Поделиться
У нас в гостях был ректор Николо-Угрешский духовной семинарии, доктор богословия иеромонах Кирилл (Зинковский).
Наш гость рассказал о своем пути к вере и о первой встрече с Богом благодаря книге Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Отец Кирилл ответил, почему он вместе со своим братом — близнецом вместо планируемых стажировок в США и Голландии в один день и час принял монашеский постриг, а позже и священство, и как к такому их решению отнеслись родители. Наш собеседник поделился, что, по его мнению, является самым сложным в жизни монаха; для чего люди уходят из мира в монастырь; и где проходит граница между любовью к своим близким и выбором оставить их ради служения Богу в стенах обители.
Ведущие: Константин Мацан, Кира Лаврентьева
К. Мацан
— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан...
К. Лаврентьева
— И я, Кира Лаврентьева.
К. Мацан
— Добрый вечер. Я Константин Мацан. В гостях у нас сегодня иеромонах Кирилл (Зинковский), ректор Николо-Угрешской духовной семинарии, доктор богословия. Добрый вечер.
Иеромонах Кирилл
— Добрый вечер, дорогие братья и сестры.
К. Мацан
— Отец Кирилл, я и вам напомню, и нашим слушателям, что в этих беседах, которые мы с Кирой ведем, мы разговариваем со священником о его пути к вере и в вере. И о том, какая цепь событий в итоге привела к тому, что человек стал священником. В вашем случае это еще и монашество, в вашем случае это еще и... Я думаю, что православной части нашей аудитории известна история про вас и вашего брата-близнеца — вы Кирилл, он Мефодий, братья Кирилл и Мефодий — конечно, мы вспоминаем учителей словенских Кирилла и Мефодия. Вот, наверное, о разных этапах вашего пути мы сегодня поговорим.
К. Лаврентьева
— Отец Кирилл, удивило, что сразу в вашей биографии: во-первых, никаких потрясений личных, в личной семейной жизни у вас не происходило, чтобы вы срочно принимали веру и тем более монашество. Два совершенно успешных образованных брата, которым грозила, в хорошем смысле, стажировка в США и Голландии — вы от всего этого отказываетесь, в общем-то, уходите в монастырь. Отец Кирилл, ну так вот, с точки зрения житейской, светского человека, ну это так немножко странно. Какая история этому предшествовала?
Иеромонах Кирилл
— Ну как, да, целая история, она вот именно благодаря тому, что не было каких-то потрясений, эта история такая, можно сравнить ее с какой-то мозаикой такой, скажем, каких-то событий, больше внутренних событий, впечатлений, каких-то размышлений и встреч с разными людьми, которые повлияли на изменение, прямо скажем, кардинальное изменение мировоззрения. Такой постепенный процесс. Потому что в школе я, допустим, хотя у нас не было — это конец 70-х и начало 80-х — не было такой активной атеистической пропаганды, но все-таки вся обстановка вокруг скорее подвигала к мыслям, что в Бога верят необразованные старички и старушки, и это было такое мое впечатление. Я помню, когда мама один раз перекрестилась, я подумал: мама человек же образованный, и странно, почему это... как-то даже задал ей вопрос. Помню, что она что-то ответила, именно такое положительное, что все-таки какая-то вера есть, есть высшее существо. И, в общем-то, нельзя сказать, что тогда это как-то сильно на меня повлияло. Хотя думаю, что семейная такая, достаточно благополучная обстановка, она, конечно, была, я думаю, таким скорее подсознательным позитивным фоном, который помогает прийти к таким вещам, что Бог есть любовь. Дальше по жизни приходилось встречаться с разными людьми, и в том числе вот многие, может быть, знают, и наш проект в Вырице с братом, который начинался еще в стенах Санкт-Петербургский духовной академии, это забота детях-инвалидах. Им бывает труднее просто объяснять, что Бог Отец это есть любовь, когда они с отцом своим либо не имеют никаких ассоциаций — ну это либо ноль и какой-то минус, поскольку отсутствие заботы, или даже просто какие-то очень негативные истории. Соответственно, это, наверное, такой очень важный момент — такая семейная добрая атмосфера, за это благодарность родителям. Но дальше это развивалось постепенно. Конечно, я могу сразу сказать, что о священстве я никогда не мечтал. Бывает как-то в церковных семьях, дети начинают играть в священника или даже вот как-то более глубоко осознают, что они хотят связать жизнь с Церковью. Но этого не было даже в момент уже, в период воцерковления. То есть мы скорее с братом как-то восприняли идею вообще такого посвящения себя Богу — по примеру апостолов, по примеру монахов — вот наша мысль была о монашестве. Созрела она как-то так подсознательно тоже, можно сказать, при чтении Евангелия. Первая встреча, конечно, с верой наиболее такая серьезная была на самом деле еще до чтения Евангелия — это Федор Михайлович Достоевский. Я помню, как еще будучи студентом Политехнического университета, я открыл «Братья Карамазовы», и эпиграф была строчка из Евангелия от Иоанна знаменитая, про зерно пшеничное, которое если не умрет в земле, то не принесет плода. Я так подумал: о, что-то глубокое. И не знал, что это такое и достаточно туманно представлял, о чем здесь речь. Но как-то она так впечатлила. Ну и сочинения Федора Михайловича, который прошел, скажем, период атеизма, они легли еще на начало перестройки, когда у нас все переосознавалось. Профессора наши в Политехническом университете, они, конечно, говорили в основном-то не о вере, но просто о каких-то смыслах жизни человека, общества, каких-то политических больше вопросах, конечно, но они учили все-таки так. Один профессор говорил: правильно сформулировать задачу — это наполовину ее решить. Это означает, сама формулировка проблемы, она тоже...
К. Лаврентьева
— Уже половина решения.
Иеромонах Кирилл
— Подвигала к тому, чтобы задуматься: что для чего ты вообще существуешь? Это, наверное, те вопросы, с которыми мы столкнулись, будучи вот студентами в Политехническом, в нашем Ленинграде и Петербурге. Ну и, конечно, некоторые встречи. Приезжали уже туда какие-то сектанты, Евангелие распространяли между студентами. Я помню, мы с одним американцем ходили по улицам Петербурга, и он там фотографировал бензоколонки, какие у нас. Но на самом деле он был довольно активным протестантом, и нельзя сказать, что глубоко знал Священное Писание, как многие из них, но вопросы о вере как-то мы с ним обсуждали. Потом у нас была поездка в Америку по программе Camp America — это для как раз студентов Петербурга, в общем-то, и не только, но вот студенты Петербурга участвовали в таком обмене — летние лагеря. Надо сказать, что летние лагеря там были очень разные. Мы попали в хороший такой, более-менее традиционный бойскаутский лагерь, как они говорят — Апстейт Нью-Йорк — это, значит, считается где-то так, ну я уже не помню, сколько километров от Нью-Йорка, в лесах, среди холмов, на природе. Но для нас это было, конечно, удивительно. Потому что среда, в которой мы выросли, верующих церковных людей можно было сосчитать по пальцам одной руки. Тут, в этом лагере, не было ни одного атеиста — то есть это просто ни одного неверующего бойскаута, ни одного не веровавшего родителя.
К. Мацан
— Другая планета как будто.
Иеромонах Кирилл
— Другое дело, что они были разных исповеданий там — иудеи, протестанты и католики. Но тем не менее сам факт, что никто из этих людей вообще даже никогда в своей жизни не был атеистом, то есть по тому общению, которое мы с ними имели. Ну и, конечно, встреча с нашим духовником, протоиереем Иоанном Мироновым, который нас и крестил. Как раз эта поездка в Америку стала таким триггером, как говорят. То есть мама сказала: ну вот, вы уже читаете Евангелие и так далеко летите — надо бы покреститься. Ну мы и пошли. Не знали, это храм в Мурино, святой великомученицы Екатерины, на окраине Петербурга. А батюшка Иоанн тогда там дежурил, и вот он нас и крестил. И сказал: надо вам еще прийти причащаться. Ну мы улетели, и пришли уже только осенью. А он нас встретил и говорит: ну где вы ходите? Я вас крестил, жду, а вас все нет. Ну вот, наконец пришли.
К. Мацан
— А вы так легко говорите: вот пришло решение или вы помышляли о монашестве с братом. Но на самом деле я думаю, что для многих наших слушателей это звучит провокационно. Ведь монашество — от всего отказаться, так круто развернуть свою жизнь, как это решение пришло? Таким ли было оно легким и постепенным? То есть я понимаю, что путь к вере и в вере может постепенно развиваться, но все-таки решение, и там когда человек подает прошение о постриге — это уже поворот. Вот как это произошло?
Иеромонах Кирилл
— Ну, наверное, не знаю, в какой-то степени можно говорить, что отец наш, Царствие ему Небесное, Анатолий, он воспитывал нас довольно в аскетической, скажем, такой традиции. Они, папа с мамой, оба из среды спортсменов — папа кончал Военный институт физкультуры в Ленинграде, мама Лесгафта. В большой спорт они нас не отдали, потому что видели, что там часто, бывает, и ломают судьбы человеческие и физически, и психологически. Но вот в плане такой требовательности, постоянных пробежек, гимнастики, физкультуры. Стоило немножко отвлечься, Анатолий Викторович говорил: вы как бандерлоги, вы должны четко знать, что вы делаете, куда вы идете. И ну иногда мы, конечно, мы гуляли, у нас было свободное время. Но зачастую он нас запрягал, скажем английским — мы идем на английский, наши ребята играют в футбол.
К. Мацан
— Вы его так и называли: Анатолий Викторович?
Иеромонах Кирилл
— Да нет, это я так сейчас из уважения называю, так-то мы папа называли просто. Но он такой сам человек очень такой, ну можно сказать...
К. Лаврентьева
— Основательный.
Иеромонах Кирилл
— Железной воли. Он в свое время был, он родом из Самары и его во время Великой Отечественной войны родители отправили в Суворовское училище в Саратове. Так вот он, хотя был не очень большого роста и такой, не очень могучий, но вот в этой мальчишеской среде ему пришлось вырастать, и его прозвали «Т-34» за такие свойства...
К. Мацан
— Как танк.
Иеромонах Кирилл
— Потому что он добивался своего, да. Ну в том числе да, надо было завоевать какую-то позицию в этом сообществе мальчишек, где, конечно, требуется быть стойким, несмотря на, может быть, недостаточную физическую силу. Со временем он это развил, и силы физические, но воля шла впереди. Поэтому я думаю, что это тоже очень сильно подготовило. Вообще-то в детстве мы как-то мечтали связать свою жизнь с каким-нибудь таким большим делом важным. Но это немножко было вот в таком, романтической такой ауре, и мы не до конца понимали, что это будет конкретно. Наверное, вот это такое воспитание на советских фильмах про войну, на каких-то, ну где-то мы вдохновлены были там и комсомольцами совсем мало, ну пионерами. Ну нельзя сказать, что мы в общественной жизни участвовали, но как сами идеи — что-то возвышенное в жизни, как-то быть причастными — это такая идея была. Во время перестройки все это было разрушено, взамен этого никаких высоких идей не было предложено. И, собственно говоря, тут возник такой какой-то вакуум для многих людей постсоветского периода, тем более для молодежи. Одно дело, человек уже оброс семьей, каким-то своим имуществом, а мы, собственно говоря, были еще, в общем-то, ничем таким не связаны, и вот на эту почву легло благовестие Господа нашего Иисуса Христа.
К. Лаврентьева
— «Светлый вечер» на радио «Вера», уважаемые радиослушатели. В этом часе с нами иеромонах Кирилл (Зинковский), ректор Николо-Угрешской духовной семинарии. У микрофона Константин Мацан и я, Кира Лаврентьева. Отец Кирилл, все-таки еще несколько минут нашего эфира хотелось бы уделить теме вашей семьи. Почему, потому что, ну мне кажется, это действительно редкость —настолько благополучная семья и то, что вы описываете, и то что вы говорите, как вы говорите о родителях, и очень это видно по вам и по вашему брату из интервью, которые мы смотрели перед эфиром. И, конечно, отец Кирилл, наверняка это стоило большой боли и для вас, и для них, ваш приход к монашеству.
Иеромонах Кирилл
— Ну да.
К. Лаврентьева
— И понятно, что вы приняли монашество в один день и час со своим братом, отцом Мефодием, и все это замечательно совершенно — ты читаешь, смотришь, удивляешься, радуешься этому чуду, что вопреки многим братьям, не то что близнецам, а многим просто братьям, да, в пример многим другим вы очень дружны. И, слава Богу, это действительно дар. И вы вот так вот вместе по жизни, вплоть до монашества — совершенно удивительный случай. И вы много раз рассказывали, как вы родились, и как это было чудесно, когда, по-моему, вашего брата пришлось электрошоком, да, приводить в сознание...
Иеромонах Кирилл
— Нет, меня.
К. Лаврентьева
— Вас. И акушерка говорит вашей маме: не переживай, живы твой Кирилл и Мефодий, с ними все в порядке будет. Но тем не менее вас назвали Станислав и Евгений. Но когда вас рукополагали и постригали в монашество, мама это вспомнила. Но к чему я все веду: конечно, благополучная обстановка внутри семьи, уважительное отношение к ребенку и между родителями — это очень важно. И несмотря на то что многие говорят, что и без благополучного примера родителей можно обрести в Боге Отца, и это так, и действительно переродиться и обновиться в этом, но глядя на вас, находясь с вами в этой студии, я понимаю насколько это важно, уже как мать, да, понимаю, насколько важно дать ребенку какую-то основу. И это и есть ведь, по сути, христианская основа, и это ты не говоришь о Христе, а даешь христианскую основу. И что мне хочется спросить, отец Кирилл, а где вот эта граница между любовью к своим близким и выбором, который рано или поздно приходится делать, когда тебя к чему-то призывает Господь?
Иеромонах Кирилл
— Да, спасибо за хороший вопрос. На самом деле очень сложно эту границу провести, это какая-то очень личная сфера каждого человека. Мы найдем в житиях святых, когда как преподобный Сергий оставался при своих родителях до какого-то момента, пока, насколько я помню, они ушли в монашество, вот по времени преподобный Сергий и его родители, примерно в одно время. Есть примеры многих святых, которые, наоборот, оставляли родителей и уходили, иногда даже не сообщив ни места, ни направления своего ухода, и родители довольно сильно страдали. Не знаю...
К. Мацан
— Есть примеры, когда родители не пускали, запирали. Там Феодосий Печерский, которого мама чуть ли не привязывала.
Иеромонах Кирилл
— Феодосия Печерского, да. Она потом принимает монашество, но вначале она его жестоко даже и била. Ну на самом деле это слово евангельское звучит довольно строго: если кто возлюбит отца или мать свою более Меня, несть Меня достоин. Но, безусловно, это евангельское слово Спасителя, оно не означает нарушения закона любви, который нам проповедан в Евангелии. Но вот личное решение — это, конечно, всегда такая таинственная вещь. В частности, на нашем примере я могу сказать действительно, что папе с мамой было трудно принять, что мы уже имеем профессию и конкретную перспективу...
К. Мацан
— Степени кандидатские.
Иеромонах Кирилл
— Папа Анатолий нам рисовал такую диаграмму, где выделял, сколько процентов, ладно уж, выделяйте на храм и на чтение богословской литературы и так далее.
К. Лаврентьева
— Десять процентов, если я не ошибаюсь, там было.
Иеромонах Кирилл
— Но все остальное было заполнено всем остальным — и там и наука, и спорт, и культура, и что угодно. Соответственно, были споры. Мы так старались уважительно себя вести по отношению к ним. Папа был более активен, в какой-то попытке нас остановить от того, чтобы мы сменили полностью путь жизни. Но все-таки мы стояли на своем. Это было какое-то внутреннее для нас, конечно, это было непривычно: какие-то споры, такие дебаты, на уровне почти скандальных. Папа даже решился один раз, сказал: все, я вас отселяю в отдельную квартиру. Но так и не решился на это.
К. Мацан
— А сколько вам было лет, когда вы приняли сан, приняли постриг?
Иеромонах Кирилл
— Постриг мы приняли несколько позже, уже на первом курсе Духовной академии. И надо сказать, что здесь большую роль сыграло благословение духовника. Он сказал: монахи должны быть образованные. Так что не просто в монастырь, а в семинарию.
К. Мацан
— Так сколько вам лет было?
Иеромонах Кирилл
— В академии нам было уже 29, то есть мы закончили аспирантуру при Политехе, и уже кандидатские защищали, будучи на первом курсе семинарии. В общем-то, довольно да, это такая сложная задача. Практически всегда встречаешься, уже как священник, со многими историями, когда в семье кто-то воцерковляется, а остальные члены семьи с трудом это воспринимают. В основном стараешься, возвращаясь к своему опыту, подсказать, что мы не должны работать на разрыв, мы должны работать на то, чтобы поддержать уважение, даже при непонимании. Даже при взаимном каком-то конфликте и непонимании мы должны сохранить уважение. Ну в конце концов каждый человек имеет право на свое решение, будучи уже взрослым, совершеннолетним. И так в конце концов благословение родители дали на монашество. Я помню, ректор Духовной академии, сейчас он митрополит Петрозаводский Константин, сказал: ну надо еще с родителями поговорить. И на наше робкое: Владыка, а вы с ними поговорите? Он сказал: нет, вы должны сами. И, собственно говоря, они вот сказали: ну раз это ваше решение, ну мы не хотим вставать у вас на пути. И благословили. Это довольно важно. Отец Иоанн (Крестьянкин) много писал о важности родительского благословения в разных жизненных серьезных решениях — кто-то о женитьбе, кто-то о монашестве. Но действительно приходится делать такой выбор, он неизбежен. То есть либо держаться за... Ну не всегда спор идет, конечно, как в нашем случае, именно о монашестве. Но и в начале-то мы не обозначали, что мы хотим вот именно монашество. Мы говорили: мы хотим ходить каждое воскресенье в храм. Папа говорил: ну это фанатизм. Каждое воскресенье — это фанатизм. Ну как бы достаточно иногда.
К. Мацан
— А вот для многих, особенно для тех, кто на Церковь смотрит со стороны, незнаком с церковной жизнью, представляется, что монашество — это уход от чего-то. Вот есть стереотип даже, да, что молодой человек пережил несчастную любовь, пошел в семинарию, а там и в монашество. Такой, назло миру — назло бабушке отморожу уши — назло всем, кто меня не понял, уйду в монастырь. А сами монахи часто по-другому формулируют: в монастырь не уходят, в него приходят. Вот если бы вас спросил человек, незнакомый с церковной жизнью и, в общем-то, даже не вполне представляющий себе, что такое религиозное мировоззрение христианское, и спросил бы: а монашество — это про что? Вот в сути своей, в сердцевине для вас, что такое быть монахом по сравнению с тем, чтобы им не быть?
Иеромонах Кирилл
— Я думаю, что этот вопрос можно связать вот с вопросом Киры предыдущим, может быть, даже ощущая, что я не до конца на него ответил. Ну видите, это, как говорил святой Григорий Палама, когда мы говорим о каких-то вещах религиозных и богословских, мы должны обсудить их с разных сторон и даже иногда как бы с разных полюсов. Поэтому, допустим, говоря о том, что такое монашество — это уход от мира — да, и мы это увидим в разных евангельских цитатах и святоотеческих, но в то же время это и не уход, да. Парадоксально и то. и то верно. Монашество — да, это прежде всего посвящение себя Богу в высшей степени, по подобию апостолов и первых христиан. Надо сказать, что уставы древние монашеские все — и Василия Великого святителя, и блаженного Августина, и на Западе, и на Востоке, и других основателей общежительного монашества, они все опираются на Евангелие и на Деяния Апостольские, то есть на пример вот этой малой общины рядом со Христом или вот этой первой христианской Церкви в Иерусалиме, когда сказано, что у христиан было одно сердце и одна душа. Поэтому все-таки нельзя сказать, что монашество — это оставление мира. В лучшем смысле это уход, уединение, для того чтобы этот мир потом обрести, мир внутри самого себя, да. Есть два слова «мир» по-славянски — «и» десятеричное, «i» восьмеричное. Внутренний мир — как состояние души психологическое потом позволяет монахам служить мiру. И здесь, в этом смысле, вот я думаю, когда человек имеет какие-то разногласия с самыми близкими своими людьми по поводу веры или своего жизненного пути, ну здесь вот Сам Господь помогает — я вот так это ощущал, — вытерпеть это противостояние, которое тебе довольно тяжело, потому что ты любишь своего ближнего человека и уважаешь, вот в нашем случае как старшего. Но ты начинаешь понимать, что для него самого, видимо, важно пройти через это. Конечно, здесь, знаете, такие вещи, которые до конца, так сказать, математически сформулировать невозможно, потому что может быть случай и как своеобразной духовной прелести, когда человек к чему-то стремится, не имея на это благословения Божиего. Но в нашем случае мы имели благословение и своего духовного отца, и старца Николая с острова под Псковом.
К. Лаврентьева
— Но в итоге все равно ведь родители в одном из псковских монастырей повенчались в итоге.
Иеромонах Кирилл
— Да, родители в конце концов за нами пошли. Я думаю, что очень большое значение здесь имеет вот именно благословение кого-то опытного в духовной жизни. Это, во-первых, укрепляет тебя, когда ты начинаешь чувствовать, что, может быть, ты что-то делаешь неправильно, родители что-то не принимают в тебе, может ты ошибся. Но если есть у тебя благословение опытного в духовной жизни подвижника, молитвенника, то это дает тебе силы, что все-таки ты на правильном пути.
К. Мацан
— Вот вы еще в начале нашего разговора упомянули Федора нашего Михайловича Достоевского, роман, ну в частности «Братья Карамазовы». Мы помним образ Алеши и его слова знаменитые, что, если Господь сказал: раздай все и следуй за Мной, не могу я давать копейку и только к обедне ходить. И мы знаем как-то вот уже из современной нашей жизни примеры людей, которых эти слова очень сильно вдохновили именно на монашество. Но и это порыв, порыв в том числе и юношеский. И если вспомнить даже Алешу Карамазова, он не остается в монастыре, а старец его отправляет в мир, чтобы он там служил. И, может быть, неслучайно. Потому что на одном порыве юношеском всю жизнь пробыть монахом, наверное, не сможешь. А вот что позволяет вам, и позволяет и позволяло, и до сих пор вот находить это вдохновение в монашестве, когда первый такой порыв юношеский, само собой, проходит?
Иеромонах Кирилл
— Ну я могу сказать, что даже вот эти споры домашней Церкви малой своей, в малой своей общине, они тоже помогают. Потому что самого начала пути все было не гладко, и, в общем, ощущалось как некий подвиг, да. Причем подвиг не просто выстоять — на своем настоять, а при этом молиться за родителей. И вот благословение духовника, оно позволило им легче принять это обучение в семинарии. Это все-таки какая-то общественная структура и какая-то перспектива жизни, а не просто монастырь где-то в глубине лесов — по-человечески им это было понять легче. И надо сказать, что мы когда там учились, вот первые исповеди, они пришли у духовника семинарии и академии, приснопамятного архимандрита Кирилла (Начиса) — это был такой убеленный сединами старец. Позже они проникнулись уважением и пониманием и нашего духовного отца, протоиерея Иоанна Миронова. Но вначале им было трудно, им казалось, что это человек, который нас увлек на какие-то неправильные дороги.
К. Мацан
— Ради какой-то корысти.
Иеромонах Кирилл
— Хотя эта была полная неправда, да. Это надо сказать, что отец Иоанн никогда никого в монашество не агитирует и даже не предлагает: подумай об этом. Наоборот, он проверяет тех людей, кто думает о монашестве, понимая, что это все-таки путь не для всех, далеко не для всех. И тем более имея большой пастырский опыт, имея как раз в виду монахов, уходивших из монашества, с разных монастырей, он проверяет очень серьезно тех людей, кто об этом говорит, и заставляет и самого себя проверить, и сам проверяет. Ну вот это было для них очень важным. Они действительно воцерковились и венчались, и стали исповедаться, причащаться. Анатолий Викторович, когда умер, пять лет назад, то один из моих духовных сыновей, который имел, скажем, некоторые сложности в своем каком-то отношении к миру, к назначению человека в этом нашем сложном мире и в плане веры сомнения какие-то иногда, увидев лицо папы в гробу, сказал: знаете, отец Кирилл, вот выражение вашего папы на смертном одре убеждает меня в правильности всего того, что вы говорили и то что вы в жизни выбрали, больше, чем все наши с вами разговоры. А это что интересно, ну у человека был определенный опыт, он видел смерть не один раз, поэтому у него было с чем сравнить.
К. Мацан
— Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Я напомню, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер» иеромонах Кирилл (Зинковский), ректор Николо-Угрешской духовной семинарии, доктор богословия. В студии также моя коллега Кира Лаврентьева и я, Константин Мацан. Не переключайтесь.
К. Лаврентьева
— Еще раз здравствуйте, уважаемые радиослушатели. «Светлый вечер» на радио «Вера» приветствует вас. В этом часе с нами иеромонах Кирилл (Зинковский), ректор Николо-Угрешской духовной семинарии. Также напоминаю, что у отца Кирилла есть брат, отец Мефодий, брат-близнец, и они с братом единственные в России братья-близнецы, принявшие монашество в один день и час.
К. Мацан
— Однажды мы отца Мефодия в программу тоже позовем, его просто из Вырицы не так просто...
К. Лаврентьева
— Достать.
К. Мацан
— А можно, пока мы это упоминаем, я спрошу? Вас наверняка спрашивали, но я думаю, что не все наши слушатели подробно это слышали. Все-таки что вас назвали именами Кирилл и Мефодий — в этом была хоть какая-то толика юмора для тех, кто это так благословлял? Ну понятно же, что для большинства людей в этом есть какая-то такая добрая, но все-таки ирония: вот два брата рукополагаются, назовем их как братьев. Или такое вообще не примешивалось сюда?
Иеромонах Кирилл
— Нет. Владыка Константин, митрополит нынешний Петрозаводский — в этом году, кстати, у него юбилей, он 51-го года рождения, так что если кто-то будет слушать, то поклон передаем — он нас и постригал, и рукополагал. На самом деле это был его первый постриг, до этого он никого не постригал в монашество. Он очень, я бы сказал, даже в какой-то степени и переживал, и видел в нас каких-то своих помощников. И выбрал эти имена из соображения проповеди для окружающего мира и богословских занятий, которые он видел для нас как перспективу нашего развития. Хотя доля юмора там была, скажем, это выяснилось позже.
К. Мацан
— Так.
Иеромонах Кирилл
— Ну это был юмор такой, знаете, ну как бы в контексте события. А именно: мы с отцом Мефодием знали и знаем про двух святых братьев-близнецов Гервасия и Протасия, которые лежат мощи их в Милане вместе со святым Амвросием Миланским, Медиоланским, он обрел мощи этих двух святых, которые были учениками апостола Павла, пострадали в I веке. Святой Амвросий, я не помню уже, в IV веке ему было определенное видение, он нашел мощи этих святых. Ну вот на тот момент мы знали только единственных близнецов святых и спросили у Владыки, что возможно ли нам дать такие имена. Он сказал: я подумаю. Затем, во время пострига выяснилось — мы не говорили про вот мамино благословение, она говорила: ну если уж вас будут постригать так, наверное, лучше Кирилл и Мефодий, как вас в свое время завидущая отделением роддома назвала. Но между мамой и Владыкой не было беседы на этой тему. А потом уже, несколько месяцев спустя, одни из приближенных людей к Владыке говорит: вы знаете, Владыка хотел вас назвать Федором и Константином. Потому что у Владыки святой Константин Муромский, и в Муроме лежат тоже трое мощей — князь Константин и его двое сыновей, Федор и Михаил. Но кто-то из ближних сказал: Владыка, не надо, подумают, что ваши какие-то дети нелегальные.
К. Мацан
— Хорошая юмористическая нота.
К. Лаврентьева
— Отец Кирилл, вы знаете, в первой части программы мы, помимо всего другого интересного, да, говорили о душевном мире. И, конечно, эта тема, она всегда важна, она всегда актуальна, всегда есть, что спросить о стяжании этого духовного мира. Ну я что хотела спросить, отец Кирилл, у вас. Понятно, что вы сказали фразу очень важную, вы сказали: стяжи мир внутри себя, и ты будешь в мире, ты сможешь быть в мире. И ведь это очень важно для любого человека, для любого христианина — для семейного, для светского, для монашествующего — стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся. Но тем не менее, отец Кирилл, вот лично для меня здесь огромный внутренний вопрос. Почему, потому что со спокойной внутренней какой-то платформой, да, с уравновешенной системой и счастливым детством у нас растут ну очень-очень малое количество граждан. Ну честно так признаться. Все мы дети 90-х, все мы дети советского, постсоветского пространства, и никуда от этого не деться, и понятно, что везде есть свои перекосы. И в этом смысле вопрос о душевном мире, он приобретает особую остроту, и он невероятно актуален. И мне очень важно сейчас у вас это спросить. Отец Кирилл, апостол Павел нас учит плакать с плачущими и радоваться с радующимися. И в этом смысле какой уж тут мир, отец Кирилл, ну правда, то есть это всегда душа нараспашку. И велико искушение закрыться в кокон, спасаться где-то там, сидеть внутри себя, людям душу не открывать, самому к ним особо не лезть и, в общем-то, абсолютно так спокойненько жизнь в своем каком-то пространстве, не преодолевая никаких вот внутренних барьеров, не выходя из зоны комфорта. И все это очень хорошо и прекрасно: молись, спасайся и, может быть, для кого-то это единственный правильной путь. Но в целом, отец Кирилл, нельзя не согласиться, что христианин, он должен как бы пульсировать, он должен быть жив, и его сердце должно быть живым, и его душа, она должна болеть — значит, она жива. И как в этом смысле в соприкосновении с людьми, в проживании каждого дня, в живом общении друг с другом, как бы которое включает в себя и радости, и горести, и скорбь, и боль, и слезы, оставаться при этом с сердечным миром?
Иеромонах Кирилл
— На самом деле душа человека (как много пословиц есть) — потемки, да, мы сами себя не знаем. Как говорят святые отцы, нам Бог не открывает все, что в нас есть, поскольку большинство людей не готово это понести, увидеть самого себя даже, познать. И сколько, вон, психологов всяких, школ психологических изучают душу человека, и сколько святые отцы нам преподали, и сколько мы знаем, что Христос говорит апостолам: мир Мой даю вам и по тому узнают, что вы Мои ученики, что любовь будете иметь между собою. Но глядя на практическую жизнь христиан, даже вот из воцерковленных, и даже в монастыре, и мы понимаем, что очень мало кто может похвастаться, что он как-то приобщился к этому миру. И в семьях и в обычных, и в семьях монашеских очень много такого бурления, и страстей, и какого-то немирствия, и взаимных обид. И в то же время, безусловно, когда мы говорим о внутреннем мире, то это не подразумевает какую-то нирвану, какого-то такого безразличия, какой-то атараксии — в стоическом плане, как стоики учили Древней Греции, что надо, мудрый человек, он просто перестает удивляться, все допускает, на все воля Божия. И действительно под одними и теми же названиями мы можем видеть очень разные состояния души человека. Это может быть действительно и безразличие, когда, как вы сказали, человек просто закрылся в своем коконе, и ему не хочется включаться в проблемы других людей. И он говорит: ну вот, пришло тут искушение, от лукавого...
К. Лаврентьева
— Да, искушение.
Иеромонах Кирилл
— Вы тут со своими проблемами нарушаете мой внутренний мир. Да что же это? Идите отсюда, через вас лукавый действует. И много подобных примеров. Хотя, может быть, действительно иногда, если человек ощущает, что он не может помочь ближнему, может быть, лучше ему удалиться, чем он включится в какое-то истерическое состояние своего ближнего и усилит некий эффект резонанса психологического. Но это очень сложно говорить, ситуаций жизненных очень много. Но если говорить, именно возвращаться к мысли о внутреннем мире — это, конечно, некая устойчивость, да. Вот у нас в Политехе было такое понятие — сейчас возвращаешься к тому, что многие примеры из физики, они к жизни и психологической относятся легко и так, очень наглядно: степень устойчивости — есть понятие системы, которая подвергается разным воздействия. И если проектируется какой-то объект, он заранее проектируется с предположением, что на него будет разное воздействие, он должен выстоять в разной среде. Соответственно, человек-христианин, он, конечно, не может быть исключен из вот этой борьбы. Внутренний мир, я вот помню, наверное, очень красивой цитатой, не только красивой, но глубокой и удивительной, в свое время для меня стала фраза святителя Григория Нисского, который сказал — у него есть сочинение «О блаженствах», о заповедях блаженств, и он дает это определение кротости. Я когда начинал читать, я думал, я прочитаю что-то про внутренний мир такой, какую-то, скажем, способность не реагировать на какие-то воздействия совершенно никак. А он говорит: кротость — это то, когда человек начинает возмущаться, но укорачивает себя и не дает этому возмущению вылезти наружу. Соответственно, естественно, человек и в положительных случаях, сострадая кому-то и радуясь с кем-то, и в негативных случаях, когда его что-то искушает или как-то он сам на что-то возмущается, он должен как-то внутренний иметь этот стержень. Внутренний мир в этом контексте, вот этого определения святителя Григория и, кстати, и других отцов, и об этом говорили и преподобный Серафим Саровский, что внутренний мир достигается только через брань и через многократное присутствие в какой-то духовной борьбе. Когда человек внутренне от нее не отрекается, а он с молитвой и с надеждой на Бога учится в этом духовном противостоянии, в духовной борьбе держать связь с Господом.
К. Мацан
— Как интересно вы говорите. Вот то что вы привели слова святого отца Григория Нисского о том, что он, по сути, получается, как бы не просто говорит о том, что надо там себя успокаивать, а он сначала признает, что будет возмущение, и это невозможно отрицать — это, видимо, такое что в современной психологии мы часто называем: не обесценивать там свои или чужие эмоции. Просто их нельзя отрицать, они есть, они будут, просто нужно ими грамотно распоряжаться и знать, что они на своем месте должны быть.
Иеромонах Кирилл
— Да. И вот не потерять этот духовный стержень. Это можно сравнить с машиной, которая движется по какому-то маршруту, и на нее и ветер дует, и какие-то, лед, может быть, а водитель должен удержать машину на пути. Но если это сложный путь, там будут проблемы, он не может отпустить руль и спокойно заниматься молитвой, допустим. Это состояние, когда он молится, но он следит за дорогой. Это примерно образ христианина или корабля, или какого-то автомобиля. Ну то есть, конечно, жизнь еще сложнее, там искушения, как в фильме «В бой идут одни старики» есть, где главный герой говорит: в бою ты должен вертеть головой на 360 градусов и видеть, кто откуда заходит, и какие твои следующие действия. В идеале — да, это мир, это именно состояние внутреннего стержня, когда ты не можешь не реагировать, ты не превращаешься в мертвое существо, не реагирующее и, соответственно, удерживаешь некую степень трезвости, конечно, кто больше, кто меньше, для того чтобы принимать правильные решения. И, соответственно, в каждом случае это может быть что-то свое. Когда-то надо промолчать, как преподобный Серафим Саровский говорил: иногда не промолчи, иногда не воструби, но на это нужен разум. А чтобы сохранить разум, вот этот вот внутренний стержень, понимание, что в этот момент нужно. И, безусловно, конечно, есть вот эта идея о удалении любого христианина, да. На домашней молитве и обычный мирянин или монах, он предстоит Богу, он собирает силы, он очищает свою душу. Но если он не будет иметь опыта таких реальных боев, да, если будет пытаться просто убежать от искушений, то тогда он не приобретет вот этой духовной стойкости, этого стержня.
К. Мацан
— Иеромонах Кирилл (Зинковский), ректор Николо-Угрешской духовной семинарии, доктор богословия, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Знаете, пока вот вы сейчас упомянули о домашней молитве, я подумал о том, что на самом деле вопрос простой, но вот мы, миряне, мало себе представляем: а сколько реально монах молится? Вот если мирянин молится — читает утреннее, вечернее правило, — ну сколько это, вот минут 15–20, как читаешь. А сколько по времени занимает у монаха его монашеское правило?
Иеромонах Кирилл
— Ну на это надо сказать, что в разных монастырях правила разные. Вот даже на Афоне, когда бывали, узнали, что разные правила, разные по объему и, естественно, есть у каждого свой духовник, с которым он согласовывает это правило. Так в среднем, ну зависит еще от психологического расположения человека, да, и опыта молитвы...
К. Мацан
— А у вас как получается? Если не секрет, конечно.
К. Лаврентьева
— Расскажите об этом на всю Россию.
К. Мацан
— Нет, если не секрет. Если это какая-то, действительно, тайна, то...
Иеромонах Кирилл
— Да нет, не секрет. Мы как раз недавно говорили о правиле, которое у нас в Вырице на скиту, в зарождающейся нашей обители. Взяли мы пример с монастыря преподобного Софрония Сахарова в Эссексе — у них в основном все правило заменяется Иисусовой молитвой. Хотя в основном в монастырях это три канона — Господу, Богородице, Ангелу Хранителю, чтение из Евангелия — ну это мы стараемся читать, конечно, Священное Писание, келейно. Но вот на правиле это в основном Иисусова молитва, несколько сотиц. И, в общем-то, Псалтирь обычно входит. Но вот в этом правиле практически все заменяется Иисусовой молитвой. Оно более помогает сосредоточиться...
К. Мацан
— То есть: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешного».
Иеромонах Кирилл
— Да. Или «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий», — более длинный вариант. Соответственно часть этого правила можно делать с поклонами, часть без. Но в любом случае, конечно, это может, и когда еще ты связан разными послушаниями, иногда может не хватать сил на это полное правило. Так оно, допустим, утром в Вырице у нас занимает часа полтора-два и так же вечером. Но не всегда есть возможность, даже и в Вырице, там не всегда получалось. То приедет человек с какой-то проблемой, семейной трагедией или какой-то личной проблемой своей и с самим собой, и когда невозможно отложить беседу с ним. То здесь вот по послушаниям свои какие-то возникают вещи — когда надо срочно либо приготовиться к лекции, либо какие-то документы приготовить, и тогда укорачиваешь это правило.
К. Мацан
— Вы начали вначале рассказывать, упомянули вернее о вашем бытии в Вырице, о проекте, связанном с больными детишками. У меня два вопроса в этой связи. Во-первых, как вас самого общение с этими детишками меняло и меняет, как христианина. А во-вторых, вы упомянули что есть дети, допустим, из тяжелых семей, которым бессмысленно даже пытаться говорить, что Бог Отец есть любовь. И более того, я даже помню, по-моему, Марина Андреевна Журинская в свое время тоже замечала, что вообще в современном мире, где много распавшихся семей, где даже у здоровых детей отцы ушли из семей, говорить о Боге через образ отца бессмысленно — не поймут. То есть касается очень многих вообще в сегодняшнем обществе, к сожалению, это так. Так вот тогда, ну если говорить, если пытаться мыслить вместе с человеком о Боге, то тогда через какой образ, если не через слова об Отце, Который есть любовь?
Иеромонах Кирилл
— Ну начну с конца. Вот на самом деле дети, они все-таки довольно сообразительные существа, иногда или даже часто более, чем люди старшие об этом думают. И все-таки мы все равно, конечно, используем образ отца, потому что молитва «Отче наш», и другие, и концовки молитв — Отца и Сына и Святого Духа мы вспоминаем. Ну тут просто приходится идти от противопоставления: есть земной отец, который не справился со своими обязанностями, но есть Отец Небесный. В какой-то степени они довольно быстро схватывают эту мысль, что этот отец, он... Ну надо сказать, что и очень часто вот эти дети, они являются очень в какой-то степени, ну что-то в них проявляется вот такое детское, устремляющееся к образу отца или матери. При всех каких-то их недостатках, у них все равно какой-то идеальный образ, все равно им хочется верить, что он хороший, что он там что-то там ему помешало, что, может, он исправится. Такое часто встречается.
К. Мацан
— То есть это от нехватки, может быть, наоборот, они готовы и Небесного Отца принять.
Иеромонах Кирилл
— Да, тут бывает обратный такой некий психологический процесс. Но, конечно, больше с детьми занимаются у нас наши опекуны, женщины, которые уже своих детей в основном воспитали. Нельзя сказать, что мы с ними все время. То есть мы, конечно, регулярно их посещаем, и они приходят на исповедь или на беседу и на службу. Конечно, само общение с ними, оно, безусловно, есть такое живое напоминание, что жизнь наша очень сложная, и что есть такие маленькие существа, личности, которые с самого начала испытывают большие трудности в жизни, что, конечно, за них нужна молитва. И за них, и за опекунов. Потому что на самом деле вот как с монашеством мы говорим, что одно дело — на запале что-то там захотеть, другое дело — пройти путь всей жизни. Но то же самое можно сказать и про семейную жизнь: одно дело — такой медовый период романтических отношений, другое дело — семейная жизнь, день за днем, год за годом. Ну и те же самые опекуны, они где-то на вдохновении. Господь, конечно, использует наше вдохновение в хорошем смысле. Но иначе, если бы не было вдохновения, то, наверное, люди в жизни ничего бы не делали, если бы они заранее знали все трудности, на любом пути — взять там каких-нибудь актеров или художников, или вот монахов, семейных людей. Если им заранее выложить все трудности, которые их ожидают. С одной стороны, нельзя терять трезвения, что ты должен понимать сложность грядущего пути. Но, с другой стороны, если ты даже вначале не имеешь вдохновения вообще, то, наверное, это тоже признак того, что ты к этому пути не призван. Соответственно, ну вот общение с этими детьми, оно трезвит, очень трезвит. И подвигает к молитве. Потому что опекуны бывают тоже иногда на грани какого-то такого психологического истощения. Эти дети, вот все-таки многие сейчас говорят, что вот эти первые даже часы жизни ребенка, когда он кричит и его никто ни по головке не погладит, они накладывают очень серьезный отпечаток, человек где-то получает какие-то таинственные повреждения. Когда один священник, с которым мы разговаривали, еще давно, взявший в свою семью несколько девочек и относившийся к ним точно так же, как к своим детям, в один момент имел очень большое испытание. Когда в школе их спросили: а вас дома не обижают? Они сказали: обижают. Ну и пошло расследование. А когда он их стал спрашивать: ну почему вы так сказали? Они вначале отрицали, а потом сказали, в конце концов поставленные перед фактом: ну мы думали, что нам за это что-то дадут. Так а разве вам что-то не хватает? Но вот это чувство, что о тебе не заботятся, и что все в жизни надо взять самому, оно где-то глубоко в подкорке у них.
К. Лаврентьева
— Что самое сложное в монашестве?
Иеромонах Кирилл
— В монашестве? Да я думаю, что, наверное, есть вещи, сходные для всех христиан — это, наверное, пройти путь терпеливо, скажем, и преодолеть все самые сложные моменты, которые бывают внутренние или внешние, не потеряв такого доверия Господу, преданности в Его волю. Ну и, конечно, молитва. Молитва все-таки самое сложное. Потому что даже и у монахов бывают искушения: зачем так много молиться? Ну вот зачем вот так много. Да вот ничего не изменится. Ты уже столько молился, у тебя ничего не изменилось или у тех людей, за кого ты молился, нет каких-то качественных сдвигов в жизни. Так а какой смысл? Просто так воздух бить словами? Наверное, самое сложное это вот то, что Силуан Афонский преподобный описал — когда ты не чувствуешь ответа от Господа и находишься в состоянии сомнения: а есть ли смысл в этом вот молитвенном твоем труде? И легче даже бывает отвлечься на беседу с кем-то, что-то рассказать, как оно правильно. А вот именно пребыть в молитвенном труде — это, наверное, одно из самых сложных. Хотя с учетом священнического служения бывает сложно, конечно, еще один момент, когда люди в тебе чувствуют человека, который тебя поддерживает, ну и начинают переходить какие-то границы. Им начинает казаться, что ты должен им помогать...
К. Лаврентьева
— В любое время.
Иеромонах Кирилл
— Двадцать четыре часа в сутки. Ну а в силу того, что людей много и обязанностей много, ты физически чисто не можешь это. И люди обижаются, и начинается какой-то диалог совершенно неподходящий. То есть ты понимаешь, что и отвечать людям на это, оправдываться — можно, конечно, это сделать. Но, если ты постоянно будешь оправдываться, для них пользы нет, и ты время теряешь. С другой стороны, конечно, какое-то время стараешься каждому уделить. Но зная, что ты искренне относишься, получить какую-то такую оплеуху, что вам все равно — такое сейчас тоже встречается — то, конечно, это болезненно так.
К. Лаврентьева
— К этому вообще, наверное, невозможно привыкнуть, когда ты стараешься, а тебе, в общем-то, никто и спасибо не скажет.
Иеромонах Кирилл
— Более того, скажут, что ну конечно, там как бы чисто по-пастырски, как некоторые говорят.
К. Лаврентьева
— Формально.
Иеромонах Кирилл
— Формально.
К. Мацан
— Но мы вам скажем спасибо за сегодняшнюю неформальную нашу беседу.
К. Лаврентьева
— Абсолютно неформальную. Огромное спасибо, отец Кирилл.
К. Мацан
— Иеромонах Кирилл (Зинковский), ректор Николо-Угрешской духовной семинарии, доктор богословия, сегодня был с нами и с вами в программе «Светлый вечер». В студии также была моя коллега Кира Лаврентьева и я, Константин Мацан. До свидания.
К. Лаврентьева
— Всего вам доброго.
Иеромонах Кирилл
— Храни всех Господь и Пресвятая Богородица.
Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла
Поделиться
Апостол Павел. Мозаика
1 Кор., 166 зач., XVI, 13-24
Комментирует священник Дмитрий Барицкий.
Часто, когда мы говорим о любви, мы мыслим ее как одну из эмоций. Я люблю, значит, мне приятно, хорошо, тепло. Нередко мы переносим это и на отношения с Богом. Любить Бога — значит испытывать к Нему тёплые чувства, радоваться во время молитвы, умиляться на богослужении. Безусловно, любовь и положительные эмоции могут быть связаны друг с другом. Однако это не обязательно. Именно об этом отрывок из 16 главы 1 послания апостола Павла к Коринфянам, который звучит сегодня за богослужением в православных храмах. Давайте послушаем.
Глава 16.
13 Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды.
14 Все у вас да будет с любовью.
15 Прошу вас, братия (вы знаете семейство Стефаново, что оно есть начаток Ахаии и что они посвятили себя на служение святым),
16 будьте и вы почтительны к таковым и ко всякому содействующему и трудящемуся.
17 Я рад прибытию Стефана, Фортуната и Ахаика: они восполнили для меня отсутствие ваше,
18 ибо они мой и ваш дух успокоили. Почитайте таковых.
19 Приветствуют вас церкви Асийские; приветствуют вас усердно в Господе Акила и Прискилла с домашнею их церковью.
20 Приветствуют вас все братия. Приветствуйте друг друга святым целованием.
21 Мое, Павлово, приветствие собственноручно.
22 Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маран-афа.
23 Благодать Господа нашего Иисуса Христа с вами,
24 и любовь моя со всеми вами во Христе Иисусе. Аминь.
Всё Первое послание апостола Павла к Коринфянам — это, по сути, письмо-врачевание. Павел пишет к общине, в которой назревает раскол. Ее участники погрязли в спорах друг с другом. Они бывают ослеплены гордыней и тщеславием. На их собраниях нередко случаются беспорядки. Поэтому в своем письме Павел говорит им про единство, про любовь, про веру, про воскресение, про дары Святого Духа. Казалось бы, все сказано. Можно было бы закончить каким-то тёплым словом и оставить коринфских христиан с миром. Однако в заключении, которое мы только что услышали, из уст Павла звучит грозное предостережение: «Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маран-афа». Рассмотрим эту фразу поближе.
Греческое слово «анафема» означает не просто словесное проклятие. Анафема — это полное отторжение от Бога. В мире Библии проклятый — это нечистый, безжизненный. Тот, кто по своей сути не может находиться рядом с Творцом, источником чистоты и жизни. Поэтому согласно логике Ветхого Завета, то, что проклято, должно быть уничтожено. Второе выражение — марана-фа. С арамейского языка его можно перевести как «Господь наш грядёт». В этой фразе сконцентрирована вера ранних христиан. Мы верим, что Бог, Который стал человеком, вернется. И Его пришествие скоро. Он придет как Судия. Вот тогда и станет ясно, кто я — сын благословения или сын проклятия.
И еще на один момент необходимо обратить внимание. Своей фразой Павел дает четкий сигнал, что необходимо сделать для того, чтобы не лишиться вечной жизни в момент пришествия Христа. Апостол говорит, что проклятым будет тот, «Кто не любит Господа Иисуса Христа». Святитель Феофан Затворник призывает задуматься над тем, что Павел говорит не «кто не верует», а именно «кто не любит». Можно соглашаться с тем, что Бог существует. Признавать Его бытие умом. Как важную концепцию. Можно разбираться в особенностях догматического учения Церкви, знать ее историю и особенности ее устройства. Однако при этом оставаться холодным и равнодушным. Апостол Иаков говорит, что так веруют бесы. Такая вера бесплодна. Поэтому и говорит апостол Павел о любви. Любовь — это не просто чувство. Любовь для Павла — это проявление воли. Любовь — это всегда действие.
Итак, заканчивая свое послание к христианам города Коринф, апостол Павел еще раз напоминает им и всем нам простую мысль: если, обладая всем тем, что мы знаем о Христе, мы будем бездействовать, то во время Его пришествия окажемся там, где нет никакой жизни. В пустоте. И напротив, если ежедневно усилием воли будем понуждать себя исполнять Его Евангельские заповеди, на деле покажем себя любящими и верными учениками Спасителя. Именно такая любовь привлекает к себе благодать Божию. И вместе с ней наша душа переходит от пустоты и смерти к полноте жизни.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 17. Богослужебные чтения
Поделиться
Здравствуйте! С вами епископ Переславский и Угличский Феоктист.
В жизни человека должна быть определённая нравственная динамика — от греха и порока мы должны переходить к праведности, а от отделённости от Бога — к единению с Ним. Собственно, если смотреть на нашу жизнь так, как то предлагает делать Библия, то все события в жизни выстроятся в понятную логическую цепь — они должны приводить нас к познанию Бога. Да, конечно, переживая трагедии и потери, мучаясь от боли и страха, мы не в состоянии увидеть в этом благой промысл Божий, в таких ситуациях нам нужна поддержка, и Библия её нам даёт — она указывает на праведников, переживших страшные времена и сумевших сохранить веру и верность Богу. Одним из таких праведников был царь Давид, и сегодня во время богослужения в православных храмах звучит составленный им 17-й псалом. Давайте послушаем первую часть этого прекрасного духовного гимна.
Псалом 17.
2 Возлюблю тебя, Господи, крепость моя!
3 Господь — твердыня моя и прибежище моё, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище моё.
4 Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь.
5 Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня;
6 цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня.
7 В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от святого чертога Своего голос мой, и вопль мой дошёл до слуха Его.
8 Потряслась и всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания гор, ибо разгневался Бог;
9 поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь поядающий; горячие Угли сыпались от Него.
10 Наклонил Он небеса и сошёл, — и мрак под ногами Его.
11 И воссел на Херувимов и полетел, и понёсся на крыльях ветра.
12 И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод, облаков воздушных.
13 От блистания пред Ним бежали облака Его, град и Угли огненные.
14 Возгремел на небесах Господь, и Всевышний дал глас Свой, град и Угли огненные.
15 Пустил стрелы Свои и рассеял их, множество молний, и рассыпал их.
16 И явились источники вод, и открылись основания вселенной от грозного гласа Твоего, Господи, от дуновения духа гнева Твоего.
17 Он простёр руку с высоты и взял меня, и извлёк меня из вод многих;
18 избавил меня от врага моего сильного и от ненавидящих меня, которые были сильнее меня.
19 Они восстали на меня в день бедствия моего, но Господь был мне опорою.
20 Он вывел меня на пространное место и избавил меня, ибо Он благоволит ко мне.
Если бы Давид на фоне полного благополучия, не зная ни бед, ни опасности, не ведая страха и смертельного ужаса, написал бы те слова, которые только что прозвучали, то эти слова не имели бы никакого смысла. Это было бы относительно недурное поэтическое упражнение, и не более того. Слова псалма в таком случае не смогли бы никому помочь.
Услышанный нами только что отрывок 17-го псалма появился не в тишине царских покоев; он вобрал в себя пережитое царём Давидом во время гонений на него со стороны Саула. Нам сейчас может показаться, что эти гонения были какими-то ненастоящими, почти сказочными, однако Библия ясно свидетельствует об обратном: Саул, будучи на тот момент царём Израиля, решил убить Давида. Какова вероятность того, что замысел царя не будет исполнен, особенно если вспомнить, что своё решение Саул неоднократно повторял? Мы понимаем: вероятность, мягко говоря, невелика, ведь уж если прихоть Саломеи заставила несамостоятельного в своей политике царя Ирода казнить Иоанна Предтечу, то решение Саула попросту не могло не быть исполнено.
Однако Бог устроил иначе. Все попытки Саула уничтожить Давида провалились, Давид был избавлен Богом от врагов. В будущем его поджидает немало смертельных опасностей, но сейчас он ликует.
Начинается же его ликование с декларации своей любви к Богу. Различные русские переводы неодинаково трактуют первую строчку прозвучавшего сегодня псалма. Её можно перевести не только как «Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя!», но и как «Я люблю Тебя, Господь. Ты — сила моя!». Как бы то ни было, в самом начале мы слышим исповедание любви к Богу. На этом псалмопевец не останавливается: он продолжил свою мысль и перечислил ряд эпитетов, которыми можно описать Бога. Давид назвал Бога Твердыней, Прибежищем, Избавителем, Скалой, Щитом, Убежищем, и это, конечно же, далеко не все слова, которые Давид мог бы обратить к Богу, ведь царь Бога любил, и его эпитеты — лишь проявление любви. Сами же по себе используемые Давидом обращения к Богу говорят об одном: Бог — это та сила, которую невозможно одолеть. Бог всегда побеждает, следовательно, побеждает и тот, кто всем сердцем устремлён к Богу, кто ни в каких — даже самых непростых ситуациях — Богу не изменяет.
Давид — это далеко не единственный библейский герой, который всеми силами стремился хранить верность Богу. Историями о таких людях пронизано всё Священное Писание, именно в них нам стоит черпать поддержку и утешение тогда, когда начинает казаться, что зло захватило наш мир, что праведность утратила актуальность, когда создаётся ощущение, что Бог молчит и впереди лишь мрак и ужас. Нет, это не так, ведь Господь «вчера и сегодня и во веки Тот же» (см. Евр. 13:8), значит, Его правда и Его мир обязательно восторжествуют.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Жизнь и творчество Светланы Семеновой»
Поделиться
Гость программы — Анастасия Георгиевна Гачева, доктор филологических наук.
Ведущий: Алексей Козырев
А. Козырев
— Добрый вечер, дорогие друзья. В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи» и с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим о жизненном пути и творческом пути Светланы Григорьевны Семеновой, которой 23 августа исполняется 80 лет со дня ее рождения. У нас сегодня в гостях доктор филологических наук Анастасия Георгиевна Гачева. Здравствуйте, Анастасия Георгиевна.
А. Гачева
— Здравствуйте.
А. Козырев
— Ну мы с вами в студии «Философских ночей» не раз встречались, и вы рассказывали о Николае Федорове, о загадочном мыслителе, о целой линии русских философов, которых часто называют «космисты», которые идут от Николая Федорова. Но сегодня мы собрались в этой студии для того, чтобы поговорить о вашей маме, Светлане Григорьевне Семеновой, которая была, вообще-то говоря, первым издателем Федорова после советской эпохи. То есть даже не после советской эпохи, а в каком, в 81-м году, по-моему, вышел том «Философского наследия»?
А. Гачева
— В 82-м.
А. Козырев
— В 82-м «Философия общего дела». Это были фрагменты, конечно, невозможно было издать всю книгу, весь двухтомник, но тем не менее это ведь был настоящий научный подвиг. Потому что издание в престижной академической серии книги, где были слова «Бог», «Христос» — это вообще было для той поры что-то небывалое. И за это издание, насколько я знаю, даже пострадали определенные люди, там разогнали редакцию, издательство «Мысль», да?
А. Гачева
— Ну это вообще был на самом деле, конечно, абсолютный прорыв. Потому что ведь мы знаем, что это серия, знаменитая серия, да, «Философское наследие», собственно, там печатались в основном европейские философы, по крайней мере западная мысль, да. Ну мысль Востока тоже, но русских мыслителей там не было, ну за исключением, не знаю, были ли там, я не знаю, был ли Чернышевский и Добролюбов, но по крайней мере русский...
А. Козырев
— Чернышевский позже вышел.
А. Гачева
— Позже. Значит, вообще русских мыслителей не было. И вот у Гулыги, замечательного нашего историка русской философии, да, автора как раз замечательной книжки «Русская идея и ее творцы», которая позже вышла, Арсения Гулыги, вот у него как раз родилась мысль о создании этой серии, серии именно русских философов.
А. Козырев
— Ну был один прецедент — выходил Сковорода в 74-м году. Но Сковорода был все-таки украинский философ, и его подавали как национального мыслителя, как народов СССР, поэтому ему можно было и о Библии там говорить, и о символическом мире, который открывает Библия. Но я даже не об этой истории хотел вспомнить и начать с нее, поскольку мы сегодня вот такую юбилейную передачу решили записать — Светлане Григорьевне вот буквально в эти дни исполнилось бы 80 лет. К сожалению, она не дожила до этого года, но она очень много успела сделать. И то, что она сделала, даже до сих пор, вот насколько я знаю, вы продолжаете издавать ее работы. И вот сейчас вышла книга «Юродство проповеди: метафизика и поэтика Андрея Платонова» Светланы Семеновой. Это тоже, я считаю, очень важная книга, потому что Платонов, безусловно, один из самых загадочных авторов русской словесности, автор, который открылся, в общем можно сказать, в 80-е годы, когда были напечатаны «Котлован» и «Чевенгур», два его больших романа, и Платонов, безусловно, испытал влияние Николая Федорова. И поэтому вот Светлана Григорьевна, как-то тематическое единство объединяет ее работы, она, вообще говоря, начинала с книжки о Валентине Распутине, будучи филологом и сотрудником Института мировой литературы. И я эту книжку очень хорошо помню, я ее читал, и это удивительно, что в 80-е годы, когда основные три главных романа Распутина были написаны, она сумела, по сути, философски интерпретировать и обобщить его прозу. Это было не просто прочтение Распутина, но это была очень мудрая...
А. Гачева
— Да. Это была философия русской литературы.
А. Козырев
— Философия литературы.
А. Гачева
— Но знаете, если все-таки говорить о ее творческом таком пути, философском пути, ее пути как историка русской литературы, историка русской философии и вообще исследователя не только русской, кстати, литературы и философии, она ведь начинала не с русской мысли. Просто, понимаете, это советское время, мы понимаем, что масса вещей писалась в стол. Как вот у ее мужа, Георгия Гачева, его серия «Национальные образы мира», она вся, так сказать, писалась в стол и начала выходить с 88-м года, хотя все уже было написано.
А. Козырев
— А ее интерес к философии — это вот от Гачева было, да, то есть?
А. Гачева
— Нет, это раньше появилось. Я сейчас немножко об этом расскажу. Она ведь выпускница романо-германского отделения, то есть филологический факультет МГУ. Мы с вам прекрасно знаем, что вообще филологический факультет в советское время это был на самом деле рассадник философов, русских философов, потому что все-таки философский факультет ну имел определенную...
А. Козырев
— Кузница идеологических кадров.
А. Гачева
— Да, была кузница идеологических кадров. Она вообще чем занималась: она училась на романо-германском отделении, она историк зарубежной литературы, и первые ее работы, они были посвящены собственно философскому роману французскому, становлению жанра философского романа. Она его рассматривала на примере как раз прозы французских просветителей —Монтескье, Вольтер, Руссо, Дидро. А потом уже как бы, так сказать, дальше она двигалась к исследованию экзистенциализма, то есть ее кандидатская диссертация — это как раз о философском романе Сартра и Камю. То есть ее интересовали вообще явления, которые находились на стыке литературы и философии, вот изначально. Причем интересно, что вот это вот художественное воплощение философских идей — то есть она там рассматривала структуру образа философского героя, вот этику, значит, вообще миропонимание писателя через поэтику. Это, собственно, главный ее принцип, который потом проявился уже в ее исследованиях русской литературы. Но почему у нее произошел вот этот поворот, собственно...
А. Козырев
— Ну да, заниматься Сартром и Камю — это было как-то очень по-шестидесятнически. Мы с вами помним Гребенщикова: «Один Жан Поль Сартра лелеет в кармане и этим сознанием горд». То есть это вообще были авторы, без которых 60-е годы немыслимы, да. Поэтому она, в общем-то, жила, что называется, в тренде своей молодости.
А. Гачева
— Ну, как сказать, знаете, этот тренд был такой тоже относительный. Потому что, во-первых, очень сложно проходила эта сама тема и диссертация. Потому что и ее интерес вообще к экзистенциализму, она никогда не плыла по течению, она всегда как раз наоборот, плыла против течения.
А. Козырев
— Ну естественно, это не было официально, что называется, это скорее такое диссидентство культурное.
А. Гачева
— И это ей было важно даже не с эстетической точки зрения, а с той точки зрения вот того, о чем говорил Владимир Соловьев, что всякая философия, претендующая на общий интерес, должна ответить на вопрос о цели и смысле существования — то есть вот эта открытость вечным вопросам человеческого бытия. Потом у нее будет книжка, как раз она выйдет вслед за книгой о Распутине, вот в 88-м году — «Преодоление трагедии и вечные вопросы в литературе», где, собственно, один из разделов будет как раз посвящен прозе французского экзистенциализма. И что ее там, собственно, прежде всего привлекало, это вот эта открытость предельным вопросам: о природе человека о судьбе, и свободе, о культуре, о Боге. Но что и она сама, кстати, о себе всегда писала, у нее есть такой, кстати, интересный текст, который еще не опубликован, называется «Опыт воскрешения жизни». Это такой некоторый аналог бердяевского «Самопознания», который она вот довела до, собственно, до 72-го года, до встречи с Гачевым, когда она потом начала вести дневники. Это такой опыт философского самоанализа. Так вот она там пишет о том, что она с детства была ранена смертью. Она вообще ведь поколение войны — она родилась 23 августа 41-го года. Дедушка, ее отец, даже не увидел ее, потому что его призвали в армию, бабушка была беременна, он ушел на фронт. Ему прислали одну ее фотографию, и там она как-то немножко косила, и он приставал ко всем, так сказать, своим однополчанам, не слепая ли у него девочка.
А. Козырев
— А ему удалось выжить?
А. Гачева
— Да, он выжил, он вернулся. И они, конечно, очень тяжело жили. Это была Чита, она вообще сибирячка, Чита вот, картофельные очистки, которые ели, понимаете. То есть вот эта вот такая хрупкость бытия, она ей была знакома с детства, и она потом была болезненным ребенком. Она, вот как Бердяев писал, что большое значение в моей жизни играли болезни, вот так она тоже о себе всегда пишет.
А. Козырев
— Ну неслучайно здесь Распутин, потому что он же тоже — Иркутская область, из Аталанки, — то есть, по сути, близкий человек по возрасту, близкий, он немножко ее старше, и по тяжелому детству — вспомним «Уроки французского».
А. Гачева
— Да, она очень как-то это чувствовала. Но интересно, ведь когда она писала книжку о Распутину, она не была знакома с Распутиным, это было очень смелый такой опыт как бы попытки анализа его художественной философии только на основе его текстов и интервью. Она принципиально с ним не встречалась. И он даже когда потом прочел эту книжку, он сказал, что это действительно очень смелый опыт, ему много там было близко.
А. Козырев
— А они потом познакомилась?
А. Гачева
— Они потом только один раз встретились, уже когда в Переделкино мы жили. И вот как-то Распутин привез японскую переводчицу, которая как раз делала перевод ее книги о Федорове. У нее там были какие-то вопросы, и вот мы несколько часов сидели, пили чай, и как раз вот она беседовала с Распутиным. И Распутин тогда сразу в ее речи опознал сибирское слово «халда», он говорит: ну вот вы, значит, из Сибири.
А. Козырев
— А что это значит?
А. Гачева
— Ну халда — это, значит, такая немножко растрепанная, распущенная, то есть несобранный человек, ну женщина в основном.
А. Козырев
— А, я думаю, что далеко не все наши радиослушатели из Сибири. Я, во всяком случае, не знал этого слова.
А. Гачева
— Да, это было такое словечко, которое от мамы у нее как раз. И то есть она была вот дитя войны. И, конечно, вот так вот ранена смертью, она всегда говорила. И поэтому вот ей так была близка эта тоска французских экзистенциалистов, вот эта невозможность такого комфортного устраивания в мире, где смерть, где страдания, то есть вот эта проблема абсурда.
А. Козырев
— Подождите, но у православного человека есть на эти вопросы, как правило, ответы. Ну может быть, ответы, которые он получает из церковной традиции. Но ведь советское время, вряд ли даже в Чите и церковь-то была православная.
А. Гачева
— Нет, ну конечно. Во-первых, она воспитывалась, безусловно, в атеистической семье, дедушка был военком, но ее всегда интересовали философские вопросы. Вот она вспоминает...
А. Козырев
— То есть философия была таким опытом духовности, то есть она...
А. Гачева
— Да, через философию шла к вере.
А. Козырев
— Через философию приходила к тому, что религиозный человек, он получает как бы в учении Церкви, в панихиде, с детства слыша ее. Но здесь из другого, что называется, из другой оперы пришлось к этому приходить.
А. Гачева
— Ну вот вообще русская литература и русская философия, она для многих, так сказать, деятелей XX века, она была именно ступенью к вере. Это мы все прекрасно знаем. Ну и потом, почему ее не удовлетворял экзистенциализм — тем, что это такой как бы экзистенциальный бунт или героический такой стоицизм, а ей хотелось преодоления трагедии. Неслучайно книжка ее называется «Преодоление трагедии». А преодоление трагедии дает христианство и русская религиозная философия, которая имеет христианские корни. И, собственно, она вот в какой-то момент поняла, что ей интересно заниматься русской мыслью. Причем это был для нее тоже такой внутренний выбор, она вдруг в какой-то момент осознала, что как же так? Вот я занимаюсь европейской мыслью, а наша, так сказать, отечественная мысль, она, так сказать, остается в забвении. Она стала заниматься, сначала у нее была первая статья о кружке Станкевича, а потом попала вот в дом книга о Федорове. Это был абсолютно такой провиденциальный момент (как говорил Пушкин: случай — мгновенное и мощное орудие Провидения) — это был 1972 год.
А. Козырев
— В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи». С вами ее ведущий Алексей Козырев. И наш сегодняшний гость, доктор филологических наук, Анастасия Георгиевна Гачева. Мы говорим сегодня о Светлане Григорьевне Семеновой, замечательном ученом, филологе, философе, исследователе русской религиозной философии, которой 23 августа исполнилось бы 80 лет. У нас в гостях сегодня ее дочь, Анастасия Георгиевна Гачева, поэтому есть возможность из первых рук узнать о том, как человек, болеющий духовными вопросами, да, а эти вопросы всегда человека волнуют — о смысле жизни, о смерти, о бессмертии, о вечности — как он пришел к вере, да. Вот крещение Светлана Григорьевна приняла уже после того, как она стала заниматься русской мыслью?
А. Гачева
— Ну вот я сейчас об этом расскажу, потому что это как раз очень интересный путь. То есть она всегда говорила, что она шла как раз через философию. Через вникание — через философию, через литературу — через вот это обращение к вечным вопросам, которые, как я говорила, для нее было важно выйти вот к этому преодолению трагедии. И вот в 72-м году в наш дом попадает книга о Федорове — книга, собственно, его ученика, Владимира Александровича Кожевникова. Как потом выяснилось, она попала буквально из дома потомков Кожевникова, замечательного внука Кожевникова, ученого, Дмитрия Кожевникова, с которым потом мы подружились, когда уже открылся наш музей-библиотека Федорова, у истоков которого тоже стояла Светлана Григорьевна Семенова — это был 1993 год. И вот тогда уже мы подружились с Кожевниковым и выяснилось, что книга, которая попала к нам в дом в 1972 году, это была книга из дома Кожевникова.
А. Козырев
— Кожевников был автором двухтомного исследования «Буддизм в сравнении с христианством», да, и вообще был членом кружка ревнителей христианского просвещения, вообще такой активный деятель русского религиозного ренессанса.
А. Гачева
— Да. И он был автором первой книги о Федорове — биографии и исследования его наследия. И вот когда она прочитала эту книгу, она, как она сама говорит, вот как Татьяна Ларина, молвила: вот он, — то есть она вдруг поняла, что вот это ее. И она поехала, она всегда об этом рассказывала, как она поехала в Российскую государственную библиотеку, в Ленинскую библиотеку тогда, значит, и конспектировала она вот этот двухтомник «Философия общего дела». И как она говорит, ей сразу как-то вот явилась философия Федорова как очень стройный такой храм, как вот целостное здание.
А. Козырев
— А Георгий Дмитриевич что на это сказал?
А. Гачева
— Он вообще с интересом относился к Федорову, да.
А. Козырев
— Не сказал: что ты в библиотеке сидишь-то? Надо щи варить, а ты в библиотеке сидишь.
А. Гачева
— Ну щи — во-первых, у них тогда был маленький ребенок, в 72-м году только родилась Лариса, моя сестра. И вот мама всегда говорила, что буквально она одной рукой нянчила Ларису, а второй рукой писала книгу о Федорове. Первый опыт ее книги о Федорове, такой причем, написанной абсолютно, как и Гачев писал свои тексты, с ориентацией на истину и абсолют, так и она. То есть это абсолютное было такое вот прямое высказывание, вне всякой конъюнктуры. И эта книжка потом очень трудно проходила. Потому что она, первый был ее опыт, она ее отдала в издательство «Современник», значит, там ее мурыжили- мурыжили, сказали, надо что-то как-то ее немножко...
А. Козырев
— Она же вышла уже в конце советской эпохи, да?
А. Гачева
— Конечно. Она была зарезана в 82-м году, когда, собственно, вышел Федоров. То есть она пала абсолютно жертвой. Потому что, собственно, с чего она начала — она начала печатать Федорова. Сначала в контексте, там она опубликовала статью «Фауст» Гете и народные легенды о «Фаусте».
А. Козырев
— В контексте максимовского...
А. Гачева
— Да, это известный теоретический такой альманах.
А. Козырев
— Нет, это максимовский «Континент» был, а был альманах ИМЛИ, да?
А. Гачева
— А это был альманах ИМЛИ, теоретический, да, где можно было печатать. Тогда Петр Васильевич Палиевский как раз вот активно ей помог, потому что он очень поддержал вот ее интерес к русской философии, тем более к русской религиозной философии, и вот тогда это удалось напечатать. А дальше, конечно, потом знаменитая была статья в «Прометее», в альманахе «Прометей» — 1977 год. Вот в 11-м номере эта была ее статья как раз о Федорове, из которой, собственно, вообще узнали, кто такой Федоров.
А. Козырев
— Интереснейший альманах был, много выпусков было, там и о Вернадском были статьи, я помню.
А. Гачева
— Да, был целый альманах, посвященный Вернадскому. И вот она тогда стала пробивать Федорова. Ну можете себе представить, что такое пробивать наследие русского религиозного философа, христианского философа в те годы. Когда она готовила вот это вот издание Федорова, 82-го года, ей пришлось поднимать очень много как раз литературы по истории Церкви, вообще философской литературы, богословской литературы, потому что Федоров это прекрасно знал. И, кстати, большую помощь ей тогда оказал протоиерей Николай Педашенко, который, собственно, и крестил всю нашу семью. Потому что крещение произошло в том же 72-м году. Вот в этом 72-м году произошла ее встреча с Федоровым, и она всегда говорила, что она шла к вере как бы вот через углубление в тексты русских религиозных философов, русских христианских мыслителей. И так получилось, что крестилась наша семья. Она крестилась, кстати, в день Иоанна Златоуста, это вообще мамин любимый святой.
А. Козырев
— Дома или в храм пошли?
А. Гачева
— Нет, ну как в храм, тогда невозможно было креститься в храме. Крестились как раз на дому у протоирея Николая Педашенко, я вот хорошо очень помню.
А. Козырев
— Ну вы помните, вы были маленькой девочкой.
А. Гачева
— Мне было 5 лет, я очень хорошо помню этот акт крещения. Это было, конечно, очень светлое такое ощущение. Вот я помню, мы были все в длинных этих рубашках, со свечками. И это был для нее важнейший, конечно, момент. Ну для нее ведь христианство всегда прочитывалось как такая активная творческая вера. Вот как, собственно, русские религиозные философы дерзновенно прочитывали христианство, то есть от человечества к богочеловечеству, да, — Владимир Соловьев, Федоров, который говорит, что нужно не просто молиться и веровать, нужно исполнять. То есть он говорит о том, что да, религия — это осуществление ожидаемого и осуществление чаемого. И поэтому, собственно, Федоров ей был этим близок, он ей был близок вот этим пафосом христианской активности и того, что все поприще истории и все сферы дела и творчества человека, они могут быть как бы преображены вот в этом христианском смысле. И, конечно, тема победы над смертью, безусловно.
А. Козырев
— Я помню, конечно, Светлану Григорьевну, общался с ней. Я помню, как или она, или кто-то еще рассказывал, как она катехизировала своих сотрудников в отделе, в ИМЛИ. Это было? То есть ну когда человек что-то для себя как истину и абсолют установил, узрел, ну он же не может спокойно относиться к тому, что другие там вокруг занимаются, я не знаю там, Ленина читают или еще что-то. Она несла вот эту миссию?
А. Гачева
— Нет, ну конечно, понимаете, это же непросто было. В ИМЛИ-то она пошла, уже пришла работать в 88-м году — это уже перестройка была в разгаре. А что было в 70–80-е годы, когда, во-первых, можете себе представить, самые глухие годы...
А. Козырев
— Ну да, тогда еще сажали, сажали за веру, да.
А. Гачева
— Тем не менее Федоровские вечера. То есть в 1978 году первый Федоровский вечер. Потом Федоровские вечера, она очень много выступала с лекциями о Федорове. Причем это были совершенно какие-то потрясающие лекции, я их очень хорошо помню. Там люди собирались, буквально висели на окнах, по два — два с половиной часа, она очень много отвечала на вопросы. И это было такое абсолютно откровенное слово. Вот она всегда говорила: не нужно бояться юродства проповеди — то есть говорить об активном христианстве, вообще о христианстве как такой одушевляющей творческой силой мир. О том, что необходимо воскрешать умерших, что человек-христианин доложен соучаствовать в этом главном чаянии христианства — победы над смертью, да, воскресении мертвых и жизни будущего века. Что это такое для атеистического сознания, которое максимум, что могло сказать: спи спокойно, дорогой товарищ.
А. Козырев
— Ну юродство проповеди, насколько я понимаю, это парадоксальное словосочетание, вот это, наверное, не той проповеди, которая произносится с амвона, в храме, где и обстановка сама тому благоволит. Ну а что еще делать священнику после службы, как не проповедовать? Все ждут проповеди, да, проповедуют. А вот ты попробуй проповедовать на стадионе, или там в трудовом коллективе, или в метро, или в купе поезда.
А. Гачева
— Ну вот она буквально так и делала. То есть, когда она уезжала, например, скажем, в Дома творчества писателей, где можно было работать и писать, она много как раз там писала свои книги — и книгу о Федорове, и работы по философии русской литературы. Потому что ведь когда вот первую ее книгу, которую она в 75-76-м году, первую версию книги о Федорове, закончила, и естественно, ее отвергли, и она тогда туда решила, как она сама говорит, сделать литературный пандан — то есть идти от литературы, идти от философии русской литературы, от вечных тем в литературе, от влияния идей Федорова на литературу XX века.
А. Козырев
— Ну да, тут оказывается и Достоевский, и Толстой...
А. Гачева
— И Достоевский, и Толстой, и Горький, и Платонов, да.
А. Козырев
— Платонов потом появился в конце 80-х да, как фигура.
А. Гачева
— Ну он появился, но она-то первые работы о Платонове написала в 70-е годы уже. Потому что Платонова издавали, просто не были изданы вот эти две главных вещи — «Чевенгур» и «Котлован». То есть они на западе-то были изданы, но в советской России нет. Но платоновские тексты выходили. Вот она написала работу «Идея жизни» — как раз о философии Андрея Платонова — это 1976 год. То есть она всегда шла вот от этих вечных тем в литературе, двигаясь к русской философии.
А. Козырев
— Я помню, как я в армии своему командиру дал Платонова почитать, там какой-то был сборничек рассказов, «Река Потудань», по-моему, назывался. Он как-то сказал: мне не понравилась, это вообще не литература, там нечего там читать. Читать Платонова непросто, к этому нужно быть готовым.
А. Гачева
— Ну вот она очень чувствовала вот этот вот нерв как раз пронзительный.
А. Козырев
— И тут-то как раз вот это юродство, юродство человека, который сознательно делает с языком что-то невообразимое, начинает говорить то ли языком младенца, то ли языком передовицы газеты «Правда», то ли и тем и другим сразу — то есть это какой-то необычный язык, который заставляет нас менять сознание, да, или как-то отстраняться.
А. Гачева
— Ну во-первых. Ну потом за языком же всегда стоит человек и стоит мир, стоит философия. И вот она как раз это очень хорошо чувствовала, вот эту вот как раз пронзительность Платонова в обнаженности его сердца, его боление за всех. Мы вспоминаем в «Котловане» — Вощев, который тащит мешок, собирает каждую былинку туда — то есть вот эта несмиренность с тем, что все пропадает в этом мире, несмиренность со смертью, с болезнью, с человеческим страданием. Она это очень хорошо чувствовала. И она вот, например, записывает: какой родной до невозможности человек. И она прочла, тогда как раз, вот вышел двухтомник его — 75-й год, вот духовная встреча с Платоновым: какой родной до невозможности человек. И у нее в ее дневниках вот, кстати, в этой книжке «Юродство проповеди: метафизика и поэтика Андрея Платонова», там вторая часть — это выдержки из ее дневников, где как бы идут вот так параллельно, вот эта федоровская тема восстановления всемирного родства, да, христианства как общего дела, христианства как такой деятельной религии, как дерзновенной религии, и тема вот эта, и платоновская тема.
А. Козырев
— А можно ведь, с другой стороны, посмотреть, сказать: Плюшкин — все тащит, вот мшелоимство, есть такой грех мшелоимства — любовь к замшелым вещам. Но ведь смотря как посмотреть, да.
А. Гачева
— А это музей, это великий музей, на самом деле музей памяти.
А. Козырев
— И я тоже раньше брезгливо как бы относился к людям, которые что-то пытаются найти на помойках. Пока сам не нашел там архив семьи, который дети выбросили, а там, разбирая этот архив, я нашел и роман, который врач пытался писать на фронте, и фотокарточку, где было написано: положите со мной в гроб. И ты понимаешь, что все это оказалось на помойке, и еще бы пять минут и самосвал бы все это... А это память о времени, память об эпохе. Даже на чем написаны эти странички романа — там на какой-то медицинской книге лазарета приема и учета больных, которая была на фронте, — то есть это все очень важно.
А. Гачева
— Ну вот Федоров, который говорил: всякий человек носит в себе музей, и говорил, что человек должен быть существом музееобразным, он вообще этику основывал как раз на памяти. Причем ведь это же совсем не такое секулярное понимание памяти. потому что его память, она восходит к вечной памяти Божией. Ведь это усилие человеческой памяти, это встречное движение навстречу памяти Божией, это как бы вот это соработничество человека и Бога. И поэтому память, она как раз воскресительна для него.
А. Козырев
— А Светлана Григорьевна тоже вещи вот собирала, как Вощев, она любила старые вещи?
А. Гачева
— Вот она как раз нет. Вот больше я любила и больше Гачев любил, который бесконечно собирал архив. А она как раз была в этом смысле, в таком вот, бытовом отношении ей не было это свойственно. Вообще она больше как-то понимала, что за человеком всегда стоят идеи и книги, вот это вот все-таки его...
А. Козырев
— Ну а какие-то женские вещи, мода там, одежда?
А. Гачева
— Нет, хотя она была, вы знаете, она была очень элегантна. Она была вообще красавица.
А. Козырев
— Это да.
А. Гачева
— И очень изящна, вот, и вообще женственная. И вообще, когда вот она, так сказать, проповедовала Федорова, в нее вообще влюблялись все мужчины, вот и в Домах творчества и на каких-то конференциях выступала, то есть за ней всегда шел какой-то табун ее почитателей. Но ведь вот это вот ее женское обаяние, она, конечно, немножко была такая София, понимаете. Вот я когда потом публиковала Валериана Муравьева, его «София и китоврас», философскую мистерию, там как раз есть такая вот женщина София, она председательница религиозно-философского общества, такая искательница целостного идеала, целостного града. И вот в этом философском обществе, там огромное количество мужчин, за каждым из которых стоит тот или иной социальный идеал. А она, значит, ищет целостного идеала. Вот мне мама, она немножко напоминала эту Софию.
А. Козырев
— Ну вот сегодня мы как раз говорим о таком мыслителе, женщине-мыслителе, как писал Алексей Федорович Лосев, у него одна повесть так и называется, женщине в философии — это совершенно удивительный феномен, когда не просто женщина занимается философией, а она буквально заряжена этим, она чувствует страсть, она посвящает этому свою жизнь. Она не просто пишет книги, но пытается донести свое представление о идеале, о вере. Мы говорим сегодня о Светлане Григорьевне Семеновой, которой в эти дни исполняется 80 лет со дня рождения. И после небольшой паузы мы продолжим наш разговор с Анастасией Гачевой в эфире программы радио «Вера».
А. Козырев
— В эфире программа «Философские ночи». С вами ее ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость, доктор филологических наук, Анастасия Георгиевна Гачева. Мы говорим сегодня о женщине-Софии, о женщине-философе — о Светлане Григорьевне Семеновой, маме Анастасии Георгиевны, которой 23 августа исполняется 80 лет со дня рождения. И мы уже сказали о том, что ее огромная заслуга заключается в этом пути от безбожного французского экзистенциализма, которым она занималась, к Николаю Федорову, к русской религиозной философии, издательницей и хранительницей традиций которой была Светлана Григорьевна. Но она ведь и сама была оригинальным философом. Вот вы держите в руках книгу «Тайны Царствия Небесного» — это же ведь совершенно богословское название.
А. Гачева
— Да.
А. Козырев
— И далеко не каждый мужчина отважится писать об этих сюжетах. Это не литература, это не что думал там Соловьев или что думал Федоров, а это самостоятельное дерзновение, да?
А. Гачева
— Да, и эта книга, ведь когда она писалась — она писалась как раз в 70-е годы, то есть она начала ее писать во второй половине 70-х годов. Это абсолютно вот ее такое дерзновенное авторское высказывание, которое продолжает, конечно, традиции русской религиозной философии. Это абсолютно невозможный текст, потому что ни в какое игольное ушко цензуры он протиснуться не мог. Эта книга, кстати, перепечатывалась на машинке, она довольно много ходила в таком ну почти самиздате, ее даже там ротаторе размножали. И она очень многим людям изменила сознание, потому что это как раз попытка вот такой философии активного христианства. Причем вы понимаете, даже она так блестяще написана. Вот первая ее главка называется «Основное зло», где она начинает: «Представьте себе землю и далее всю Вселенную без человека...» — и вот что такое мир без человека. И тут вдруг вот возникает эта тема необходимости человека миру. И вообще человека как существа, созданного по образу и подобию Божию, который должен быть добрым хозяином на планете Земля, понимаете. То есть вот какая-то эта христианская логика о какой-то, другого совершенно типа, ответственности человека перед бытием возникает. И вот здесь, в этой книге, это потрясающая книга, здесь какие главки, просто можно зачитать: «Основное зло», «Две реальности Бога», «Высшая цель», «Благая весть миру», «Идеал всеобщего дела». Потом «Камни преткновения» идеала всеобщего дела. Вот она еще тут пишет главку о богословии Федорова — «Богословие как богодействие» — не просто веровать, но исполнять то, во что ты веришь. «Камни преткновения»: «Истина и благо», «Тело и сознание», «Человекобожие или богочеловечество?», «Свобода и всеобщность». У нее есть очень интересная здесь главка «Обнажение истины (рассимволизация мира)».
А. Козырев
— Ну что это все-таки, философия или богословие? Или литература?
А. Гачева
— Я думаю, что это стык. Нет, я думаю, что это как раз религиозная философия. Потому что это как раз то, что отличает русскую религиозную философскую традицию, где все-таки философия, она есть ступень к вот такой совершеннолетней, сознательной вере. Вот вы помните, у Достоевского есть такие фантастические страницы в черновиках к «Бесам», к роману «Бесы», где герои спорят о последних вещах. И там вот звучит такой вопрос: возможно ли серьезно и вправду веровать? Возможно ли веровать цивилизованному человеку, причем веровать во все, во что православие велит веровать — то есть в Богочеловека Христа, а не в то, что Христос просто благотворный философ, так сказать, проповедник нравственности и так далее...
А. Козырев
— Как считал Толстой.
А. Гачева
— Как считал Толстой, Ренан, Штраус — мы все это знаем. А вот именно верить в то, что Слово плоть бысть, верить в то, что будет воскресение, что будет преображение бытия.
А. Козырев
— Ну Достоевский отвечал на этот вопрос: возможно.
А. Гачева
— Возможно. И для Светланы Григорьевны это тоже было возможно, и Федоров отвечал: возможно. И вот как раз она всегда видела ценность вот русской религиозной философии в том, что она очень высоко ставит человека, но не как вот такого самостийного индивида, который такой прометеестической активностью, так сказать, вдвигается в мир и по своему собственному разумению этот мир перекраивает. А она вводит это понятие сыновства. Ведь у Федорова его вот эта вот идея соучастия человека не просто, так сказать, в строительстве христианской культуры, или педагогики, или даже какой-то христианской экономики, а вообще в самом главном дерзновенном деле дел, да, воскресении умерших. Причем как бы все сферы дела и творчества тут соединяются, от той же педагогики и экономики там до медицины, до науки, фундаментальной науки. Она видела в этом вот как раз веру в человека как соработника. Когда Христос говорит (вот Федоров любит эту цитату, и она все время ее повторяет): «верующий в Меня дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит». Дело Христа — это воскрешение умерших, регуляция стихийных сил и так далее. То есть что должен делать человек на земле? Ну конечно, он не может это делать без Бога. Федоров на этот вопрос абсолютно однозначно отвечал, что никакая самостийная активность не может быть, то есть человек, только осознавая себя соработником Творца, может по-настоящему целостно действовать в бытии. И у него вообще Церковь возглавляет общее дело. И вот Светлана Григорьевна, она, собственно, об этом пишет. Вот у нее вторая, первая если часть называется «Тайны Царствия Небесного», вторая — «Реальные пути осуществления Царствия Небесного (Какой силой оно берется)». И тут она говорит и о проблеме свободы. То есть вот есть «свобода от...» и есть «свобода для...», да, вот эта высшая свобода. Когда Христос, Он же абсолютно свободен и Бог абсолютно свободен, и Он абсолютно благ.
А. Козырев
— Но все-таки Царствие Небесное, оно может наступить на земле или все-таки это состояние, с которым мы соприкасаемся, уже перейдя границу?
А. Гачева
— Ну она считала, что может, но в каком смысле, что это такой богочеловеческий процесс. Вот как, помните, Соловьев как раз в своем реферате о причинах упадка средневекового миросозерцания, который, кстати, изначально Федоров вообще просил, чтобы он был, этот реферат, таким призывом к общему делу, там же очень много из федоровских тем зашифровано в этом реферате, но в таком, привычном для Соловьева, отвлеченно-философском смысле. Булгаков, кстати, в свое время вот в статье «Загадочный мыслитель» написал, что очень много из тем и идей Соловьева ему стало понятно после того, как он прочитал Федорова.
А. Козырев
— Ну, кстати, этот реферат был запрещен, и даже не напечатали в газетах, цензура просто запретила после произнесения.
А. Гачева
— И вот он там пишет, он говорит о том, что, собственно, в чем состоит собственно исторический процесс — в перерождении мира человека в духе Христовом. И это медленный, упорный процесс, который в Евангелии сравнивается с скисанием теста, да, с созреванием зерна и так далее. То есть Царство Небесное, оно как бы не как Deus ex machina, так сказать, сваливается нам на голову после вот этой апостасийной истории, где будет разделение...
А. Козырев
— А какой образ христианства Светлана Григорьевна любила? Я имею в виду образ не философский, а именно вот монастырское христианство, приходское христианство, может быть, западное христианство, то есть где...
А. Гачева
— Нет, она любила христианство все-таки, с одной стороны, русских религиозных мыслителей, конечно. Потому что там ей была очень важна, с одной стороны, эта тема общего дела, а с другой стороны, тема всеобщности спасения. И это для нее принципиальная идея.
А. Козырев
— То есть это был такой интеллектуаризированный опыт, да?
А. Гачева
— Не совсем так. Я сейчас об этом скажу. То есть вот, с одной стороны, она писала, опираясь на тексты русских религиозных философов, и вот о теме вот этого соучастия человека в деле спасения, и о теме апокатастасиса. Причем у нее очень интересно, вот ее вторая книжка «Тропами сердечной мысли. Этюды, фрагменты, отрывки из дневника», там есть целая глава о всеобщем спасении, где она говорит, что на самом деле вот то, как мы представляем Бога, высший идеал и вообще как бы перспективу будущего, вот этого Царства Небесного, от этого зависит наше поведение в истории. То есть если мы этот идеал делаем разделительным, то есть, так сказать, будут спасенные, а будут вечно проклятые и отверженные...
А. Козырев
— Ну это любимая тема русской философии.
А. Гачева
— Да, конечно, мы начинаем переносить...
А. Козырев
— Но все-таки надо сказать, что Церковь с этой идеей не согласна, да, то есть что все-таки это оригенизм, он был осужден на V соборе, и идея апокатастасиса, то есть всеобщего восстановления, она не является разделяемой Церковью. Хотя для русской философии это действительно очень близкая тема.
А. Гачева
— Ну вот вы знаете, она изучала тоже эту тему, она об этом писала, и она всегда говорила о том, что на самом деле сторонниками апокатастасиса были в том числе и каппадокийцы, в том числе святитель Григорий Нисский и даже Иоанн Златоуст. Например, у Иоанна Златоуста есть такие «Беседы о покаянии» очень важные... Кстати, вот всегда мы думали: откуда у Федорова знаменитая эта идея условности апокалиптических пророчеств, когда он говорит, что если человечество обратится на Божии пути, то тогда будет не вот этот разделяющий сценарий, да, когда пойдут праведники в вечную жизнь, а грешники в вечную муку, а будет всеобщность спасения. Потому что как бы вот сам этот исторический процесс, который становится работой спасения, он как бы искупает зло.
А. Козырев
— Ну вот здесь как раз...
А. Гачева
— И это ведь идет от Иоанна Златоуста, от «Бесед о покаянии», когда он говорит о том, что если бы... и поэтому он видел в «Апокалипсисе» угрозу, а не роковой приговор. И он говорит, что как вот пророчество Ионы на град Ниневию, когда покаялись ниневитяне, и пророчество о разрушении Ниневии было убрано. И тогда Федоров говорит: Бог пророка Ионы, есть и Бог творца «Апокалипсиса». Так вот в «Беседах о покаянии» это же Иоанн Златоуст, он говорит, что если бы Господь хотел нас покарать, Он бы не грозил нам геенной, Он бы нас просто сразу бы покарал. А Он хочет, Он грозит нам геенной, чтобы избавить нас...
А. Козырев
— Ну все-таки для Григория Нисского да, но все-таки поэтому Григорий Нисский ставится ниже каппадокийцев Церковью, да, трех святителей, поскольку у него есть элементы этого учения о всеобщем восстановлении. Ну я здесь, конечно, не богослов и не берусь судить о том, кто прав и кто не прав. Но мне кажется, что, когда речь идет о последних вещах, здесь мы вступаем на очень зыбкую почву гипотез, предположений, а иногда и наших сердечных чаяний.
А. Гачева
— Ну это конечно, да.
А. Козырев
— Вот нам хочется, чтобы все спаслись. Ну как, ну не может же Господь, милостивый Бог, там кого-то оставить за бортом. Но все-таки история и иконографии церковной говорит о том, что Церковь считала по-другому и наставляла нас, что не будет всеобщего спасения. Поэтому вот сам название «Тайны Царства Небесного» — возникает ощущение, что человек уже прошел какую-то грань, да, что он уже попал туда, и он уже оттуда смотрит, пытается эти тайны разгадывать, да?
А. Гачева
— Вы знаете, мне кажется, что это не совсем так. Потому что это как раз... Вот, между прочим, Гачев, Георгий Гачев, муж Светланы Григорьевны Семеновой, сам, да, замечательный философ...
А. Козырев
— И ваш папа.
А. Гачева
— И мой папа, да. И вообще это был замечательный, конечно, союз. Он всегда говорил, что, когда он женился на молодой филологине, он хотел получить секретаря, а получил Сократа. Так вот, вот эту книжку он называл явлением женского логоса. И вот когда мама думала, тоже пыталась как-то осмыслить, в чем, собственно, как раз ее подход как женщины-философа, она как раз всегда говорила: «сердце милующее», «сердечная мысль». Вот неслучайно эта ее последняя книга, которая вышла вот уже за два года до ее кончины, называется «Тропами сердечной мысли». «Сердечная мысль» — это, кстати, выражение Михаила Пришвина. И вообще вот она, у нее есть вот в этой книжке «Тайны Царствия Небесного» главка «Оправдание России», где она пишет как раз вот об этом чаянии апокатастасиса в русской мысли, и об этом вспоминает апокриф «Хождение Богородицы по мукам».
А. Козырев
— Да я только хотел вспомнить. Где Богородица дает отдохнуть грешникам...
А. Гачева
— Просит Христа.
А. Козырев
— Просит Христа отдохнуть грешникам от вечных мук на 40 дней, да, от Пасхи до Вознесения.
А. Гачева
— Да, то есть вот это вот чаяние. И для нее это было принципиально важно, вот это вот «сердце милующее». Поэтому действительно, как знаете, для женщины, она всегда об этом говорила, что мужчинам проще даже принять вот эту идею разделительного спасения. Потому что а женщина, которая ткет в своем лоне дитя, которая его выращивает, которая его рожает (а мы прекрасно понимаем, что ребенок когда рождается, мы не знаем, кто из него вырастет, величайший святой или величайший преступник), но вот этот младенец, который улыбается всему миру, неслучайно Федоров говорил: дитя как критерий родственности. И Христос говорил, помните, да, дитя, вот в нем Царствие Небесное, будьте как дети. Так вот женщина, которая вот выкармливает, вынашивает, рожает младенца, и это абсолютное чудо любви, ей, конечно, принять вот это, эту не всеобщность, намного труднее. И поэтому женщина, она как раз, вот она как женщина-мыслитель, она стояла на этой идее апокатастасиса, безусловно.
А. Козырев
— Ну это еще Паскаль говорил о том, что есть <французский термин> логика рассудка, а есть <французский термин> логика сердца.
А. Гачева
— Да, логика сердца.
А. Козырев
— И русская мысль, которая очень многим обязана Паскалю, и в XVII веке читали его <название по-французски> и переводили на русский язык, она действительно тяготеет к логике сердца.
А. Гачева
— Знаете, это как вот, помните, у Достоевского «Сон смешного человека» — и пойду, и пойду, а я все равно буду проповедовать. Вот эта, конечно, действительно эта смелость какая-то, она была ей свойственна. Ну и потом надо сказать еще вот о двух ее на самом деле очень важных работах. Это, во-первых, книга, конечно, «Евангельская история и метафизика в последовательности Четвероевангелия», это «Глаголы вечной жизни» — это книга, которая вышла в год двухтысячелетия как раз от Рождества Христова, юбилей христианства. Причем она очень интересно, собственно, создавалась. Это 96-й год, журнал «Литературная учеба», Леонид Бежин, они сделали такую рубрику «Евангельская история», где философы, публицисты, писатели, они как бы пытались прочесть Евангелие. А Светлана Григорьевна как человек, как ученый, исследователь, она к этом подошла очень серьезно. Она очень много изучала святоотеческой литературы, исследования по истории Церкви, вдумывалась в Евангелие, и она написала такую книжку как бы. Ну Гачев говорил, назови: «Жизнь Иисуса Христа, день за днем», но она говорила: нет, это абсолютно протестанствующее название, да, и вот она назвала: «Глаголы вечной жизни. Евангельская история и метафизика в последовательности Четвероевангелия». И если вот говорить, какой мог бы быть эпиграф, это, конечно, знаменитые слова Афанасия Великого: «Бог вочеловечился, чтобы мы обожились». То есть вот эта вот тема: будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный. Она писала о этом опираясь, собственно, на экзегетическую традицию отцов и учителей Церкви, и в том числе на русскую религиозную философию, на богословскую традицию русских философов, которые, собственно, был такой историк Церкви Бакулин, он ее сравнивал с патристикой. И, кстати, Бердяев об этом же писал. То есть вообще это важная книга была евангельской истории, вот она есть в интернете, слава Богу, можно там ее прочитать. Это, мне кажется, это очень важная книга. И еще одна книга — это книга о Тейяре де Шардене, вот такой духовный собрат Федорова в европейской философской традиции.
А. Козырев
— В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи». Сегодня мы вспоминаем Светлану Григорьевну Семенову, философа, филолога, литератора, которой 23 августа исполнилось бы 80 лет со дня рождения, с ее дочерью, доктором филологических наук, Анастасией Георгиевной Гачевой. И вот Тейяр де Шарден — это тоже ведь один из главных героев Светланы Григорьевны, да, это интереснейший французский философ, мыслитель, священник католический, но который, по-моему, и Католической церковью не был очень так однозначно принят. То есть к его мысли очень такие разные отношения есть, хотя я знаю, что и многие кардиналы его почитали. Вот как получилось, что она обратилась от французского экзистенциализма, с которого она начинала, казалось бы, совершенно далекая, да, область к этому своеобразному католику?
А. Гачева
— Ну Тейяр де Шарден вообще для нее был собрат Федорова, вот такой духовный собрат Федорова. Вообще у нее вот один из замыслов, который...
А. Козырев
— Ну они не были знакомы.
А. Гачева
— Нет, конечно. Во-первых, они и не могли, потому что это разные периоды, разные поколения. Но вот это то родство, та традиция логосного мышления, о которой писал Эрн. Он писал об этом применительно к русской мысли, когда он говорит, что мыслители в России и писатели, принадлежащие к разным поколениями и разным, может быть, даже традициям, вдруг подхватывают друг друга и продолжают. И он говорил, что это вот логосная традиция русской культуры, источник которой, конечно, Новый Завет. Вот то же самое мы можем сказать, скажем, о Тейяре применительно к русским религиозным философам. И, кстати, Тейяра, и это целая традиция. Скажем, отец Георгий Клингер, да, православный священник, он целую работу написал о Тейяре и русских религиозных мыслителях. Есть книжка священника Евгений Струговщикова, Тейяр и православная традиция. То есть вообще сравнивают Тейяра вот как раз с православием и с русскими религиозными философами, особенно с Соловьевым. Ну вот для нее Тейяр прежде всего был как бы собратом Федорова.
А. Козырев
— Ну чаще даже с Вернадским, с которым...
А. Гачева
— С Вернадским сравнивают, да, потому что по линии ноосферы. Но ведь что такое ноосфера, понимаете, ведь это же иное. Как раз для нее было что важно, что как раз Тейяр де Шарден, который и ученый, и священник, для него как бы вера и знание это два языка, вот христианство и эволюция, да, эволюционная теория — это два языка описания одного феномена, неслучайности появления человека в природе, идея все-таки восходящего развития. Там все-таки он, как и Вернадский, в эволюционном процессе видит вот эту вот цефализацию — то есть рост нервной ткани живых существ.
А. Козырев
— Он занимался и раскопками.
А. Гачева
— Да, и он открыл синантропа.
А. Козырев
— И насколько это откроите верифицировано наукой, тут есть разные мнения, вот как некую переходную форму человека.
А. Гачева
— Но дело не в этом, дело в его взгляде. Когда у него есть образ того, что христианство это как бы ну Господь, Он дает некий толчок вот этому миру.
А. Козырев
— Ну правильно, мы часто Дарвина почему-то воспринимаем как антоним к христианству, а ведь Дарвин сам был благочестивый католик и, вообще говоря, сама мысль о эволюции, она не является антихристианской. Есть логос, который действует в природе, в материи.
А. Гачева
— Да, в материи. Об этом пишет, кстати, Владимир Николаевич Ильин, который прекрасно знал и Федорова, и во многом, кстати, тоже близок Тейяру. Но дело в том, что вот делает Вернадский, что делает особенно, конечно, Пьер Тейяр де Шарден — это идея направленности эволюционного процесса. И тогда получается, часто человек в бытии существо неслучайное. Как Федоров говорит, природа в нас начинает не только сознавать себя, но и управлять собой. Значит, он говорит: цефалезация — нить Ариадны в процессе эволюции, Христос — мотор эволюции. И, собственно, к чему движется развитие — вот к это точке Омега, вообще к преображению всего в Боге, ведь к этому движется развитие. И, конечно, Тейяр был очень важен Светлане Григорьевне, которая, собственно, занималась русским космизмом, где она как раз выделила, это ее именно выделение двух этих ветвей: русского космизма, с одной стороны, естественно-научный, который как бы говорит об этой неслучайности появления человека в природе, его ответственности перед бытием. Вернадский, он же был ученый, он действует как ученый, но он формулирует вот эту концепцию ноосферы, беря термин у Тейяра. Да, новое, творчески организованное состояние биосферы, где уже разум и творческая деятельность человека необходимы. И дальше...
А. Козырев
— Но было еще понятие пневматосферы у Флоренского.
А. Гачева
— У Флоренского, да, это уже как раз религиозная трактовка ноосферы, которая близка Тейяру, между прочим. И часть вещества, вовлеченная в круговорот культуры и круговорот духа — это же все представление о том, что деятельность культуры, духа и, так сказать, творческая деятельность человека на планете Земля, это богоданное дело.
А. Козырев
— У меня вообще ощущение, что в советские временна такие ученые как Светлана Семенова, как Николай Гаврюшин, вот потрясающие совершенно, Пиама Гайденко, недавно ушедшая, замечательный историк философии, членкор, они гораздо больше сделали для вот этих параллелей между христианством и наукой, для понимания, как вообще развивалась новоевропейская наука, чем сейчас, когда, казалось бы, у нас совершенно открыто можно исповедовать христианство, ходить в церковь. Но в то же время кто вошел в Церковь, они как-то от науки отдалились, ученые...
А. Гачева
— Ну да, и начинаются споры креационистов и эволюционистов опять.
А. Козырев
— А 70-е годы в этом отношении, при всей закрытости этой темы как бы в официальном советском дискурсе, были очень благодатны для постановки вот этих проблем. И здесь, конечно, огромная заслуга Светланы Григорьевны в том, что она была одним из тех, кто из мира ученого задал вопрос, что книга Бога, Библия и книга природы — это ведь, собственно, одна книга, которую можно читать по-разному, в разных оптиках, да.
А. Гачева
— И вот об этом она писала. И, кстати, интересно, что когда она писала книгу о Тейяре — это были уже 2000-е годы, книжка вышла в издательстве Русской христианской гуманитарной академии в 2009 году. Так вот когда она писала эту книгу, она сказала (я очень хорошо это помню): я поняла, зачем я всю жизнь учила французский — то есть вот для того, чтобы написать эту книгу. Потому что невозможно было написать эту книгу, не зная блестяще французского языка, не имея опыта чтения исследований и философской традиции французской, и художественной традиции.
А. Козырев
— Я немножко переводил Тейяра, я знаю, насколько это сложный язык.
А. Гачева
— Сложный.
А. Козырев
— Для этого недостаточно знать французский, для этого надо понимать основные идеи христианства.
А. Гачева
— Конечно. И потом Тейяр же практически не переведен, вот эти 12 томов, а у нее они все были. Она в 90-м году, по-моему, ездила во Францию и там пришла в общество друзей Пьера Тейяра де Шардена, а они там ее с восторгом приняли, и она привезла очень много изданий Тейяра.
А. Козырев
— Ну все-таки поскольку время наше подходит к концу, и мы, естественно, не можем о всех книжках поговорить. Насколько издано сейчас наследие Светланы Григорьевны? Есть ли еще, допустим, какие-то тексты, источники, которые мы увидим, узнаем и оценим масштаб?
А. Гачева
— Спасибо, это очень хороший вопрос. Ну вот она сама последние годы жизни готовила к изданию свои дневники. Это вообще целая традиция русских писателей и мыслителей, вот эта дневниковая проза. Ее дневники — это, безусловно, явление, конечно, и историческое, и философское, и культурное. Вот как раз в этой книжке, «Юродство проповеди», там есть фрагменты дневников. Вот мы готовим к изданию сейчас ее дневники, с вот этим первым ее текстом предшествующим, «Опыта воскрешения жизни». Но кроме того, есть целый ряд еще ее статей, которые пока лежат как бы вот в могиле стола, которые, безусловно, должны быть изданы. Ну и кроме того, сейчас, конечно, хотелось бы, вот мы готовим в этот юбилейный год такую книжку избранных ее статей — таких философских, философско-литературных, посвященных ее как бы собственному исповеданию веры. У нее вот есть такой текст небольшой, который называется «Исповедание веры», где она как раз вот как бы выражает свою такое философское, художественное и религиозное кредо.
А. Козырев
— Спасибо огромное. Мы сегодня вспомнили Светлану Григорьевну Семенову, интереснейшего писателя, мыслителя, историка философии и философа. И я вам очень благодарен, что вы ведете титаническую работу, не только издавая как бы целый пласт наследия русской культуры — Валериана Муравьева, Горского, Сетницкого, но и просто жертвенно издаете ваших родителей, Георгия Дмитриевича Гачева и Светлану Григорьевну Семенову. И с каждым томом, с каждым изданием масштаб этих людей в истории русской культуры все растет, становится все более значимым, очевидным. Вот это воскресительная работа действительно, христианская, огромный христианский труд, который вы делаете. Спасибо большое. У нас в студии была Анастасия Георгиевна Гачева. До новых встреч в эфире программы «Философские ночи».
А. Гачева
— Спасибо.
