтыри, а вообще из Писания: Бог больше, чем наша рамка представлений о Нем. Для нас это наиболее очевидно в примере Христа. Он целиком парадоксален. Не только для современников — он для нас-то парадоксален. Но и на значительно менее радикальных примерах мы читаем многократно, внутри и Ветхого Завета тоже. Это не вопрос к Богу. Это вопрос к нам. Это во многом зависит от внутреннего устроения, даже не столько от эпохи, когда сильно важно, чтобы Бог был правосуден, это связано не только и не столько с чьей-то личной кровожадностью, а с понимаемостью мира, с его логичностью, закономерностью. И если Бог — это закон, правосудие, то мир должен быть более-менее понятен, предсказуем, безопасен. Если разговор о том, что Бог — это милосердие, то каждым правилом Он в итоге может пренебречь. Крайне важно, что Псалтырь нам дает палитру о Боге, которая не укладывается ни в какую четкую дискурсивную рамку.

Константин Мацан

— Спасибо огромное за наш сегодняшний разговор. Мы на этой неделе еще продолжим говорить о Книге Псалмов. А сегодня мы в нее глубоко нырнули благодаря нашему собеседнику — священнику Александру Сатомскому.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Прот. Сергий Булгаков — служение священника». Наталья Ликвинцева
• «Вера и дело». Михаил Парнев
• «Прот. Сергий Булгаков о религии и экономике». Мария Сушенцова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов