«Художественные предпочтения святителя Луки Войно-Ясенецкого». Екатерина Каликинская

Гостьей программы «Светлый вечер» была директор музея святителя Луки Войно-Ясенецкого в Феодоровском монастыре Переславля-Залесского, писатель, журналист Екатерина Каликинская.

В день памяти святителя Луки мы говорили о его любви к искусству, о художественном таланте и о тех художниках и писателях, которые были ему особенно интересны.

Ведущая: Кира Лаврентьева

---

Кира Лаврентьева

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие наши слушатели. Меня зовут Кира Лаврентьева.

В гостях у нас прекрасная Екатерина Игоревна Каликинская, директор Музея Святителя Луки в Фёдоровском монастыре города Переславль-Залесский, кандидат биологических наук, писатель, биограф Святителя Луки. Здравствуйте, дорогая Екатерина Игоревна.

Екатерина Каликинская

— Здравствуйте, дорогая Кира.

Кира Лаврентьева

— Для меня счастье, что для нас с Вами стало особой традицией выпускать прекрасную, удивительную программу про Святителя Луку в день его памяти, 18 марта — мы его чествуем, Церковь его чествует, молится ему, просит его заступничества. Поэтому поздравляю Вас и наших дорогих слушателей с праздником Святителя Луки.

Екатерина Каликинская

— Спасибо. Спасибо. Я тоже счастлива, что мы посвящаем этому дню отдельную передачу. И думаю, что сам Святитель Лука, конечно, нам в этом помогает, потому что столько препятствий на этом пути, но помогает.

Кира Лаврентьева

— Не оставляет нас.

Екатерина Игоревна, хотела Вас сегодня поспрашивать про культурную жизнь Святителя, про его предпочтения литературные, художественные. Потому что для тех, кто с ним хотя бы немного знаком, не секрет, что человек он был совершенно незаурядный, невероятных каких-то талантов, в том числе художественных. Ведь он и выбирал между хирургией и тем, чтобы стать художником.

Но он и не чужд литературы хорошей: Достоевского, Толстого, Островского — это то, что мы уже с Вами наметили перед программой. Давайте об этом поговорим. Ведь не так давно Вы в программе с Аллой Митрофановой рассказывали, что он даже к «толстовцам» одно время принадлежал. Не то что принадлежал, но учение Льва Николаевича в какой-то степени было ему небезразличным. Вот я бы это так назвала, потому что назвать его «толстовцем» всё-таки нельзя.

Екатерина Каликинская

— Нет, я бы сказала, что не принадлежал, хотя сам Толстой говорил: «Кто бы мне объяснил, кто такие «толстовцы». Поэтому это очень условное понятие.

И я даже не думаю, что именно учение его увлекало. Мне кажется, личность самого Толстого была ему очень близка. А личность Льва Николаевича, конечно, через художественные произведения раскрывалась всё-таки большинству людей. И даже те, которые потом примкнули к «толстовству» — всё равно обаяние личности через его великие произведения. Да, известно, что Валентин Войно-Ясенецкий, ещё будучи студентом, гимназистом, очень увлекался основными принципами учения Толстого: он спал на полу, ездил на покосы с мужиками, во всём себе отказывал, аскетический образ жизни старался вести. Это, конечно, влияние Льва Николаевича, хотя сам, между прочим, не был всю жизнь аскетом. Но в то время, когда Святитель Лука был молодым человеком, уже в обществе было очень сильно влияние. Тут его, конечно, нельзя недооценивать, потому что Толстой первым, наверное, в голос сказал, что стыдно быть богатым, стыдно даже быть счастливым, стыдно быть спокойным, и надо служить своему народу. И вот последнее как раз, как зерно, засеялось в душу юного Валентина, и можно сказать, что это зерно он лелеял всю свою жизнь, оно прорастало в нём.

И это главное, мне кажется, что он взял из толстовского учения, почему я не говорю, что он принадлежал к «толстовцам»? Потому что, когда вышло произведение Льва Николаевича «В чём моя вера?» — основополагающее, изложившее основы его мировоззрения — то известно, что, прочитав эту книжечку, можно сказать, «самиздатовскую» — она была запрещена, но как-то достигла Валентина Феликсовича, молодого, и он сказал: «Я для себя решил, что Толстой — еретик, далёкий от православия», и отодвинул вообще это всё. Но ещё до того он пишет письмо Льву Толстому, когда выбирает между живописью и медициной. Это письмо сохранилось в архиве Ясной Поляны, оно напечатано, где он пишет: «Я прошу Вас помочь мне стяжать любовь к Христу, пойти к бедным, поучиться у них любви». И он ещё добавляет: «Прошу Вас объяснить моим родным, маме в основном, (потому что мама имела на него очень большое влияние и вообще была заводилой в этой семье, несмотря на то что на 9 лет была моложе своего тихого, религиозного, кроткого супруга, она была определяющей силой). Объясните маме, что я не хочу стремиться к какой-то считающейся хорошей жизнью в будущем, которая у всех принята, а я хочу вот чего — я хочу послужить простому народу». Почему-то Лев Николаевич не ответил на это письмо, хотя мой сын — он занимается антикварной литературой — другие письма обнаружил, гораздо более мелкие, вообще неинтересные, на которые Лев Николаевич писал ответы. Но здесь что-то такое произошло. Я не думаю, что, прочитав это письмо, Лев Николаевич не нашёлся бы, что ответить, или бы просто отодвинул в сторону, просто почему-то оно не попалось ему на глаза. Он не ответил, хотя есть какие-то смутные сведения, что вроде бы он ответил, но я думаю, что если бы он ответил, то Святитель Лука обязательно об этом упомянул бы в своей автобиографии — это скорее домыслы какие-то.

И он сам пошёл искать, как стяжать любовь Христову, тем более прочитав это сочинение «В чём моя вера?» и решив, что это не для него. И насколько мне известно, я о его каких-то литературных интересах знаю от его внуков, которые с ним жили в Крыму последние 16 лет его жизни, и его внучатая племянница — он её называл внучкой, она его дедушкой — Майя Дмитриевна Прозоровская — «Майечка, Марусечка», как он её называл — она сказала, что дедушка очень ругался на Толстого, сердился, но при этом в его библиотеке находились сочинения Льва Толстого, причём это библиотека уже архиепископа Луки позднего периода. И один такой экземпляр у нас в музее участвует в экспозиции — это книга из серии «Толстой для народа», издававшаяся большими тиражами, такая тоненькая, дешёвенькая, и в этой книге лежит закладочка — сухая веточка донника.

То есть у Святителя была такая милая, на мой взгляд, манера закладывать страницы, в том числе даже Библии, листочками и веточками растений, которые он, видимо, собирал на прогулке со своими внуками. То есть он читал её, не просто она на полке стояла, он читал её, он думал, и мне просто кажется, что он в каком-то диалоге с Львом Николаевичем находился всю свою жизнь, потому что это был масштаб личности ему по размеру. Во-вторых, всё-таки обаяние литературных образов Толстого, мне кажется, непреодолимо для русского человека. И в одной из неопубликованных рукописей Святителя Луки — это уже 50-е годы — которую мне посчастливилось посмотреть на предаукционном показе, он пишет, что к этой мысли о смерти ближе всего подходит Толстой в образе Андрея Болконского его последних дней. То есть он всё время в каком-то диалоге находится с Львом Николаевичем. И несмотря на такое, так сказать, несовпадение, всё-таки это был и противник, и собеседник ему по росту. То есть он постоянно к нему обращался. И мне всё-таки кажется, что эта связь, наверное, любовь, когда два человека друг к другу настолько пристально, внимательно относятся, заинтересованы. Ну, мы же знаем, что «милые бранятся только тешатся», что «ненависть — оборотная сторона любви». В общем, это так, это вызывало у него сильные чувства. И эти чувства возникли, безусловно, из образов великих «Войны и мира», «Анны Карениной», других. И главное, ему была очень близка сама по себе мысль, что человек должен быть человеку Христом — Толстой же не отрицал Христа, он искал Его всю жизнь, думал, что человек, независимо ни от каких сословных и других общественных условностей, должен раскрыть человеку сердце, должен помочь, протянуть руку помощи.

И вот эта мысль, конечно, всю жизнь Святителю Луке светила светом какой-то путеводной звезды. Она, конечно, не исключительно Толстому принадлежит, но именно влияние Толстого на русскую общественность того времени, именно его влияние было очень сильным.

Кира Лаврентьева

— Ну, конечно, у каждого верующего человека все равно в отношении Льва Николаевича возникает некая боль по поводу его непримирения с Церковью. Но, тем не менее, как-то утешает тот факт, что его жена причащалась, была верующей, глубоко верующей женщиной, его дочь, в конце концов. В итоге она помогала еще за рубежом священнослужителям и всем.

Екатерина Каликинская

— Это та самая Александра Львовна, которая была его самой доверенной душой, которая распоряжалась и исповедовала это «толстовство». Но в тот момент, когда она уехала из России, она построила храм на своей ферме, она собирала людей. И она чем меня восхитила? Она могла сесть за трактор и распахать поле, потом она надевала английский костюм, шляпку с вуалеткой и ехала заседать в какие-то важные организации американские. И когда спросили: «Александра Львовна, вот ваш отец воевал с православием, а Вы вот так?» Она сказала: «Отец всегда был на стороне угнетенных, всегда на стороне гонимых. И у меня нет никаких сомнений, что если бы он сейчас жил, он тоже был бы там же».

Кира Лаврентьева

— После того, как Церковь стала гонима?

Екатерина Каликинская

— Да, после того, как Церковь стала гонима. У Святителя Луки мне больше всего нравится цитата, переделанное изречения в Экклезиасте: «Наше сердце в доме плача». Это было его жизненное кредо, и можно сказать, что Толстой тоже к этому стремился. Может быть, ему это не так замечательно давалось, как Святителю Луке, но всё-таки его постоянный духовный поиск, напряжённый — это близко было очень Святителю Луке, он человеком всё-таки был очень...

Кира Лаврентьева

— ...ищущим.

Екатерина Каликинская

— Ищущим и взыскующим правды Божией. Это всю жизнь продолжалось.

Кира Лаврентьева

— Ну, правда, у него не было никакого внутреннего конфликта, невротического, в отношении веры и собственных убеждений. Слава Богу, он всё-таки был изначально человек очень цельный.

Екатерина Каликинская

— Ну, понимаете, был момент, который относился не к вере, а относился именно к церковным организациям, когда он... Я много думала, почему он вышел за штат, попросился за штат в 50 лет. Когда он возвращается после ссылки в Ташкент, его кафедру передали другому человеку, храм захватили «обновленцы», то есть он вообще остаётся... И он просится за штат.

А потом я поняла, я думаю: «Ну как это так — 50 лет! Боже мой!» Как мне говорили внуки: «Дедушка в 70 лет ещё по лестнице бегал, специально себя напрягал, чтобы быть в форме». Он и в 64 в Красноярске оказался и взял на себя огромнейшую работу.

Он и в 70 взял на себя... Что такое 50 лет? А потом я поняла -это был, конечно, Божий промысел. Он всегда был очень чуток, он слушал этот Божий глас своей души. Он вывел себя «за скобки» борьбы с митрополитом Сергием Старогородским. Он оказался вне. Там была очень трудная история. Была трудная, ужасная история, которой до сих пор, в общем, нет полноценных объяснений. И он себя вывел просто «за скобки». А потом уже, в 1943 году, у него началась переписка с митрополитом Сергием. Он написал ему, когда у него погиб больной на операции. Они стали переписываться, и между ними возникла вот такая уже духовная дружба. И именно архиепископ Лука писал некролог в журнале Московской Патриархии на кончину митрополита Сергия.

Кира Лаврентьева

— Потому что в той ситуации вообще сложно судить о чём-то однозначно.

Екатерина Каликинская

— Вообще мы не имеем права судить.

Кира Лаврентьева

— Не имеем никакого права.

Мы говорили сейчас о Льве Николаевиче Толстом, о внутреннем возможном диалоге Святителя Луки и Льва Николаевича. Можно это изучать, можно над этим размышлять, можно об этом думать. Тем более, Лев Николаевич, действительно, немало дал русской литературе. Но у меня есть знакомые, которые совершенно убеждены, что мужские образы у него как раз бедноваты. А вот женские он, конечно, знает изнутри.

Екатерина Каликинская

— В женских образах сила России!

Кира Лаврентьева

— Если это Ростова, то он со всеми тонкостями подмечает её личность. А Андрей Болконский хорош, но уже как-то попроще.

Екатерина Каликинская

— Я согласна. Кстати, на вступительных экзаменах в МГУ одной из тем было «Женские образы в романе Толстого и нравственный принцип Толстого». Я сразу поняла, что на эту тему писать нельзя. Потому что я увлекусь, меня унесёт. Я строго выбрала тему по Шолохову, к которому я была достаточно равнодушна. И написала всё аккуратненько, хорошо и даже на «пятёрку».

Кира Лаврентьева

— Ну, а там-то женские образы тоже неслабые, в «Тихом-то Доне».

Екатерина Каликинская

— Да, но я не по «Тихому Дону» писала. «Тихий Дон» я бы тоже не стала трогать.

Если мы говорим «Толстой», конечно, сразу возникает вопрос о Достоевском. Казалось бы, Достоевский должен быть ближе Святителю Луке из общих соображений, потому что Достоевский глубокий христианин, человек, до сих пор благодаря которому множество людей не только в нашей стране, но и во всём мире приходят к христианству.

Но тут я могу сказать, скорее, курьёзные вещи. В одном письме к сыну Святитель Лука просит Михаила прислать ему ссылку романов Достоевского «Бедные люди» и «Белые ночи». Это же не расцвет его творчества. И я стала думать, почему... Ну, кстати, «Бедные люди» — там, по-моему, описан Переславль-Залесский, куда Фёдор Михайлович в детстве приезжал к своей тёте Куманиной. Там была целая улица Куманинская. И я поняла, мне кажется, что я поняла — понять это, конечно, невозможно. Думаю, почему не «Идиот», почему не «Братья Карамазовы»? Всё-таки пять великих романов, которые, как храмы, как соборы просто высятся на поле нашей литературы. Но мне кажется, может, это парадоксально, что у Святителя Луки как у медика было профессиональное отношение к Достоевскому. Почему я так думаю? Потому что семь лет мне посчастливилось быть другом — и она была моим другом — его невестки Елены Михайловны Войно-Ясенецкой, которая скончалась в 2021-м году. И я тоже с ней говорила об этом. Она и болела, и множество страданий, и несчастий, и одиночества... Это уже были последние семь лет её жизни. Она говорила: «А вот мне забраться на диван с книжкой — и больше ничего не нужно». То есть она тоже литературный была человек. И когда я при ней упоминала Достоевского, она говорила: «Вот, что это такое? Он описывает болезни совершенно неграмотно. Сколько, извините, психически ненормальных людей на одну страницу, на один роман, на квадратный метр? Это непрофессионально. Это меня раздражает». Может быть, тут тоже что-то такое было?

Хотя всё-таки я заступлюсь. Фёдор Михайлович писал об этом не понаслышке, не из головы. Его папа был доктором Мариинской больницы для бедных. Это его жизнь, это его детство, разговоры в семье. Но вот почему-то у них какое-то

отталкивание.

Кира Лаврентьева

— Может быть, этот надрыв самого Фёдора Михайловича, временами проявляющийся в его литературе, был несколько чужд Святителю Луке, потому что он был, в принципе, другого устроения человек.

Екатерина Каликинская

— Понимаете, он тоже был человеком, мне кажется, сильных — не сказать страстей — но, наверное, и так. Но он был очень сдержанным. Он умел это обуздывать. Он держал всегда себя в рамках каких-то. Но известны случаи, когда он просто толкнул псаломщика, который неправильно произносил текст Священного Писания. И тот на него обиделся, не знаю, подал ли жалобу, короче говоря, ушёл. И на следующий день он поехал к нему просить прощения. Хотя я, вообще, понимаю насчёт «толкнул». Когда человек в храме ставит неправильное ударение, ну, простите меня, тем более, он всё время слышит это всё.

Кира Лаврентьева

— Это очень серьёзные вещи.

Екатерина Каликинская

— Серьёзные вещи, тем более что Святитель Лука был и литературно одарённым человеком. У него прекрасный стиль, великолепные образы, его проповеди, его труды — это какой-то кристалл логики, красоты. И я понимаю, что у него был дар слова, ораторский дар, когда он целые огромные аудитории обращал на свою сторону, участвовал в дискуссиях, защищая Церковь. И понятно, что ему это было больно. Но он держал себя в рамках.

А что касается Достоевского — продолжим эту тему. Есть две очень интересных параллели. Во-первых, внук Святителя Луки, он тоже внучатый племянник, это внуки его родного младшего брата Павла, который погиб во время Мировой — Николай и Георгий, Юрий тогда. Он оставил замечательные воспоминания, но очень рано умер, к сожалению, в 60 лет. Оставил замечательные воспоминания, которые впервые опубликовал в своей книге «Детство со Святителем Лукой». И он описывает старшего брата Владимира, который был юристом, был положительным, государственным человеком. Он жил с родителями, был авторитетом, потому что младшие братья тоже, (кстати, Святитель Лука тоже учился на юридическом факультете, но просто бросил, понял, что это не его)... Потом сам Святитель, средний брат и младший брат Павел — это душа общества, это пианист. И, кстати, потом именно он — единственный в семье — оказался самым замечательным офицером, получил все мыслимые награды во время Первой Мировой. И вот его внук Юра, Георгий Николаевич, пишет: «Мне очень хочется сравнить этих трех братьев с Иваном, Алёшей и Митей. Митя — это мой брат Павел, Алёша — это, конечно, Валентин, и Иван — это Владимир Феликсович». И он пишет, что это какой-то психотип, какая-то мифологема, заложенная в русское общество, в русские семьи — очень красиво это все ложится на их жизнь, на их типы, на их характеры.

И еще есть одна связь с Достоевским, очень забавная... Я до сих пор пока не выяснила: знал ли он об этом. Когда он работал в Переславле-Залесском, у него, в сущности, была больница на 75 коек — на 114 населенных пунктов и на 400 с лишним тысяч человек. И в этой больнице было 75 коек — 25 хирургических, а остальные — терапевтические. И вот терапевтическим отделением заведовал Иван Михайлович Михневич, врач-терапевт.

Видимо, у них были дружественные отношения — два крыла, два колеса — как иначе. И у Ивана Михайловича была супруга Софья Дмитриевна. Она сначала, когда только пришел главным хирургом Войно-Ясенецкий, была акушеркой. Это более низкое образование. Потом она стала учиться. И он обучил ее, во-первых, наркозу. Это первая документально подтвержденная его ученица. Он пишет о ней в отчетах о деятельности Переславльской земской больницы. У нас в музее есть большая фотография — медицинский персонал Переславльской земской больницы. Там в центре сидит Софья Дмитриевна рядом с другими женщинами (нижний ряд).

Кира Лаврентьева

— Екатерина Игоревна, напомните, пожалуйста, коронарную анестезию он разработал?

Екатерина Каликинская

— Регионарную.

И это была вообще, наверное, женщина-пионер в области обезболивания, потому что он был пионером, он ее обучил. Она ему давала наркозы. Он пишет в отчетах, которые сохранились — это редчайшее издание — что они бы никак не справились без помощи Софьи Дмитриевны. Я начинаю что-то искать. Мне, конечно, хочется узнать про этих людей. И вдруг я нахожу такую вещь. Софья Дмитриевна Михневич (Хмырова), в усадьбе Доровое — это усадьба сестры Достоевского — Веры Михайловны Достоевской. А у нее была дочь Софья. Вот эта вот Софья Иванова. (Вера Михайловна была Иванова в замужестве). Это дочь Софья. Была не просто дочь — это была любимая племянница Достоевского, которой он посвятил роман «Идиот». И совершенно замечательные (я в новом издании своей книги по Переславлю как раз привожу эти слова, которые Фёдор Михайлович обращает к этой Соне, как она его понимает). Короче говоря, эта Софья выходит замуж за Хмырова, и она мама нашей Софьи Дмитриевны. То есть наша Софья Дмитриевна, работавшая бок о бок со Святителем Лукой, получается, внучатая племянница Фёдора Михайловича. Всего-навсего!

Кира Лаврентьева

— Вот это поворот.

Екатерина Каликинская

— Да, вот это поворот. Но я не знаю, знал ли он об этом. Я знаю, что он очень хорошо к ней относился. И даже какую-то, может быть, небольшую ревность вызывала если не у жены, то у прислуги. Он, уже будучи архиепископом, пытался найти Михневичей, потому что их обвинили в троцкизме и тоже выгнали из Переславля. Но недавно я нашла их следы в другом городе, куда они переехали и очень успешно там работали. В общем, замечательные люди. И он пишет одному из своих респондентов: «Найдите мне адрес Софьи Дмитриевны». Но, кажется, это не состоялось.

И ещё замечательный факт. Я думаю: «Ну что же, Софья Дмитриевна?» И благодаря тому, что она попала под этот луч прожектора — потомки Достоевского — я вдруг нахожу в архивах её письма этого именно периода, когда она работала под руководством Валентина Феликсовича, из Переславля родным. Как раз вот своей маме, Ивановой- Хмыровой, да. И бабушке Вере Михайловне. Но, к сожалению, молодая женщина, у которой ребёнок — дочка, — она пишет только о том, как ей это всё свести воедино, как ей справиться. Ни слова, к сожалению, она не упоминает о своём великом начальнике. Я не думаю, что они как-то к нему несправедливо относились. А может быть, и просто — всё-таки великого человека не всегда замечают те, кто рядом. Сохранились воспоминания врача Переславльского, который пришёл туда работать. Там тоже, конечно, ни словом, ни духом, хотя он научил её не только анестезиологии, он научил её ещё глазной хирургии — она стала глазным хирургом. Это тоже очень неслабо в то время и в том месте! Но ничего, конечно, о том, что здесь работал такой великий врач, учёный, будущий святой. Вот такие странные пересечения с Достоевским.

Кира Лаврентьева

— Мы всех еще раз поздравляем с праздником Святителя Луки. Сегодня Церковь его вспоминает, ему молится, 18 марта — это всегда особенный день, 11 июня, 18 марта — вот они, наши дни, когда мы особенно вспоминаем Святителя.

Екатерина Каликинская

— Можно сказать, что 18 марта какой-то еще особенный, потому что в этот день были обретены мощи, он примкнул к лику святых.

Кира Лаврентьева

— Но мы с Екатериной Игоревной скромно себя считаем тоже не чуждыми Святителю, особенно Екатерина Игоревна, но и я тоже, потому что у меня непосредственно тоже с ним связана жизнь.

У Екатерины Игоревны вчера был день рождения, то есть она накануне Дня памяти Святителя родилась. Екатерина Игоревна, мы Вас поздравляем от всей души! Сил и помощи Божией!

А у меня именины были 13 марта. И день рождения моего папы, который вообще всю свою жизнь, мне кажется, прожил рядом со Святителем, писал диссертацию по «Очеркам», основываясь на «Очерках гнойных хирургии», работал главным врачом, главным хирургом города Красноярска, как когда-то Святитель Лука. А я училась в школе, где Святитель Лука оперировал, которая была закрыта под госпиталь в годы Великой Отечественной войны. А крестили меня, крестили папу и венчали моих родителей в храме святителя Николая в Николаевке, где служил Святитель Лука, первую Литургии он служил 27 февраля там, и папа ушел к Богу 27 февраля.

Поэтому у нас действительно очень много разных пересечений.

Екатерина Каликинская

— Я могу только добавить, что мой дедушка, которого я никогда не знала — он погиб в концлагере, был, кстати, врачом, Игорь Иванович Каликинский, — он родился 17 марта, а моя бабушка Галина Порфирьевна Благонравова, тоже врач Победы, потому что она всю блокаду проработала в Ленинграде врачом — она родилась 14 марта.

Кира Лаврентьева

— Вот это да!

Екатерина Каликинская

— Поэтому тут все переплетено, и добавлю, что 17 марта — это день памяти Даниила Московского, я чувствую всю свою жизнь покровительство святого князя Даниила.

Кира Лаврентьева

— Кстати говоря, очень многие люди говорят, что мы плохо знаем князя Даниила, мало ему молимся и плохо его знаем. «Вы не представляете себе, — цитирую я сейчас одну знакомую, — вообще какой он — Даниил Московский — и насколько он невероятный. Если ты начинаешь ему молиться, какая у тебя с ним связь устанавливается!»

Екатерина Каликинская

— Я это чувствую, можно сказать, с юных студенческих лет, потому что даже первая служба, которую я простояла, мучаясь тем, что маленький ребёнок где-то там брошен — это было в Даниловом монастыре, и первые причастия во взрослом возрасте, и исповедь тоже были в Даниловом монастыре. Это всё, конечно, очень неслучайно.

Но вернёмся к Святителю Луке. Если говорить о писателе, который точно был ему близок...

Кира Лаврентьева

— Островский?

Екатерина Каликинская

— Да, это Александр Николаевич Островский. Это я знаю от его внучки Майечки, которую я прямо грубо спросила, каких же писателей любил дедушка. В лоб. Она сказала, что дедушка часто просил ему читать пьесы Островского. И я стала думать: «Что же такое, почему Островский?» Я тоже давно интересовалась Островским, и мне нравилось, потому что тот официальный Островский, которого мы знали, такой урезанный, школьный, хрестоматийный, совершенно не тот Островский во всей его полноте, когда даны прекрасные русские типы и положительные образы купцов — едва ли не единственный писатель.

И я поняла, что вот эта тема богатства, вяжущего душу своими узами, богатства, бедности — это, конечно, были очень близкие темы Святителя Луки. Он над ними размышлял и где-то в чём-то соглашался. Думаю, гораздо больше, чем с Львом Толстым.

И вот несколько лет назад я как раз по этому поводу и написала пьесу «Бессребреник». Это такой наш ответ «Бесприданнице». Я просто подумала, провела параллели — как Святитель Лука решал эту коллизию богатства, бедности в своей жизни, и как герои Островского? И там очень много интересных параллелей. Человек, который с юности решил стать безмездным врачом, конечно, это очень необычный человек. Человек, который с молодых лет знает, что он хочет в духовном смысле, и считает это самым важным, и идёт к этому, можно сказать, напролом.

Островский, конечно, более... То есть это вообще какой-то не реалистичный, фантастический человек — Валентин Феликсович, и потом Святитель Лука — фантастический. Но Островский, конечно, больше реалист. И поэтому у него разрушаются судьбы, любовь, жизнь из-за власти и денег. В каком-то постоянном диалоге он находился по этому поводу с Александром Николаевичем. Видимо, его ответы, его рецепты устраивали Святителя архиепископа Луку. То есть он как-то гармонизировался, читая. Но он уже не сам, ему читали вслух. И потом: у Островского, например, в пьесе «Сердце не камень» — я как раз ввела этот кусочек в свою пьесу «Бессребреник» — есть такие слова, героиня говорит, что никогда не надо задаваться вопросом, как люди распорядятся твоей милостыней, то, что ты им даёшь, тебя не должно занимать: не нужно проверять, не нужно исследовать. Ты просто даёшь, ты даёшь Богу, и забудь об этом. Ты должен только знать нужды людей, а их мотивы, то, что с ними стало потом, как они распорядятся — это вообще тебя не касается. И, конечно, это было очень близко Святителю Луке.

В его проповедях мы можем найти такие высказывания: «Давайте щедрой мерой, давайте Господу, а Господь сам распорядится». Иначе такой человек просто бы не вынес этот крест бессребрености, если бы он задавался мыслью, достойны ли люди его милостыни, тех благ, которые он им раздаёт.

И по этому поводу я спросила внука Святителя Николая Николаевича Сидоркина. У него, кстати, день рождения 15 марта — 90 лет. Тут всё именно так — очень плотно.

Я знаю, что своё немаленькое жалование он почти полностью, по-моему, десятую часть себе оставлял, остальное он всё раздавал. Я спросила Николая Николаевича, как он распределял эти свои благодеяния, пожертвования. «Ну, во-первых, — Николай Николаевич сказал, — мы с Юрой ходили на почту, у нас было до 100 переводов по 100 рублей». Ну, уже прикиньте, тысяча, по-моему, 2000 было у него жалования. «И очередь всегда встречала нас разочарованным шумом: „Опять пришли эти, которые сейчас много-много будут заполнять переводов и у всех отнимут время“. Во-вторых, какие-то люди конкретно обращались к нему с просьбой: вдова какая-то, что у неё крыша домика разрушилась — он дал ей на крышу. Даже какой-то женщине овдовевшей, с детьми сиротами, он купил домик».

Ну, там это всё дёшево, я думаю, было — разорённый Крым — это совершенно некурортное было место. Он даже писал в 1947-м году патриарху Алексию: «Владыка, здесь такая бедность и такая нищета, как во время блокады, наверное». (Патриарх, будущий патриарх Алексий был митрополитом Ленинградским, оставался в Ленинграде во время блокады. Такое, наверное, только с блокадой можно сравнить). И поэтому он помогал.

Я говорю: «Ну, а сомнения какие-то, может быть, мало ли, вот люди же просят?» Он говорит: «Ну, да, иногда были сомнения. Вот две сестры прислали какую-то просьбу. Он послал нас с Юрой посмотреть, как они живут. Ну, — он говорит, — мы пришли, и так всё, там занавесочки беленькие. Не сказать, что богато. А кто тогда жил богато?» Я говорю: «Ну и что?» Он говорит: «Всё равно дал».

Одна женщина ему из Ташкента написала: «У вас нет ли там хороших ниток мулине? Я слышала, что у вас их купить проще, мне нужны нитки мулине».

Кира Лаврентьева

— Такая простота! У меня просто даже мозг не может это переварить!!!

Екатерина Каликинская

— Да, простота такая. Ну, вот — местный факт, да.

И он не возмутился, ничего, но, наверное, нитки не стал искать. Наверное.

Кира Лаврентьева

— Мы ещё раз поздравляем Екатерину Игоревну с прошедшим днём рождения — вчера он у неё был. А сегодня мы Святителя Луку поздравляем с его праздником, с его празднованием.

Екатерина Каликинская

— И ещё его внука Николая Николаевича Сидоркина, который 15-го праздновал свой день рождения, кстати говоря. Ему исполнилось 90 лет.

Кира Лаврентьева

— 90 лет внуку Святителя Луки, на Державную икону Божьей Матери родился. Так что такие знаковые, интересные моменты, они где-то всё время рядом. И это тоже ободряет.

Мне кажется, Господь это нам даёт, чтобы мы понимали, что всё очень ладно и стройно выстроено, выстелено.

Екатерина Каликинская

— Ну, может быть, мы перейдём к художественным?

Кира Лаврентьева

— Вот, у нас остаётся совсем немного времени, и как раз можно вспомнить художников, которых любил, которым подражал Святитель Лука. Насколько я знаю, это Нестеров и Васнецов?

Екатерина Каликинская

— Ну да, он прямо выразился так: «Я бы пошёл по дороге Васнецова и Нестерова».

Это художники, которые расписывали храмы, Владимирский собор. Вот я в прошлом году была в храме Александра Невского в Бастумане, в Грузии, который Михаил Васильевич Нестеров расписал по заказу великого князя Георгия, рано погибшего младшего брата государя. Удивительный совершенно храм, удивительный!

Почти никто его не видел, потому что он очень далеко находится, глубоко в Грузии, скажем так. Но, тем не менее, там проходят службы православные, и этот храм, конечно, какой-то светлый гимн православию. Там Господь. И вот человек — грузин, который нас водил по этой церкви, показывал мне фреску над входом: Господь благословляет Георгия Победоносца и Александра Невского. И сказал: «Вот смотрите, это Грузия и Россия. Господь их благословляет, они под одним благословением». Это, конечно, очень тронуло!

Виктор Михайлович Васнецов, конечно, был строго православным человеком. Я это знаю от его внучатой племянницы, наверное, правнучатой — Ольги Алексеевны Васнецовой, моего большого друга в течение 21 года. В 2005 году мы познакомились, когда я работала в издательстве Первом Медицинском, а Ольга Алексеевна руководила кафедрой. Она такая настоящая потомственная Васнецова, что видно невооружённым глазом просто при знакомстве с ней. Она выросла в доме-музее Васнецова, вот в этом теремочке. Она была там единственным ребёнком среди замечательных взрослых. В 1941 году она родилась. Ей, кстати, тоже 16 марта исполнилось 85 лет.

Кира Лаврентьева

— Вот так! Март богат на дни рождения.

Екатерина Каликинская

— И получается у нас такая тематическая календарная передача. Ольга Алексеевна мне много рассказала семейных преданий васнецовских. А когда она жила в этом домике, там ещё дочь Татьяна Викторовна и родственники жили. Она выросла в кругу таких замечательных людей. Она говорит, что Виктор Михайлович — он в 1924 году умер — очень строго соблюдал все обряды. Ну, кстати, она выросла в советское время, но к ним домой приходил священник, исповедовал, они причащались, вели, в общем, такую скрытую, но строго православную жизнь. И он был человеком строгого очень характера. Например, его сын Владимир Викторович Васнецов... Мои однокурсники «биофаковские», когда я говорю «Васнецов», говорят: «Это наш, который основал у нас кафедру ихтиологии в МГУ?» Я говорю: «Стыдитесь, что не знаете великого Виктора Васнецова, который просто входит в какой-то канон русского духа, стиля!» Ну, вот, его родной сын был тоже замечательным человеком. Он был биологом, основал кафедру ихтиологии Московского Университета биофака, и он женился на своей двоюродной сестре. Как-то по особому разрешению, но Виктор Михайлович, пока у них не родился первый ребёнок, вообще их не хотел видеть. Также он считал, например, что его брат Апполинарий, тоже замечательный, выдающийся художник, когда он написал какие-то свои записки, заметки о творчестве, что это вообще не скромно, что это не «комильфо», то есть художник должен внутри себя всё это нести. И, конечно, такой человек был близок Святителю Луке, безусловно, по характеру, по мощи такой.

Ведь он же в этом домике-теремке... Знаете, он и потом его потомки собрали просто всех гонимых. У них были маленькие комнатки, которые назывались «гостиная Мамонтовых», «гостиная Морозовых»...

И там, например, жила сестра Верочки Мамонтовой, «девочки с персиками», которая умерла в 32 года, а её сестра младшая Александра воспитывала её осиротевших детей. И это тоже были люди, которые населяли этот домик-теремок. Он действительно стал теремком, куда все гонимые собирались. Это тоже, конечно, всё было именно в стиле, в духе Святителя Луки.

Ну, Михаил Васильевич Нестеров, конечно, это другой характер — более нежный, более... Ну и, кстати, Михаил Васильевич дружил с Сергеем Сергеевичем Юдиным, другом Святителя Луки. У них прям такая настоящая дружба была. Во-первых, Нестеров написал два портрета Юдина, которые в Третьяковке хранятся. Но Сергей Сергеевич, как человек неугомонный, всем интересующийся, он ещё с ним вёл какие-то споры, на что Михаил Васильевич говорил: «Сергей Сергеевич, я же не трогаю хирургию, но зачем Вы говорите, что краски подсохли, когда они, наоборот, расплавились? Как вы можете судить об этом?» То есть здесь какая-то связь между хирургией и Нестеровым тоже образуется через друга Святителя Луки, великого хирурга Сергея Сергеевича Юдина.

Но известно немного очень работ Святителя Луки — живописных. Я собираюсь по этому поводу написать статью, поскольку я их могу видеть. Конечно, ему были близки в искусстве тоже какие-то могучие образы. Он ездил в Мюнхенскую пинакотеку в юности, копировал великие работы, конечно, Микеланджело. Вот этот его тип борца, человека, который преодолевает всё время сопротивление среды, в чём-то и аскетичного. И действительно, образы Микеланджело в его рисунках. И в то же время, наряду с этой величественностью, такой волей могучей, какая-то нежность и внимательность к мельчайшим деталям жизни.

Кира Лаврентьева

— Тонкостям.

Екатерина Каликинская

— Да, есть рисунок его — «Листы кленовые». Это такая филигранная работа, это такая тонкая рука! И в то же время, если мы смотрим портреты того времени, графические, уже живых людей, они тоже — отражение какой-то внутренней сложной жизни и его собственного отношения. Конечно, там был заложен потенциал большого художника, хотя, конечно, вот эта расхожая фраза: «он стал бы великим художником» или «отказался от больших гонораров» — это глупость вообще полная.

Потому что, во-первых, великий художник, как мы знаем, — это не только талант, даже не только труд, но и судьба. Ну, не было у него судьбы великого художника, другая была судьба уготована. Но его восприятие, тем не менее, конечно, художественное. Даже его проповедь читаешь — проходит ряд зрительных образов. Он именно так мыслит.

Кира Лаврентьева

— А его рисунки медицинские?

Екатерина Каликинская

— Его рисунки медицинские — это поэма просто, какая-то поэма! Так это же ведь Господь всё так и создал, и он только мог восхититься этим и доступными ему средствами это отразить.

И ещё хотела сказать: мифы о том, что он писал иконы. Но всё-таки нет. Он всё своё искусство художника вложил в научные иллюстрации. Ему некогда было. И он не дерзал, на самом деле, не дерзал. Он же прекрасно понимал, как образованнейший человек. Он же был носитель великой русской культуры в высшем смысле, безусловно.

Кира Лаврентьева

— У него и так сверхмера личностной и духовная красоты. Тут не нужно дорисовывать ничего к его образу.

Екатерина Каликинская

— И забот, да! Какой-то ташкентский коллега писал, что он всё забросил, расписал часовню иконами. Это прямо вот именно про 20-е и 30-е годы, когда совершенно было не до часовен, не до икон. И шли такие гонения, и он эту борьбу принимал.

Кира Лаврентьева

— Ссылки и лагеря.

Екатерина Каликинская

— Да, да. Поэтому не писал он икон.

В Тамбове хранится такая интересная вещь. Это потир из головки снаряда, на котором тоже какая-то живопись. Я обсуждала с сотрудниками Тамбовского музея. Они иногда говорят, что это Святитель Лука. Я говорю: если бы он расписывал, то было бы видно, что это не просто работа. Потому что в тех работах его, немногих живописных — это тоже образы — «Сломанный дуб», «Сосна на утёсе», «Берег моря»... Это его такой стиль, его такой духовный потенциал. Он как бы рвётся через эти такие... Они вроде бы ученические, но очень талантливые работы.

Кира Лаврентьева

— Они очень талантливые! Самое главное, когда на них смотришь, есть ощущение, что это писал какой-то очень профессиональный художник.

Екатерина Каликинская

— 19-летний мальчик. 17-19 лет!

Кира Лаврентьева

— Без комментариев вообще.

Копии и оригиналы этих рисунков сохранились в музее Святителя Луки в Симферополе.

Екатерина Каликинская

— И вот ещё замечательный его рисунок, который пока никто не видел. Скоро у нас в музее копия, надеюсь, с него появится. Это пейзаж местности, где было имение Григория Сковороды, очень оригинального богослова, философа. И туда ездил юный Валентин на этюды. Это тоже дуб. Это летний, может быть, конца мая — начала июня день. Одуванчики, облака...

И вот, как считал внук Святителя Луки, Георгий Николаевич Сидоркин, дух великого святого, философа Григория Сковороды был близок духу этого юного гимназиста. И вот получилась эта картина — какие-то эманации духовные впитывал. Это фантазии, но может быть.

Кира Лаврентьева

— Я думаю, Екатерина Игоревна, о том, сколько молодых людей стоят перед выбором профессии, перед выбором жизненного пути, когда есть два ярко выраженных таланта, тебе советуют прямо противоположные вещи, ты действительно растерян, в 17-16 лет ты не знаешь, куда тебе идти. И вспоминаем Святителя Луку, который стоял точно перед таким же выбором и руководствовался, я так понимаю, единственным принципом: кому я нужен, кому я могу помочь, где я больше могу принести пользы.

Екатерина Каликинская

— Это удивительно! Это удивительно, но это так.

Кира Лаврентьева

— Если бы он шел за желанием только лишь своего сердца, чувств, всех эмоций, он бы, наверное, пошел все-таки в художественное, в изобразительное искусство.

Екатерина Каликинская

— Да, но он даже писал — меня эта фраза очень забавляет в его автобиографии: «У меня с детства было отвращение к естественным наукам. И на первых курсах мой мозг, как резиновый шар, выталкивал чуждую мне информацию». И это пишет будущий великий ученый — естественник!

Вот как это можно было переломить? Я вспоминаю, как мы в университете на биофаке на втором курсе выбирали кафедру. И мы считали, что мы что-то такое в 18 лет о себе знаем, мы по зову сердца, мы сейчас выберем... Что мы понимали? А вот этот вот юноша решил по-другому и стал великим человеком, великим святым.

Кира Лаврентьева

— Спасибо огромное, Екатерина Игоревна. Удивительный разговор! Вспоминали сегодня Святителя Луку, говорили о литературе, которая ему близка, о художниках, которые его вдохновляли.

Такую культурную жизнь Святителя Луки подсвечивали сегодня по возможности, благодаря прекрасной Екатерине Игоревне Каликинской — директору музея Святителя Луки в Федоровском монастыре города Переславль-Залесский, кандидату биологических наук, писателю, биографу Святителя Луки. Огромное спасибо, дорогая Екатерина Игоревна.

Екатерина Каликинская

— Спасибо, Кира.

Еще передача наша была посвящена прекрасному марту.

Кира Лаврентьева

— Это правда. Каких только дат мы сегодня не вспомнили, чьи только дни рождения сегодня не упомянули! Спасибо большое. До будущих встреч. Будьте на волнах Радио ВЕРА.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «4-я неделя по Пасхе». Священник Николай Конюхов
• «Заключение брака и венчание». Протоиерей Максим Первозванский
• «Русское богословие в эмиграции». Александр Абросимов