Поделиться
Владимир Легойда
Гость программы — Владимир Легойда, председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ.
Темы беседы:
— День памяти Царской семьи;
— Смирение и терпение;
— Преподобные Сергий Радонежский и Серафим Саровский;
— Особенности русского монашества.
Ведущий: Константин Мацан
К. Мацан
— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья, у микрофона Константин Мацан. А в гостях у нас сегодня, на связи с вами и с нами Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО. Добрый вечер.
В. Легойда
— Добрый вечер.
К. Мацан
— Церковный календарь в ближайшие дни дает нам очень много поводов к обсуждению тем важных, тем, которые в каком-то смысле на слуху. 17 июля, завтра — день памяти святых Царственных страстотерпцев, Царской семьи — императора Николая, императрицы Александры, царевича Алексия, великих княжон Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии. И врача, праведного страстотерпца Евгения Боткина, праведного Евгения. Тема, к которой мы часто обращаемся, вы обращаетесь в выступлениях, в программах. Вот насколько, как вам кажется, в сегодняшнем, ну скажем громко, обществе вот эта тема присутствует, и не получается ли так, что главная ассоциация с фигурой Николая II и его семьи — это скорее ассоциация такая историко-политическая, про правителя, а не про святого?
В. Легойда
— Вы имеете в виду, насколько присутствует тема именно Царской семьи или в целом тема вот новомучеников...
К. Мацан
— Царской семьи как святых страстотерпцев.
В. Легойда
— Ну в церковной среде, безусловно, присутствует и присутствует, мне кажется, это важная, осознанная тема. Причем я бы даже сказал, что,наверное, вот в теме подвига новомучеников и исповедников Церкви Русской XX века для большинства церковных людей сегодня, наверное, вот тема Царской семьи, страстотерпцев, она особая и, может быть, самая известная, сама почитаемая. И это тоже требует, этот факт, и осмысления, и изучения, такой какой-то рецепции, как принято говорить или, точнее, подобной рецепции, требует такого какого-то осмысления, почему так получилось, что это означает и так далее. А, конечно, в обществе вот нецерковном, малознакомом с церковной историей, конечно, она присутствует в меньшей степени, и в большей степени, конечно, это тема правления царя Николая II. Ну и как вот сказал один историк ныне живущий, так сказать, современный историк, что если взять сто историков, то девяносто восемь из них будут говорить о Николае II как о слабом царе. Правда, себя этот историк причислял к тем двум, которые будут говорить как раз таки противоположные вещи.
К. Мацан
— Нередко поднимается вопрос и в ваших программах «Парсуна» о возможности литературных произведений или кино, фильмов вот на эту тему. Понятно, что трудно на эту тему абстрактно рассуждать, но вот я бы так вопрос сформулировал: а вам, как зрителю, какое бы кино о Царской семье хотелось бы увидеть, что бы это могла быть за история, вот на котоурю вы пошли бы с удовольствием посмотреть?
В. Легойда
— Вы знаете, я как-то так, может быть, очень примитивно, но я считаю, что вот художественное произведение может быть либо талантливым, либо нет, либо хорошим, либо плохим, либо сделанным мастером со вкусом, либо, так сказать, далеким от искусства, и все остальное вторично. То есть если есть человек, который талантлив и художественно убедителен, то он создает произведение, заслуживающее внимания, интересное, яркое, делает такое вот художественное высказывание, которое привлекает внимание. И в этом смысле, наверное, аспект какой бы он ни взял, это менее важно, чем само исполнение. Хотя вот мне лично, конечно, наверное, интересно, с одной стороны, как раз таки вот такая, наверное, скажем, тема политического одиночества царя Николая. Которое, наверное, с одной стороны, так, в общем-то, известно, часто цитируются вот его некоторые слова из дневниковых записей, и вот где есть вот это ощущение предстательства вокруг, да, и вот одиночества такого. Но, с другой стороны, мне кажется, она, в общем, по крайней мере на уровне такого вот широкого, что называется, зрителя, читателя, она довольно поверхностно известна, эта тема. Ну а с другой стороны, тема вот именно его веры и восприятия себя как христианина и, в связи с этим, чувство долга, которое он как государь и как православный государь должен был выполнить. Ну вот, наверное, может быть, вот эти два аспекта мне наиболее интересны.
К. Мацан
— Я сейчас вспомнил один образ экранный императора Николая — в фильме «Адмирал», эпизодическая роль, если не ошибаюсь, у Николая Петровича Бурляева, где он играет Николая II, и император показан человеком мягким. Я ни в коем случае не имею в виду слабым, совсем не в эту сторону сейчас я рассуждаю. Но таким человеком мягким, тихим, духовным — вот в этом смысле слова, который сидит и читает Писание или какую-то святоотеческую книгу, и адмирала благословляет напутствием, которое было бы уместно услышать от духовного лица, может быть. То есть такой человек ассоциируется у режиссера, у сценариста с вот таким благостным образом христианина, котоырй тих, который в этом смысле очень смиренный. И это, конечно (уже теперь к этому перейду) смыкается в каком-то смысле, наверное, с представлением поверхностным или оспариваемым, но которое есть и истинность которого мы сейчас не обсуждаем — такой стереотип о слабом правителе. Вот как вам кажется, слабость и вера, вот мягкость и вера, они обязательные спутники?
В. Легойда
— Ну нет, не обязательные. Вообще вот, скажем, какие-то человеческие характеристики, личностные черты характера, они не являются обязательным спутником веры. И вот у старца Амвросия Оптинского есть рассуждение о том, что даже когда человек, допустим, в зрелом возрасте, в сознательном становится христианином, это не значит, что меняются его черты характера, что там, не знаю, говорливый становится молчаливым, ну то есть он так не говорит, но если переводить на язык психологии, это не значит, что экстраверт становится интровертом и так далее. Потому мне кажется, что особенности личности, они не мировоззренческие. Другое дело, что человек как-то их, конечно, вот эти особенности свои преломляет, да, памятуя вот очень важное, мне кажется, высказывание, содержащее важную такую мысль, может быть, простую, но тем не менее фундаментально важную, что вот наши там эмоции, чувства, страсти, они становится добродетелями, если мы научаемся ими управлять и влекут нас вниз, если переходят в привычку, над которой мы не можем властвовать. Вот в этом смысле есть вот эта вот не сколько зависимость, сколько отношение вот, так сказать, к типу личности. Но так вот, мне кажется, нет связи, о которой вы спросили.
К. Мацан
— А ну вы сейчас осветили, скажем так, этот вопрос со стороны темперамента, природой данного, да, который у каждого человека есть как характер, это такая же часть психики, как рука или нога — часть тела. А есть еще один аспект. Есть же представление о том, что христианин — это непременно тот, кто, например, не сопротивляется злу силой, это такой пацифист, человек, который, следуя Евангелию, всегда подставляет другую щеку. И вот это подставление другой щеки в этом примере, в этом видении тоже воспринимается как такое: тебя бьют, унижают, может быть, словами унижают, а ты терпи и не возражай, потому что ты христианин, тебе это заповедано. Вот о такой слабости тоже говорят в связи с христианской верой. Вот как вы это видите?
В. Легойда
— Ну это действительно распространенное представление, но оно, в общем, не имеющее отношения, скажем так, к традиционному прощению христианства. То есть это свойственно каким-то скорее, может быть, движениям, там типа толстовства, например, и Льву Николаевичу было свойственно, людям, которые себя почитали его последователями. Но давайте вспомним, что у Толстого, конечно, было крайне специфическое восприятие христианства, по крайней мере то, которое он озвучивал. И оно, в общем-то, памятуя о толстовском изложении евангельской истории, оно просто там уже христианством-то может быть названо с трудом. При том что, конечно, история, европейская история и история конфесий христианских знает разные страницы, и грустные страницы, связанные с какими-то там военными действиями и прочее, но, конечно, пацифизм в чистом виде, так если кратко говорить и декларативно, утверждение, он, конечно, с христианством не очень сочетается.
К. Мацан
— Представление вот не только о пацифизме, в таком строго военном смысле, а в принципе о некотором... Ну вот терпение. Помните, в программе «Парсуна», где гостем была у вас Тутта Ларсен, она сказала: вот терпение, вот надо быть терпеливым, но не хочется это воспринимать как то что быть терпилой таким. А вот что об этом думаете?
В. Легойда
— Я не очень, при всем уважении искреннем, глубоком к Татьяне, я, во-первых, лексически это не очень принимаю. Поскольку это выражение, идущее из блатного жаргона, и оно обозначает вполне определенного человека, да, насколько я знаю, это относится к той же категории, что и фраер, да, вот когда весь мир поделен на, так сказать, тех кто в законе и, в общем, фраеров, терпил там и прочее. И мне кажется, что даже оперировать такими словами нам не нужно. Есть ситуации, в которые нельзя впускать в жизнь чужую лексику, за которой стоит другое мировоззрение, христианам, мне кажется, совсем не близкое. Что касается терпения, то мне здесь скорее вот кажется очень важным то, на что указывал Юрий Анатольевич Шичалин — коль скоро мы вспомнили, спасибо вам большое, «Парсуну», — вот в «Парсуне» с Шичалиным он говорил, что терпение, как добродетель христианская, относится к терпению выпадащих на твою долю скорбей. Вот когда ты терпеливо переносишь какие-то сложности, которыми полна наша жизнь, да, будь то, наверное, самые разные скорби, связанные, я не знаю там, с физическим твоим состоянием, или с нравственным, или там с бытовыми какими-то условиями, может быть, да. Ну любые, в общем, в разных сферах, так сказать, и в разных частях жизни. И мы как раз с ним об этом говорили применительно к сравнению вот терпения и смирения. Он говорил, что вот а смирение это, собственно, понимание вот своих возможностей, скажем там. И он замечательно тогда сказал, что вот он понимал, что он не может там, условно говоря, изменить политический строй Советского Союза, но может стать хорошим филологом, хорошим специалистом, кем он, собственно, и стал, принеся таким образом очень много пользы.
К. Мацан
— Владимир Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Ну вот если еще один аспект этой темы брать, такой уже скорее, межличностный. Вот терпение или какое-то представление о христианине, который должен снести любое оскорбление, например, потому что ему заповедано быть таким миролюбивым и смиренным. Я встречал и среди христиан, и даже среди пастырей разные точки зрения. Одна из них скорее говорит о том, что, безусловно, смирение — это важнейшая добродетель, но хама нужно ставить на место, если он себя таким образом проявляет. Другая точкая зрения была, что, конечно, хама нужно ставить на место, но другого пути к этому, кроме как смириться перед ним, нет. Вот как старец Зосима упал на колени перед Федором Павловичем — вот это образец для того, чтобы христианин поставил хама на место. Вот что вы об этом думаете?
В. Легойда
— Ну я, например, думаю, что... Сейчас вот пример со старцем Зосимой отдельно, а вот в целом к тезису, я думаю, что тезис к смирению никакого отношения не имеет. Еще раз вот мысль Шичалина, высказанная до этого профессором Лисовым, она заключается в том, что смирение есть знание своей меры. Смирение и мера — вот в дореволюционном написании, там было видно, что это слова однокоренные, и знание своей меры, оно предполагает, что ты вот не сходишь с ума по поводу несовершенств мира и занимаешься вот тем, что тебе по силам и делаешь это хорошо, и стараешься делать это максимально хорошо. Вот это и есть смирение, смиренное понимание своего, так сказать, места и своих возможностей. Вот это тоже непростая тема, много возникает вопросов для творческих людей, да для любого человека. Но это вот смирение про это. А не про то, что ты терпишь там несправедливость, еще что-то. Мы очень часто это слово, мне кажется, вообще неверно воспринимаем. А вот терпение, повторяю, это немножко другая история. Что касается примера со старцем Зосимой — я вообще не думаю, что это можно отнести к терпению или смирению, это пастырская реакция некая, которая связана с пастырским воздействием на человека. И здесь есть принципиальный такой момент. Вот как многое в жизни, пастырская реакция, безусловно, она не алгоритмизируема, здесь нет универсальных рецептов, и это индивидуальная такая реакция, которая связана как с реагирующим, так и с тем, на кого он реагирует. Поэтому, условно говоря, вот там поклон там Мите старца того же Зосимы, да, и еще какие-то его там реакции, они не могут быть записаны в книжечку, знаете, по форме: «если —то» — это неверно совершенно. Это с другим человеком был бы другой, так сказать, разговор. И поэтому здесь вопрос реагирования там на хамство, скорее вопрос такого — достучаться до человека, пробиться через его этот щит что ли, панцирь, под которым он прячется от собеседника.
К. Мацан
— Вы знаете, одна тема у вас сейчас возникла очень важная, я как-то не планировал ее обсуждать, но она из разговора вытекает, она, честно говоря, очень интересная. Вот вы сказали о пастырской реакции, как бы непредсказумости ее, имею в виду, как я это услышал, что это не инструкция, а вот живая жизнь — вот так один человек реагирует на другого. И в другой ситуации он мог бы среагировать иначе или при другом человеке пастырь мог бы среагировать иначе. Это, мне кажется, можно же отнести вообще к отношениям всех людей. И вот почему я об этом спрашиваю. Я в последнее время часто встречаю вот эту мысль, о том, что христианство, и жизнь в Церкви, и жизнь с Богом это именно что живая жизнь, как потрясающе говорил, по-моему, отец Максим Первозванский у вас в программе «Парсуна». Ну, мысль не впервые озвученная, но почему-то мне она запомнилась в его формулировке, что вот сегодня такой поступок по отношению к этому человеку, он тебя к Богу приближает. А завтра такой же поступок может быть совсем другим и отдаляющим тебя от Бога, потому что уже все изменилось. Потому что это именно жизнь, которая очень в контексте разных вещей происходит. Я все чаще и чаще слышу в последнее время от разных людей вот некое выражение этой интуиции. Вот слышите ли вы ее, согласны ли вы с этим? Не получается ли так, не связано ли вернее это с тем, что, может быть, мы вообще очень долго в православном, скажем так, дискурсе говорили, обсуждали некие правила поведения: вот как поступить, как должен поступать христианин в той или иной ситуации. И мы сейчас все больше и больше приходим к тому, что это неправильно поставленный вопрос, потому что нет единых шаблонов, а есть по сути до конца не выразимая жизнь с Богом. И принцип «не навреди», может быть, единственный общий знаменатель всех поступков христианина. Что вы об этом думаете?
В. Легойда
— Ну я думаю, что чаще бывает не неправильно поставленные вопросы, хотя это действительно случается, а чаще бывают неверно данные ответы. И в данном случае — как поступать христианину? — я ничего неправильного в этом вопросе не вижу. Это вообще вопрос, который вот именно в жизни — в практической жизни, в живой жизни, если угодно, с которым человек сталкивается ежедневно там, ежечасно, если угодно, ежеминутно. И он все время совершает этот выбор. Тут просто неправильный будет ответ, если мы будем пытаться на все ситуации сказать: «если — то». При этом это не значит, что нет каких-то советов универсального или там магистрального характера. Это тоже неверно. И мне кажется, что вот в таком понимании того, что вот жизнь сложнее и богаче любых прописанных правил, вот этот вот вектор, вплоть до отмены правил, он таит в себе свои опасности, да, если угодно, другого плана. Как есть там опасность фарисейства, но есть и антонимичная ей опасность — такой вот мнимой и полной свободы: живая жизнь — там что хочу, то и делаю, да. Потому что когда вот мы цитируем и любим цитировать вроде как совершенно понятную мысль Августина: «Люби Бога и делай что хочешь», то здесь вот эта фраза, она может быть взята только целиком. Потому что первая ее часть, она — то есть «делай что хочешь» — это не значит: поступай вне каких бы то ни было там рамок, флажков, ограничений. Потому что любовь, она естественноым образом задает ну какую-то рамку, если хотите. Если не нравится слово «ограничений», можно по-другому как-то сказать. Но вот там гимн любви апостола Павла вот описывает любовь: все покрывает, всему верит — вот это тоже значит, когда ты любишь так — вот тогда ты вот делай, что хочешь. Но это значит, что ты веришь всегда, всегда прощаешь там, да, и это вполне, так сказать, не то, что вот ты делаешь, что хочу, то ворочу. А поэтому я думаю, что есть здесь определенный риск такого истолкования: ну вот главное там живая жизнь, непосредственная реакция. Потому что, когда Христос говорит, что Я пришел закон исполнить, да, не нарушить закон, а исполнить — это очень важные слова, как, в общем, все слова, которые мы в Евангелии читаем, Спасителя, они, безусловно, очень важны. И это очень важные слова, которые мы просто не можем сделать вид, что их там не было. И поэтому, конечно, и правила, и заповеди тем более, они чрезвычайно важны. Вопрос вот как раз таки, собственно, тот, который вы сказали, почему я и говорю, что это не неправильный вопрос: а как христианин должен поступать? Он все время: как я, как христианин, должен сегодня поступить? Вот, собственно, то, о чем вы говорили. Вчера я поступил так, сегодня у меня похожая ситуация, может быть, даже с тем же человеком и с теми же людьми — значит ли это, что я должен поступить точно также, исходя из моих заповедей. Причем, понимаете, тут вот в чем, где здесь этот вот зазор? Он находится в той области, которая, как мне кажется, мы об этом или в том числе об этом говорим. Вот у Занусси (мы, по-моему, как-то вспоминали пана Кшиштофа Занусси нашего дорогого, польского замечательного кинорежиссера) есть в его книге «Как нам жить? Мои стратегии» есть такая мысль о том, что мы, люди в целом разделяют более-менее одни и те же нравственные установки, да, которые ну вот, скажем, в христианстве описаны в первую очередь десятью заповедями. Но и, в общем, и в других религиях, и даже в нерелигиозном сознании в той или иной степени. Ну, естественно, неполностью в нерелигиозном сознании, поскольку первая заповедь там: «да не будет у тебя других богов», и это, конечно, она атеистами не рассматривается в качестве таковой, да, в качестве заповеди. Но тем не менее вот какие-то нравственные положения, направления там, флажки, они более-менее одинаковые. Но при этом, говорит Занусси, вроде бы исходя из одних и тех же установок нравственных, но мы тем не менее в конкретных жизненных ситуациях, искренне разделяя там одинаковые установки, ведем себя по-разному. Ну вот такие бытовые если примеры: кто-то считает, что проехать зайцем это нарушение заповеди «не укради», а кто-то считает, что нет. Ну и так далее и тому подобное. Заплатить там штраф — не заплатить, брать — не брать взятки или принять подарок какой-нибудь в какой-то ситуации, да, связанной с твоей работой — для кого-то это нравственно недопустимо, а для кого-то там, не знаю, для кого-то сомнительно, а для кого-то вобще ничего страшного. И вот здесь вот, но это составляющая разных людей. А есть составляющая для одного человека, который тоже может себя вести по-разному в разных ситуациях. Поэтому, мне кажется, вот в этом зазоре находится проблема, да, что заповеди, они обязательны к исполнению нам, христианам, но заповедь не всегда автоматически (как-то, может быть, это прозвучит парадоксально, но здесь нет никакого парадокса), что заповедь, она автоматически не скажет тебе в ряде ситуаций, как ты должен поступить. Вот поэтому вопрос: как мне быть, как я должен поступить, как христианин? — это и есть вопрос: как я должен реализовать заповедь вот в этой, конкретной ситуации. Понимаете, вот если там, я не знаю, вы врач или родственник человека с тяжелейшим заболеванием, и вы не уверены, что вот правда о его состоянии, она ему сейчас нужна, вот будет ли ваша ложь нарушением заповеди «не лги»? И есть менее очевидные ситуации. Или, скажем, там у Иоанна Златоуста — для меня очень важная когда-то запомнившаяся мысль, где он рассуждает, не помню сейчас, в каком произведении, он говорит о том, что есть ли ситуация, когда священник может сказать неправду? И он говорит: есть. Когда вот он, допустим, будучи миротворцем и будучи призван к миротворчеству, пытается примирить двух людей, находящихся в состоянии ссоры, и говорящих друг о друге гадости. И вот он, говоря с одним человеком, может сказать: знаешь, вот я вчера там говорил с тем-то, он о тебе очень хорошо отзывался, — что по факту является неправдой, но может послужить примирению. Вот это является нарушением заповеди? До какой степени здесь? Ну понимаете, то есть такие, это тоже, наверное, более-менее понятные примеры, а есть и менее очевидные, где очень сложно сразу сообразить, как вот я должен поступить, как я должен исполнить эту заповедь.
К. Мацан
— Вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Я напомню, сегодня с нами и с вами на связи в программе «Светлый вечер» Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО. У микрофона Константин Мацан. Не переключайтесь.
К. Мацан
— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. Еще раз здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. А на связи сегодня с нами и с вами в этом часе «Светлого вечера» Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО. Мы продолжаем тему, интереснейший разговор и важнейшая тема. Я совершенно согласен, что под словами «живая жизнь», которые я так вбросил в своем вопросе предыдущем, не следует понимать всякое отсутствие правил и спонтанную реакцию из серии: вот я так почувствовал — значит, оно так и должно быть. Скорее, когда я произношу слова «живая жизнь», я как бы внутренне противопоставляю их тому самому желанию инструкций по любому поводу, о котором мы говорили. Это скорее вот еще один такой пример, который тоже прозвучал в свое время в программе «Парсуна», когда гостем был протоиерей Игорь Фомин. И, я просто напомню, вы спрашивали его: что такое жить со Христом? И он ответил, что это все время просить благословения у Христа: «Господи, благослови сварить суп детям. Господи, благослови... — не знаю там, то-то, то-то... — пойти на работу». И тогда ты сразу поймешь, что не сможешь попросить благословения на то, чтобы, например, там кого-то обматерить или покурить. Но это же, наверное, я предполагаю — и в этом мой вопрос, не знаю, как вам кажется, работает и в том, о чем мы говорим — это и есть живая жизнь, когда вот сейчас, в этой ситуации я знаю, что Бог есть, и Он со мной, и я перед Ним и я прошу благословения, и я в этом смысле ожидаю ответа. Я знаю заповеди, но я, грубо говоря, включаю голову и сердце и живу сейчас с Богом, а не просто по методичке работаю и действую, как должен был бы христианин поступать. Вот с этим примером отца Игоря, с таким видением живой жизни — то о чем вы сказали, вы как себя соотносите, вы с ним согласны?
В. Легойда
— Ну это хорошоий очень пример. И я, поскольку мы давно знакомы и с отцом Игорем, и я ему безмерно благодарен за очень многое в жизни, и он удивительный пастырь, я знаю его этот пример — это для него не просто какой-то вот спонтанно возникший пример или отвлеченный, он так живет. И это пример такой сугубо практический, поэтому он очень важный и очень точный. И действительно это даже вот как инструмент до какой-то степени, если можно так сказать, до какой-то степени универсальный, очень сильно помогает. Потому что ряд ситуаций просто самой постановкой вопроса он разрешает, да. Потому что ты понимаешь, что там: благослови там напиться — не получается. То есть, по крайней мере — это не значит, что ты всегда там удержишься, но ты по крайней мере, у тебя вот это может тебе помочь, если ты вот сходу не до конца понимаешь, поступить тебе так или нет. Вот это мысленное такое испрашивание благословения, оно тебя, что называется, сориентирует. Но при этом есть жизненные ситуации, когда вот то, о чем мы с вами говорим, когда вот нет, правда, вот такого. Было бы все слишком просто, если бы мы любую нравственную дилемму могли разрешить вот, например с помощью этого инструмента. Вот я сейчас то, что первое пришло в голову: благослови там уволить сотрудника. Это ведь ситуация, которая очень сложная. А сотрудник — почему уволить? Потому что он плохо работает, он подводит коллектив, он совершает одни и те же ошибки. У него маленькие дети, он на работу не устроится и, в общем, как бы он не самый плохой. Понимаете, то есть вот тут эта ситуация выбора между там плохим и тем, что еще хуже. Или вот я, мне она лично в практическиом смысле, может быть, не всегда в нравственном, иногда в профессиональном вот, но она очень знакома. Просто немножко вот этот сам вопрос наш, он как бы предполагает, что всегда есть выбор между плохим и хорошим, вот ярко выраженным плохим и очевидным хорошим. Мне кажется, что бывают ситуации — ну в профессиональном плане совершенно точно бывают. И таких очень много тоже в информационной работе, когда нет хорошего выхода из ситуации, есть только плохой или еще хуже: то есть не комментировать нехорошо там какую-то ситуацию, но комментарии сделают ее только хуже, например. Но есть ситуации, в том числе и нравственного выбора, когда, к сожалению, вот все равно придется делать что-то, приносящее какую-то там боль людям. Ну на мой взгляд, так. Может быть, я не прав, не знаю. Но мне кажется, что поэтому вот этот вот замечательный пример батюшки, отца Игоря, который, повторяю, очень сильно помогает сориентироваться, но он тоже не является такой палочкой-выручалочкой, которая в любой ситуации всегда тебе скажет: вот так надо поступать, а так нет.
К. Мацан
— Ну к вопросу об универсальных примерах, я вспомнил, вы как-то рассказывали (меня в свое время это поразило и очень запомнилось), что кто-то из опытных пастырей тоже мудрых вам сказал: там как поступать в какой-то ситуации — ну поступай по-евангельски. А это как? Это выбирай тот вариант, который тебе самому лично наименее удобен и приятен, и вот тогда точно не ошибешься. А вот может ли это быть, если угодно, камертоном? И есть ли еще такого рода парадоксальные вот, универсальные советы, которые вы, может быть, от духовно опытных людей слышали в жизни?
В. Легойда
— Думаю, что тоже не может. Потому что тоже разные бывают ситуации, так очень сильно зависит от состояния человека и того, что мы определяем, как неудобное и неприятное. Это как разговор о счастье, например: что полагать счастьем? Вот так и здесь, что полагать неудобным, неприятным там. Ну вот потому, что бывают ситуации, когда мы, помогая кому-то, испытываем при этом самые добрые и радостные чувства. Ну что же нам теперь надо в этой ситуации не помогать, чтобы не испытывать этих чувств.
К. Мацан
— Нет, конечно, речь идет о другом. Ну по крайней мере как я это услышал и понял, что в трудной ситуации всегда или, как минимум, часто, если себя честно спросить. ты понимаешь, что вот скорее мне бы хотелось сделать это, а не это. Вот мне было бы проще, комфортнее туда не идти, к этому человеку. И, наверное, если мне проще и комфортнее туда не идти, то по-евангельски было бы правильно туда пойти. Поэтому туда пойду, а вот в качестве такого вот поступка — чтобы себя ущемить, чтобы исключить вероятность того, что я по каким-то своим, может быть, страстям или грехам что-то делаю или не делаю.
В. Легойда
— Да, безусловно, я понимаю, о чем идет речь. Но, повторяю, что здесь так же, как и предыдущий пример, мне кажется, тоже вот просто немножко рискованно, если хотите, может быть, даже опасно в какой-то степени полагать подобные примеры такой вот панацеей, что вот в любой ситуации мы четко всегда определяем, понимаем, и поэтому нам легко и понятно, как поступать. Ну просто не говоря уже о том, что в человеческой жизни всегда существует, во-первых, расстояние между тем, что ты рационально понимаешь, и тем, как ты поступишь все равно. А во-вторых, есть ситуации, где нет ясности какой-то такой, нет определенности, где, не знаю, разум входит в конфликт с чувствами, и всякий раз прав, может быть, кто-то один или, что называется, кто-то другой. Нельзя сказать, что выбирай всегда разум или слушай всегда сердце — это очень по-всякому бывает.
К. Мацан
— Еще одна тема, которую подскаызвает нам церковный календарь: в это воскресенье, 18 июля — день памяти преподобномученицы великой княгини Елизаветы Федоровны и инокини Варвары, день их убиения, их кончины. Тоже тема, связанная с новомучениками, важнейшая тема, в которой судьба этих святых — вы к этой теме обращаетесь в своих программах, выступлениях. Но вот снова если подойти к вопросу о художественном произведении, о православных святых — мне даже кажется, что в смысле Елизаветы Федоровны это в чем-то острее и сложнее, чем в случае Царской семьи, о которой мы говорили в первой части программы. Потому что все-таки император, исторический государственный деятель, большая фигура, военный руководитель, а нам уже легче в нем увидеть такого просто человека, что-то про него сказать, ну как бы на время вынося за скобки, что он святой. А вот великая княгиня Елизавета Федоровна, по крайней мере в моем таком восприятии, все ее величие и в каком-то здоровом смысле обаяние ее святости, того света, который от нее исходит, связан именно с ее христианским служением и с ее святостью как раз. Вот что вы об этом думаете? Как вам кажется, уместно ли было бы, допустим, кино, фильм, книга, мультфильм о великой княгине Елизавете Федоровне?
В. Легойда
— Я думаю, что безусловно, и не просто уместен, а очень нужен. И вообще это очень важно, потому что, понимаете, иначе получается, что мы в такой важной сфере, как искусство, считаем, что почему-то нельзя касаться там жизни святых и прочее. Можно касаться, просто нужно с понимаем отличия там, допустим, иконописи от живописи, да, жития от художественного рассказа о человеке. Потому что житие — это икона, это иконописное описание жизни, а точнее жития человека, и там есть свои каноны, которые, кстати сказать, и культурно-исторически тоже могут быть обусловлены, особенности какие-то могут быть. Но тем не менее это разыне жанры, если можно так, ну можно, конечно, выразиться. Поэтому здесь вот это первое. А второе — нужно понимать, что у нас есть такое, наверное, тоже объяснимое вообще представление там о святом как о человеке безгрешном там, безошибочном. И оно такое вроде бы, с одной стороны, очень естественное, с другой стороны, понятно, что так не бывает, и все это как-то сложно переплетается. И поэтому очень часто какие-то вот хорошо известные о человеке характеристики, которые вот не вяжутся в представлении со святым, они считаются недопустимыми там, еще чего-то. И мы как-то, получается, что мы каких-то человеческих черт индивидуальных человека невольно лишаем, либо считаем, что чуть ли не поклеп там на него и прочее. Вот если взять даже Елизавету Федоровну, так же, как и Александру Федоровну, вот например, что, наверное, многих бы удивило при близком знакомстве, тех кто этого не знает или над этим не задумывался: это были девушки, воспитанные, несмотря на их, так сказать, немецкое детство, но во многом воспитаны бабушкой англичанкой, в таком викторианском английском духе. И, например, в этом кругу совершенно не принято было проявление каких-то эмоций, и там вот симпатий, выражаемых через эмоции. То есть вот, скажем, вот эти холодные англичане — выражение хорошо известное, оно как раз к ним применимо. И, наверное, для многих там, кто по каким-то воспоминаниям, текстам что-то читал, точнее, простите, по текстам или просто какое-то представление, кажется: ну как, это было не так, как, знаете, они ходили, умилялись там, восхищались. Ну то есть это вполне определенное такое воспитание, которое проявлялось в том числе и в эмоциональном, точнее, может быть, безэмоциональном очень отношении нередко — ну это часть вот, собственно, воспитания. Ну или там какие-то отдельные эпизоды. Например, с той же там Елизаветой Федоровной — ситуация вот с убийством Распутина, где она, конечно, стояла совсем не на тех позициях, на которых императорская чета стояла. И всячески пыталась воздействовать на государя, чтобы не просто простил тех, кто это сделал, а вообще пыталась убедить его в том, что это некое благо, совершенное для Отечества там, для Царской семьи. Это такие вещи, которые надо знать, наверное, и с пониманием к ним относиться. Ну не знаю, вот такие у меня комментарии и размышления по этому поводу.
К. Мацан
— Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Еще память одного святого в этот день в церковном календаре —обретение честных мощей преподобного Сергия, игумена Радонежского — величайший русский святой, которого знают и почитают далеко за пределами русскоязычного мира. Я бы вот о чем хотел спросить. Обычно — я так замечал не раз, когда в публичном поле говорят о преподобном Сергии, делают акцент на его таком государственном служении, если угодно. В том смысле, что он очень важная фигура для истории, для объединения Руси, для преодоления феодальной раздробленности. Своим примером и увещеваниями он призывал князей быть едиными, быть вместе — ну вот так вокруг фигуры святого созидалась будущая единая Русь. А как вам кажется, в личном плане, как подвижник, вот для каждого христианина, для каждого из нас в чем, если угодно, главный завет преподобного Сергия, его пример? Как мы можем соотнести его жизненый путь со своим, учитывая, что мы призваны видеть в святых, если угодно, пример для подражания. Для подражания в чем, как вам кажется?
В. Легойда
— Ну я бы сказал, что, конечно, вот преподобный Сергий, равно как и преподобный Серафим, это, наверное, самые любимые русские святые. И иногда даже, в общем, не нужно объяснять человеку, а иногда, может быть, и невозможно там до конца рационально объяснить, почему есть такое чувство, но это ощущение чего-то совершенно родного, близкого — вот именно русское православие. Вот русское православие. Это очень непохоже на какое-нибудь там греческое православие, еще какое-то, это вот что-то наше родное. Безусловно, это вот христианство, православие, но вот которое произросло на нашей почве, которое понятно русскому характеру и которое в свою очередь этот самый русский характер формировало. Это вот эта открытость русских монастырей, вот это особый тип пастырства, принимающий всех — это вот тоже. Ну понимаете, вот там Лавра преподобного Сергия, ученики преподобного Сергия, которые по всему миру разлетелись русскому — это, конечно, все важно и дорого для русского сердца. И мне кажется, что вот если у человека есть этот вопрос, то может быть, один из способов ответа на него, что это значит, для меня этот способ — просто приехать в Лавру и пробыть там какое-то время, я не знаю, полдня, два дня. И просто часть вопросов, она просто снимается, она просто уйдет сама по себе. Я думаю, что, как и преподобный Серафим, преподобный Сергий — это тоже понимание того, что евангельская история, она рядом, она близко. Христос Господь — вот Он с тобой, здесь и сейчас. Оно по-своему, конечно, раскрывается у разных преподобных, но обратите внимание, неслучайно оба вот эти два самых известных и самых любимых русских святых, это монахи, да, это преподобные. И это очень многое объясняет в русской святости, в русском православии и даже, если хотите, в отношении русских к монахам на Афоне. Я думаю, что без преподобных Сергия и Серафима не было бы такого отношения нашего к Афону.
К. Мацан
— Нашего — вы имеете в виду, любви к Афону русских?
В. Легойда
— Ну особой любви, да. Она, конечно, не только нам присуща, но я говорю о том, что мне в большей степени известно. И я думаю, это тоже связано вот с этой традицией, монашеской традицией, вершинами которой, конечно, являются не только они, но в первую очередь преподобный Сергий и Серафим.
К. Мацан
— А вот все-таки, если это возможно как-то, до какой-то степени сформулировать. Вот вы сказали, что русская святость, она особенная и русское православие, оно особенное. И что лучше всего его почувствовать, прожить, приехав в Лавру, или в Дивеево, или в множество других монастырей. Но вот если пытаться что-то сформулировать об этом, об этой особенности русского православия, вот помимо открытости монастырей, такого момента как организационного в том числе, — что это, про что это?
В. Легойда
— Ну я я просто намного хуже знаю греческое православие и, может быть, это тут не такого уж отличия большого, но мне кажется, что есть. Русский монастырь для русского человека — это дом. Вот паломник, приезжая в монастырь, он не чувствует себя в гостях в каком-то смысле, да. И это очень-очень важная такая история. Даже, может быть, в этом смысле отличается посещение Афона, любимого очень паломниками. Ну в том числе и потому что, понятно, что на Афон только мужчины могут попадать. Поэтому это уже если и дом, то только для мужчин. Но там скорее ты вот прикасаешься вот к молитве, к святости к особой, ты там много чего переживаешь, испытываешь, но ты вот в монастыре — ты в гостях. А вот ты приехал в Лавру или ты приехал в Дивеево — ты дома. Мне кажется это ощущение, это у нашего профессора Экземплярского, такого интересного очень историка в том числе, начала XX века, есть размышления там о старчестве: он сравнивает старчество, монашество русское XIX века с собственно эпохой, когда оно зарождалось. И он говорит, что в каком-то смысле сама идея монашества при зарождении и, собственно, то, что представляли из себя монастыри русские в эпоху расцвета, в XIX веке — это совершенно разные вещи. Потому что что такое монастырь, как возникает монашество? Как уход от мира — то есть люди уходят из мира, они убегают в пустыни, они там живут отшельнической жизнью — они закрываются от мира. Русский монастырь не может быть закрыт. Нельзя, то есть русскому человеку непонятно, что такое закрытый монастырь. Монастырь всегда открывает двери для всех. То есть монахи, вроде бы они вот ушли, но они ушли, распахнув двери. И это, конечно, по типу совсем другое монашество.
К. Мацан
— Ну я думаю, что мы еще не раз будем обращаться к теме русского монашества и русских святых, благо церковный календарь обильно нам на этот счет предоставляет информационные поводы, скажем так. А за нашу сегодняшнюю беседу я вас благодарю. Владимир Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО, был сегодня с нами и с вами на связи в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Спасибо. До свидания.
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
«Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова
Поделиться
У нас в гостях была Наталья Александровна Городилова, кандидат филологических наук и заведующая Научно-исследовательским центром (лабораторией) «Наследие Л.Н. Толстого в мировом культурном контексте» в Институте мировой литературы имени А.М. Горького Российской академии наук.
Разговор шёл о главных женских персонажах романа «Анна Каренина»: трагической судьбе Анны, чья жажда полной, живой любви привела к саморазрушению; о Долли Облонской как олицетворении семейного долга и самопожертвования ради детей; а также о взглядах самого писателя на так называемый «женский вопрос». Мы обсуждали, как Толстой показывает невозможность счастья вне обретения внутреннего смысла жизни, и почему даже внешние перемены не решают проблему без внутренней духовной трансформации человека.
Этой программой мы продолжаем цикл бесед, посвящённых женским образам в русской литературе.
Первая беседа с доцентом ПСТГУ Ириной Евгеньевной Мелентьевой была посвящена женским образом в сказках А. С. Пушкина (Эфир от 19.10.2026).
Вторая беседа с доктором филологических наук, профессором Государственного университета просвещения Ириной Александровной Киселёвой была посвящена женским образам в романе «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова (Эфир от 20.10.2026).
Третья беседа с доцентом ПСТГУ Ириной Евгеньевной Мелентьевой была посвящена женским образом в повести Ф.М. Достоевского «Дядюшкин сон» (Эфир от 21.10.2026).
Ведущая: Алла Митрофанова
Все выпуски программы Светлый вечер
«Благотворительность и театр». Игумения Елисавета (Позднякова), Илья Ильин
Поделиться
Гостями рубрики «Вера и дело» были настоятельница Марфо-Мариинской обители милосердия игумения Елисавета (Позднякова) и художественный руководитель театра «Геликон опера» Илья Ильин.
Разговор шел о традициях социального служения, которые закладывались преподобномученицей Елизаветой Фёдоровной и возрождаются сегодня в основанной ею обители милосердия, а также о благотворительном показе оперы «Евгений Онегин».
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
