«О современной культуре». Прот. Алексей Уминский, Николай Солодников - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«О современной культуре». Прот. Алексей Уминский, Николай Солодников

* Поделиться

У нас в гостях были настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Хохлах протоиерей Алексей Уминский и автор интернет-проекта «Ещенепознер» Николай Солодников.

Разговор пойдет о современной культуре — о богословии отца Александра Шмемана, фильмах Андрея Тарковского, философии Мераба Мамардашвили и о многом другом.

Ведущий: Константин Мацан


К. Мацан

— Светлый вечер на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. С трепетной радостью наших сегодняшних гостей объявляю и приветствую. Отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах. Добрый вечер.

Протоиерей Алексей

— Здравствуйте.

К. Мацан

— Хорошо знакомый нашим радиослушателям, он у нас часто в эфире, это очень здорово. И, что называется, впервые на радио «Вера», Николай Солодников, журналист, автор проекта «Ещенепознер». Добрый вечер.

Н. Солодников

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Я знаю, что вы себя журналистом не называете, даже в интервью как-то говорили, что вот вы не журналист. Ну для краткости и понятности, может быть, это слово можно использовать. Мне очень радостно, что именно такая компания сегодня в студии, потому что я помню, что вот первое интервью, которое я посмотрел, Николай, в вашем проекте, было как раз интервью с отцом Алексием. И, честно говоря, когда вот, то что называется, светский журналист обращается к беседе со священником, интуитивно ждешь такого жанра, тяготеющего к скандалам, интригам, расследованиям. И каким было удивление приятное, радостное, что это было интервью сутевое, по существу, где автор хочет услышать собеседника и раскрыть его. И это было здорово, спасибо огромное. Ну вот из этого же мой такой первый вопрос. Вот если ваших гостей посмотреть, там много священников, вплоть до высших иерархов, митрополита Илариона. Чем вызван такой интерес вот к этой страте, к духовному сословию, что называется?

Н. Солодников

— Сложный вопрос. Не знаю. Я тут не могу за всех гостей ответить сразу, из тех, кто имеет отношение к Церкви. То есть скорее здесь нужно про каждого человека как-то индивидуально говорить. Ну вот с отцом Алексеем мы просто друзья, и это просто, не знаю, взаимная...

К. Мацан

— Симпатия.

Н. Солодников

— Симпатия, любовь и всегда желание разговаривать на самые разные темы. Будь то жизнь самого отец Алексия или классическая музыка, пианисты там, кто угодно и что угодно и так далее.

Протоиерей Алексей

— Гармонисты.

Н. Солодников

— Да, про гармонистов еще не говорили. Ну это просто про бесконечный интерес к самому человеку. То же самое, наверное, относится к отцу Георгию Митрофанову, которого я просто по-человечески очень люблю, он мне по-человечески очень близок, симпатичен.

К. Мацан

— Ну и для вас нет такого отношения, что это какая-то особенная страта...

Н. Солодников

— К институту Церкви — ну, наверное, оно есть, безусловно, этот интерес есть, и он проявился скорее вот в разговоре с владыкой Иларионом. Это была как раз попытка как-то вот подступиться к сущности, к жизни Церкви как института. Хотя в том числе мне, конечно, безусловно, интересен владыка Иларион и как человек, и по-прежнему интересен, безусловно. То же самое и относится и к Кураеву, и к Кочеткову, и, дай Бог, будут еще какие-то герои, которые служат в Церкви.

К. Мацан

— Ну интересна эта тема даже не потому, что что вот со священниками, да, казалось бы, как будто они особенные люди, ну в чем-то особенные. Но, отец Алексей, мы даже с вами как-то (ну не знаю, может быть, секрет раскрою) в кулуарах одной конференции упоминали, обсуждали вот проект Николая, и вы говорили, что ведь что-то в этом есть, что светский журналист (опять же простите мне это слово) вот системно обращается к этим темам. Какая-то в этом... что в этом для вас? Что-то в этом такое, может быть, важное читается? Или какое-то...

Протоиерей Алексей

— Ну во-первых, ничего особенного не читается, конечно. А просто сегодня Церковь — это то поле, которое оказалось интересно очень многим людям, с разных сторон. И тем людям, которые к ней относятся негативно, и тем людям, которые относится с осторожным интересом, и тем людям, которые давно внутри Церкви, но у которых возникают проблемы с Церковью, потому что ну какие-то иллюзии новончальные, неофитские уходят, а какие-то проблемы вдруг становятся тяжелыми, непреодолимыми. Поэтому Церковь сегодня, она, во-первых, многоголосна очень, и этот такой монолит сознания, монолит речи, он прорван уже давно. И это еще благодаря тому, что очень многие священники стали активно пользоваться там блогами, вести свои собственные каналы, высказывать неординарные мысли. От самых-самых диких, надо сказать. Потому что есть такие каналы, что ого-го, есть такие батюшки, которые такое там советуют, что...

К. Мацан

— Лучше бы не высказывали.

Протоиерей Алексей

— Ну нет, я не могу сказать, что лучше бы не высказывались.

К. Мацан

— Я говорю как читатель.

Протоиерей Алексей

— Но дело в том, что действительно спектр высказываний настолько грандиозен, настолько широк, что человеку со стороны или даже изнури Церкви невозможно не прийти в недоумение, кого там слушать — Уминского или Ткачева, да? А кто там говорит правду, какой-нибудь там священник по имени Каксун... или не помню, как его там, или отец Георгий Максимов, или еще кто-то? И все говорят убедительно, все говорят по-разному, все говорят так, что попробуй только, не согласись, понимаете. И в этом смысле, конечно, когда о Церкви начинают задумываться люди, которые, в общем, к Церкви никакого отношения не имеют... Ну Коля — он некрещеный человек. Простите, Коля, за открытие такой интимной подробности вашей личной жизни, но тем не менее. А при этом Коля прекрасно, например, знает, кто такой Александр Шмеман, с увлечением читает его дневники или другую литературу касательно вопросов жизни духовной, вот вопросов философии, например, да, вопросов вот этого соотношения материального и духовного, поиска истины и так далее. И поэтому здесь вот эти вот подходы, они мне самому крайне интересны.

К. Мацан

— Слушайте, ну не могу теперь не спросить, как тоже читатель и почитатель отца Александра Шмемана. Николай, вот вы читаете, а что для вас там самое согревающее?

Протоиерей Алексей

— Ну не будет совершенно преувеличением, если я скажу, что эта книга, «Дневники» Шмемана, стала для меня просто одной из важнейших книг вообще всей моей жизни. Потому что вот такого прямого попадания в меня не случалось много-много лет. То есть я вот периодически еду и думаю, начинаю в голове перечислять людей, которые оказали на меня, вот за мои 40 лет, ну вот самое сильное влияние из тех, кого я не знал. И у меня там все время, значит, эти фамилии меняются — кто-то выпадает из этого списка, кто-то в него снова там, значит, попадает. Ну вот он, Шмеман, для меня это вот человек наравне, не знаю, с Мамардашвили, с Бродским, с Тарковским — ну много там есть еще каких-то фамилий. То есть это абсолютно просто мой человек — я читаю человека, который слышит меня, чувствует меня, переживает то, что я переживаю, находится в поиске тех же ответов на те же вопросы, которые задаю себе я. Это выдающийся писатель, это живое слово какое-то, живая пульсирующая мысль, которая буквально рождается как будто бы на твоих глазах, хотя все это написано несколько десятилетий назад. Не знаю, это вот тот случай, когда размышлять об этом легко и радостно, а говорить вслух об этом довольно тяжело.

К. Мацан

— А тяжело почему, потому что...

Н. Солодников

— Ну тяжело, потому что мы ограничены нашим языком, наш язык очень несовершенный. Вот то чувство радости, которое он пытается все время описать в своих дневниках...

К. Мацан

— Радости, да.

Н. Солодников

— Да, это у него получается в какой-то степени, и все равно он тоже все время об это спотыкается и говорит, что довольно сложно подобрать слова, чтобы описать это чувство. У Мамардашвили то же самое. В лекциях, например, о мышлении он все время об этом говорит, что вот есть некоторое состояние, которое можно описать как, ну я для себя, например, это формулирую как состояние ясности, как чувство ясности, которое описать теми словами, которые у нас есть, вот в нашем инструментарии, практически невозможно. Поэтому вот эта знаменитая фраза о том, что мысль изреченная есть ложь, она как раз таки в первую очередь говорит о несовершенстве нашего языка. Мы слишком ограничены языком, в то время как границы мышления, они, конечно, намного больше.

К. Мацан

— Знаете, вот вы фамилии эти произнесли — Мамардашвили, Тарковский. У меня вот тут есть список вопросов, которые я хотел обсудить, вы прямо по нему пошли: Мамардашвили, Тарковский, поэтому я бы очень хотел, чтобы мы сегодня в течение программы об этом упомянули. Но вот раз уж зашла речь о Мамардашвили — для меня тоже важнейший автор, которого я читаю и перечитываю, и я думаю, что имя сегодня в хорошем смысле раскрученное, то есть для тех, кто хотя бы как-то интеллектуальной культурой интересуется, это имя известное. Был фильм замечательный «Отдел» Александра Архангельского, и книжки издаются, это замечательно. Но вот мне как-то памятен один разговор с отцом Вячеславом Перевезенцевым, Царство ему Небесное, замечательным священником, тоже гостем частым радио «Вера», когда он рассказывал, что каждый Великий пост он перечитывает Мамардашвили. Я так удивился — казалось бы, вот там не святых отцов, хотя уверен, что отцов отец Вячеслав читал исправно...

Протоиерей Алексей

— Ну вот я, кстати, в этом не совсем уверен. Потому что вот то, что мы называем святоотеческой литературой, нами было прочитано чаще всего в начале нашего священнического пути и закрепилось в нашем сознании как такие, знаете, почти научные максимы, которые как бы уже лишились своей внутренней метафизики. Потому что они настолько очевидны, настолько процитированы за все это время, настолько уже стали такими истинами вполне арифметическими, что к наследию святых отцов возвращаться сегодня вот в таком глубоком размышлении довольно тяжело. А вот Мамардашвили, притом что он не был человеком Церкви, да, он совершенно метафизичен, он в своем мышлении, вот у него совершенно христианское такое — он хорошо знает Евангелие, он хорошо знает христианскую философию, он хорошо знает, в том числе через христианскую философию, вот это вот мышление святоотеческое. Не потому, что он изучал святых отцов, а потому что он очень глубоко воспринимает мысль, понимаете. И вот что важно. Я просто вспоминаю сейчас очень часто отца Вячеслава. А отцу Вячеславу было важно живое движение мысли, понимаете. Вот эта мысль, которая теребит тебя изнутри, которая вот тебя самого заставляет, вот вдруг тебя оживляет и заставляет мыслить. Вот в чем разница, понимаете. Потому что, конечно, можно открывать снова святых отцов и кого-то из них достаточно глубоко изучать или смотреть. Тем более что сейчас появляются новые переводы, и, конечно, наследие таких отцов, как, скажем, Исаак Сирин вдруг становится бесконечно важным, потому что оно во многом противоречиво, во многом не совпадает с такими заученными фразами. Мы, скажем, Исаака Сирина по-новому открываем. И вот в этом смысле открытие святоотеческой мысли, оно бывает очень часто связано с тем, что ты начинаешь мыслить философски, мыслить вот ясно, а не просто по цитатам. Потому что надо сказать, что все-таки святые отцы, великие учителя, они мыслили философски прежде всего.

К. Мацан

— Меня вот, если сейчас вернуться к Мерабу Константиновичу Мамардашвили, помню, как зацепила одна фраза, когда он говорит, вы помните, о вертикальном бодрствовании, состоянии вертикального бодрствования — что мы можем жить в состоянии каком-то таком, потоке просто как бы биологического существования — мы есть, у нас есть там...

Протоиерей Алексей

— Ну видишь, это же мысль Георгия Флоровского, надо сказать, одного из величайших богословов, современников наших, понимаете, который действительно вот воспитан на святоотеческом.

К. Мацан

— Вот это меня и поражает и в Мамардашвили, и в том, как он сочетается с христианской традицией. Николай, а даже в отрыве от попыток сопоставлять христианскую традицию и Мамардашвили, что для вас там самое согревающее? Вот что в первую очередь вспоминается вам, когда вот вы фамилию Мамардашвили слышите, какие мысли, какие максимы, не знаю, если угодно?

Н. Солодников

— Ну кстати говоря, к тому, что много скрытых цитат, но ведь это происходит с нами тоже постоянно. Ведь ты же, вот все что ты прочитываешь, смотришь в течение всей своей жизни, оно же иногда возвращается к тебе в качестве твоей собственной мысли. И ты понятия не имеешь о том, ну в смысле не помнишь, что ты где-то прочитал это, или услышал это и так далее, ты действительно воспринимаешь это как что-то свое. Это вот, возвращаясь к Мамардашвили, который фактически там цитирует Флоровского. Или, например, он бесконечно любил вот эту вот фразу, связанную с тем, что шевелитесь, пошевеливайтесь, пока мелькнул свет, что наверху, то и внизу, и так далее. Для меня Мамардашвили в первую очередь, если про него меня спрашивают, я всегда привожу один и тот же пример — это вот тот момент ясности, один из тех моментов ясности, который всю мою жизнь будет теперь со мной. Мы поздней осенью — ну как поздней, самой прекрасной осенью — это вот с конца сентября по конец октября.

К. Мацан

— О да.

Н. Солодников

— С сыном со старшим, с Гошей, поехали из деревни — у нас дом в лесу, просто снимаем как дачу, значит, надо было починить. И вот мы садимся в машину для того, чтобы ехать в строительный магазин, вот самый совершенно конкретный, простой магазин для того, чтобы купить совершенно простую, ясную, конкретную вещь — я уже не помню, молоток, топор или там гвоздь для того, чтобы что-то очень простое сделать. Вот мы приезжаем в этот строительный магазин, покупаем эти вещи, садимся в машину и едем назад. И дорога идет мимо полей, сквозь дубовую рощу буквально. И вот сквозь эти дубовые листья бьет такой осенний свет солнечный, не преувеличиваю, ну действительно там в поле стоят лошади какие-то рядом с фермами, которые мы проезжаем, коровы. Свет этот бьет сквозь эти листья, и мы слушаем лекцию Мамардашвили с Гошей, который в этот момент читает стихотворение Баратынского. И я даже не помню, что он читает именно — его голос, вот эта ритмика стихотворения, свет, бьющий сквозь эти дубовые листья... Ощущение того, что ты совершаешь какое-то очень простое и ясное дело, которое тебе нужно сделать, вот забить этот гвоздь, вот сын твой с тобой рядом, вот эти лошади. И в этот момент тебя пронзает вот это вот — ну у меня даже сейчас мурашки...

К. Мацан

— И у меня.

Н. Солодников

— Вот это вот ощущение абсолютной ясности, ты реально себе отвечаешь на этот вопрос здесь и сейчас: зачем я...

Протоиерей Алексей

— Живу.

Н. Солодников

— Живу вообще, в принципе.

Протоиерей Алексей

— Вот в этом, кстати, весь Мамардашвили.

Н. Солодников

— Абсолютно.

К. Мацан

— А помните, вот вы сейчас рассказываете, все у нас сплетается в единый узел, у Шмемана в «Дневниках» знаменитые эти слова, когда он говорит, вспоминает как, по-моему, вышел на балкон и увидел вот отблеск солнца, света, по-моему, в зеркале проезжающей машины, вот как-то блеснуло. И он говорит, что в этот момент я вот пережил это состояние здесь и сейчас — настоящести, подлинного бытия в терминах Хайдеггера. И вот...

Н. Солодников

— Зде-бытия.

К. Мацан

— Да. И, может быть, пишет Шмеман — я по памяти пересказываю, что это самое главное, что я узнал о Боге, что Бог — это жизнь настоящая, вот бытие. То, собственно, Мамардашвили, когда говорит о вертикальном бодрствовании, он же говорит: вот приподняться, дотянуться до этого подлинного состояния — я есть, бытия. Оно, это состояние, в которое нужно себя каждый раз поднимать, оно не дается без усилий, оно есть результат какого-то вот нашего движения. Потрясающе. Спасибо за эти разговоры. Мне очень радостно, что мы об этом заговорили. Николай, а в одной из ваших программ вы упоминали о одном из образов «Мадонны с младенцем», который вас так сильно поразил. А расскажите, что это за образ, я не успел найти, вспомнить...

Н. Солодников

— Мы говорили, да, с Пиотровским и Черниговской обсуждали, просто вспоминали «Мадонну». Да нет, это тоже все тянется из юности. Потому что на меня в свое время сильное впечатление произвела книга диалогов с Бродским Соломона Волкова. Но, кстати говоря, вот что интересно, это та книга, со временем которую, вот сейчас ее читать уже не могу. Я попытался ее перечитать — я ее сейчас читать не могу.

К. Мацан

— Почему?

Н. Солодников

— Не знаю, что-то во мне изменилось. Что-то изменилось во мне благодаря другому чтению, другому смотрению и так далее. То есть в 20 лет на меня она произвела колоссальное впечатление, сейчас меньше. Но есть какие-то кусочки, какие-то фрагменты, даже, по-моему, не в книге это, а это скорее в фильме прогулок по Венеции, где он описывает «Мадонну» Беллини, одну из «Мадонн», которая висит, как оказалось, на вилле Боргезе, в музеях Боргезе...

К. Мацан

— В Риме.

Н. Солодников

— В Риме, да. Ну где Мадонна, собственно, держит малыша, и мы видим вот просто несколько миллиметров, которые разделяют его пяточку от ее ладошки. И я всю жизнь, конечно, мечтал просто увидеть эту «Мадонну» и не зная, что она в Боргезе хранится, мы в очередной раз просто приехали туда и пошли. И вот я вижу эту «Мадонну», я вижу Беллини, и это сшибает с ног абсолютно, конечно, это сносит с ног. Хотя огромное количество прекрасных «Мадонн», прекрасных картин, но для меня, наверное, Беллини — это номер один.

К. Мацан

— Николай Солодников, журналист, автор проекте «Ещенепознер» и отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». А вот вы сказали, это сшибает с ног. А наверняка вы пробовали размышлять, а что это за опыт — это просто опыт красоты, это опыт, может быть, более духовный, чем эстетический? Что сшибает? Или это невыразимо опять же словами, и даже не нужно пытаться это словами описывать?

Н. Солодников

— Слов всегда будет не хватать, когда ты говоришь о таких вещах, их всегда будет мало. Вот наш общий приятель, друг, Алексей Звягинцев, с отцом Алексеем, и мы с ним очень дружим, он что-то здорово про это говорит. Он говорит, что я все время, у меня в голове мысль, что не должен ничего разжевывать своему зрителю, ему, как и мне, все уже понятно.

Протоиерей Алексей

— И, кстати, ему тоже всегда не хватает слов, надо сказать. Поэтому у него такие колоссальные образы внесловесные.

Н. Солодников

— Безусловно. Конечно.

Протоиерей Алексей

— Как у Тарковского, собственно.

Н. Солодников

— Абсолютно.

К. Мацан

— Вы знаете, по поводу не хватает слов, я понимаю, что, конечно, описывать этот опыт словами дело бесполезное, но я вот почему об этом еще спрашиваю. У меня еще такой бэкграунд в голове. Помните, у отца Сергия Булгакова его знаменитый текст «Две встречи» — он описывает, как он юным человеком попал в Дрезденскую галерею, увидел «Мадонну». И для него, для юного человека, это важно, это было, как он пишет, религиозным опытом, он почувствовал какой-то молитвенный дух в этом, он перед этой «Мадонной» молился. И вторая встреча через много лет, когда он уже священник, как он пишет, слиняло славянофильство и отступил марксизм, и я, он пишет, уже узнал, что такое икона и иконопочитание. И оказался перед той же «Мадонной» и увидел, конечно, потрясающе гениальную красоту, но только художественную. Это была красивая женщина, но это не была Та, перед Которой можно в молитве склониться. Вот, отец Алексей, как вы, вот что вы об этом думаете? Два опыта — это два разных опыта, это два опыта об одном и том же, это вопрос роста?

Протоиерей Алексей

— Совершенно верно, это два опыта об одном и том же, и это вопрос роста, это вопрос понимания самого себя, это вопрос понимания красоты и той же самой метафизики. Потому что очень часто сама по себе красота, она как бы на грани метафизики идет, иногда в нее переходит. Очень часто потом сама метафизика становится неизреченной красотой. Вот, например, как в молитве перед причастием Амвросия Медиоланского, там есть такие фразы, когда святой Амвросий молится: «Господи, сделай так, чтобы кроме Тебя в этом мире я не видел никакой другой красоты». И тогда, когда человек еще не имеет этого опыта встречи с красотой вот этого непостижимого Божественного действия на тебе, он встречается с другой красотой, которая на грани вот этой метафизики, которая все равно несет вот это религиозное переживание. Потому что это же величайшая картина Рафаэля, это же потрясающий образ, на облаках стоящий над тобой, проникающий тебя вот этой потрясающей красотой и материнской теплотой, которая так или иначе у нас связана с нашим первым ощущением любви, ласки, нежности, теплоты, которая сродни потом становится вот этому ощущению той же теплоты, ласки и любви, которую ты получаешь от Господа, в своем опыте уже духовном. И здесь действительно это может перейти вот одно от другого. Поэтому вот этот первый толчок красоты, он часто вот является для человека путем к познанию Божественной красоты.

К. Мацан

— А у вас были такие опыты, вот именно эстетические, которые на грани духовных?

Протоиерей Алексей

— Они есть всегда. Особенно это опыт музыки. Особенно это опыт, когда ты вдруг погружаешься в музыку настоящую, и когда эта музыка вдруг становится для тебя таким же почти переживанием, как опыт твоей глубокой молитвы, которого у тебя очень мало. Но тем не менее если ты этот опыт молитвенный когда-то пережил, глубокий, ты его никогда не забудешь. Когда ты таким же образом, созерцательно вдруг погружаешься вот в эту красоту музыки, это становится очень близко друг от друга, это становится почти одним и тем же опытом.

К. Мацан

— По-моему, русский философ Евгений Трубецкой пережил обращение, именно слушая симфонию Бетховена, чуть ли не в консерватории.

Протоиерей Алексей

— Это неудивительно, понимаете. Например, опыт слышания, вслушивания, созерцания музыки Баха, он совершенно глубоко молитвенный. Потому что это совершенно очевидно, что это самая настоящая музыка, и она просто вот одного корня с молитвой.

К. Мацан

— Я теперь понимаю, почему Николай отца Алексея зовет в музыкальные программы свои...

Протоиерей Алексей

— Совсем не поэтому.

К. Мацан

— Хотя отец Алексей всегда как бы открещивается, говорит: я ничего не знаю, не понимаю. Но вы скромничаете, отец Алексей.

Протоиерей Алексей

— Нет, я ничего не знаю и не понимаю, потому что рядом со мной находятся такие люди, которые в этом живут, для которых это является профессией, для кого-то это является ну таким огромным опытом музыкальной культуры, которого у меня просто нет, конечно.

К. Мацан

— Николай, а сама идея делать вот беседы о музыке, как родилась, из чего выросла?

Н. Солодников

— Исключительно тоже из собственного интереса, из собственного переживания и понимания важности того места, которое музыка занимает в моей жизни. Мне просто хочется про это поговорить, мне хочется про это разговаривать. Я совершенно не умею делать то, что во мне не вызывает какого-то душевного движения внутреннего или там внутреннего интереса. То есть в этом смысле невозможно ни себя обмануть, ни зрителя обмануть, никого нельзя обмануть: если ты говоришь о том, что тебе неинтересно — это неинтересно никому. Поэтому о музыке мне говорить интересно. Я тоже совершенно не являюсь в этой области ни специалистом, ни профессионалом, я не умею играть ни на одном инструменте, я не владею языком партитуры, я не владею нотной грамотой и ничего, ничего — это просто вот интерес слушателя. И в данном случае вот не моя фраза и довольно расхожая мысль о том, что Бах тоже не ориентировался на какую аудиторию, он всегда писал свою музыку напрямую только туда, только к Богу обращался. И в этом смысле я думаю, что музыка тоже не обращается ни к профессионалам, ни к специалистам, ни к коллегам там, ни к музыкантам, она обращается ко мне. Бах разговаривает со мной, и поэтому я имею полное право о нем говорить так, как я это чувствую.

К. Мацан

— Ну вот если эту тему продолжить, те важные слова, которые вы сказали — о том, что вот вам интересно об этом говорить, вы об этом говорите. Но меня как зрителя, не знаю, как отец Алексей, что он об этом думает, но поражает тот интерес аудитории, который к этому есть, очень значительный интерес. И когда мы слышим часто, что вот, людям неинтересно о высоком, людям нужно только развлечение, а серьезные темы не заходят, как сегодня говорят — вот ваша работа это опровергает. Вот вы как-то, что вы об этом думаете, что называется? И Николай задумался.

Н. Солодников

— Не знаю, что ответить на этот вопрос.

Протоиерей Алексей

— Когда-то же надо об этом подумать.

К. Мацан

— Отец Алексей, а вы что думаете?

Протоиерей Алексей

— Я ничего об этом не думаю. Я просто понимаю одно, что тот формат, который придумал Коля, или не придумал, а просто он так естественно сложился, это формат вот этих посиделок — питерских, московских замечательных — на кухне, за бутылочкой, в разговоре друзей. И здесь первична, может быть, даже атмосфера, которая важна для вот искреннего разговора, понимаете, ну как вы правильно сказали, без подвохов. И, конечно же, возможность коснуться того, о чем, в общем, никто не говорит. Но на самом деле ведь когда мы видим такие форматы разговоров, ютубные каналы и так далее, они ориентированы прежде всего на то, что интересно зрителю. Вот ну, например, скажем религиозные какие-то вот такие ютуб-каналы, которые наиболее интересны вот тем, кто задает вопросы: там чем отличаются католики...

К. Мацан

— От гугенотов.

Протоиерей Алексей

— От гугенотов, например, да, и так далее. И вот я просто помню замечательную историю моего начального церковного служения. Я ехал... то есть как какая-то небольшая грузинская семья попросила меня освятить их жилище. Это были симпатичнейшие люди, прекрасные, совершенно замечательные. И я там освятил их жилище, они устроили — это 90-е годы голодные — прекрасный грузинский обед, с грузинским вином. А потом хозяин вез меня домой на своей машине и говорит: батюшка, мы очень верующие люди, очень такие верующие, говорит. Но, говорит, одного понять не могу, можете мне сказать в двух словах: чем католики от буддистов отличаются?

К. Мацан

— А что же вы ответили, отец Алексей?

Протоиерей Алексей

— Я сказал: ну практически ничем, сказал я, для нас, для православных, это примерно одно и то же. Я, конечно, придумал сейчас этот ответ, потому что я не помню, что я ему сказал тогда. Конечно, сам вопрос меня очень порадовал. Я думаю, ну такие вот вопросы, в принципе, во многом ориентированы всевозможные ютуб-каналы. И все эти разговоры, все эти гости и так далее, они направлены не на то, что интересно, скажем, собеседнику или самому вопрошающему, а интересны той непонятной аудитории, которая как будто бы будет слушать, лайкать, потом писать в комментариях «какой ужас!», или «какой кошмар!», или «ах, какое вам огромное вам спасибо!», понимаете. А ориентированы вот эти все разговоры, идут просто из того, что нам приятно просто собраться, и случайно оказалось, что нас в этот момент снимают, понимаете. Совершенно случайно оказалось, что мы под камерами. А так вообще мы и без камер совершенно замечательно соберемся, выпьем по бокалу вина и поговорим о том, что мы любим, вот и все. И вот это, мне кажется, становится основным и главным, что интересует остальных. Потому что это не направлено на какую-то аудиторию в принципе.

Н. Солодников

— Мне просто кажется, что вот в этом же и суть как бы вот этого все время моего бесконечного отрицания журналистики там, что это не имеет отношения к журналистике. Это действительно не имеет никакого отношения к журналистике. Потому что в моем представлении зритель чрезвычайно — не зритель, люди просто устали от форматов, они устали от выдуманных схем каких-то. Это люди в разных там сферах медиа, они вот бесконечно занимаются придумыванием этих правил, сами им начинают соответствовать и так далее.

К. Мацан

— Позиционированием занимаются.

Н. Солодников

— И я так устал от этих разговоров и тому подобное. И мне кажется, что в этом смысле внутренний мир человека намного богаче, чем представления об этом мире любого из медианачальников больших там холдингов там и так далее. И в этом смысле ничего для человека важнее, чем искренний разговор о чем бы то ни было, ну искренний, в смысле вот то, о чем сказал отец Алексей, быть не может. И в этом смысле наш зритель, он готов ко всему. Он когда открывает часто выпуск, он даже не знает, о чем там пойдет речь. Мы даже специально стараемся не выносить это в заголовок, то есть чтобы человек — раз, оказывается, что там сегодня речь идет сегодня там об этом, об этом. А человек для себя это просто вот открывает. И переживает это или не переживает, там уже посмотрим.

К. Мацан

— По поводу заголовков — да, я вот ну как человек, имеющий отношение к миру журналистики и медиа, понимаю, как делаются заголовки. И читаю заголовки ваши и думаю: вот это такая игра против всех правил. Когда вот, я помню, поразил заголовок программы с Татьяной Гринденко: «Гениально? Гениально!» — вот не может быть такого заголовка в СМИ, но ведь работает? Работает. И здорово, и смотришь. Спасибо огромное. Николай Солодников, автор проекта «Ещенепознер» (не буду больше говорить: журналист), отец Алексей Уминский сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». У микрофона Константин Мацан. Не переключайтесь.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. Еще раз здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах в Москве, и Николай Солодников, автор проект «Ещенепознер». Мы продолжаем наш разговор. Ну давайте теперь о приятном поговорим снова...

Протоиерей Алексей

— А мы говорили о чем, извините?

К. Мацан

— Я понимаю, безусловно, о приятном снова — я как бы слово «снова» сказал. О Тарковском. И я бы, знаете, с чего начал: у меня есть ощущение, что любить Тарковского — это в хорошем смысле модно, это в каком-то смысле признак такой интеллектуальности.

Протоиерей Алексей

— Ужа давно немодно.

К. Мацан

— Знаете, я что имею в виду, что мне даже одна моя знакомая рассказывала: вот учится сын старший у нее во ВГИКе, и на первом кусе ВГИКа все студенты: да, Тарковский, наш национальный гений. Но когда начинаешь спрашивать, вот что там, вот какие фильмы вы смотрели? Их не так много, ну хорошо, а вы можете мне объяснить, а в чем эта гениальность? Человек теряется. То есть некоторое почитание к Тарковскому идет раньше понимания, мне кажется. Помните, как у Честертона, классик — это тот, которого хвалят, не читая. Вот это очень в чем-то близко, на мой взгляд. Что вы об этом думаете, в чем для вас величие национального гения?

Протоиерей Алексей

— Ну во-первых, я никогда к Тарковскому не относился как к какому-то национальному гению или как к какому-то классику. Для меня это совершенно живой и не умерший, не ушедший вот в классику человек, режиссер, творец, поэт, художник. Для меня его величие как раз — я опять вот скажу слово «метафизика», вот специально не говорю в религиозных терминах, а говорю в более философских, но тем не менее это глубочайшее переживание вечности, которое есть у Тарковского: в его длинном кадре вот этом потрясающем, в его замершем пейзаже, в его постоянном возвращении в картины эпохи Возрождения. В его вот этом увядании мира, которое постоянно, и потрясающей такой (вот это слово я всегда с трудом выговариваю, прошу меня простить) экзистенциальности. Потрясающей. Потому что вот это то, что Тарковский фиксирует как зде-бытие — вот как раз, когда мы говорим о Хайдеггере, вот о том, что происходит сейчас с тобой в твоем самом остром жизненном состоянии, которое только и есть жизнь для тебя в тот самый момент. При том что это состояние жизненное, оно не просто фиксируется, но оно как-то вот преподносится — неплохое слово, да, оно является для того, кто смотрит и чувствует это внимательно, как состояние, связанное, в общем, с вечным переживанием, с какой-то вечной мыслью. При том что, конечно, у Тарковского очень много таких, я бы так сказал, ну эзотерических вот ассоциаций, далеко уходящих от классического христианского понимания мира. И тем не менее они все равно связывают тебя вот с таким переживанием мира как мира, в котором ты находишься в этот самый момент. Этот самый момент и является тобой, но он связан с вечностью.

К. Мацан

— Потрясающе.

Протоиерей Алексей

— Простите за такое многословие.

К. Мацан

— Это не многословие, мы вас для этого и пригласили, отец Алексей. А для вас, Николай?

Н. Солодников

— Во-первых, я хочу сказать, что по поводу того, что любят — не любят, модно или не модно. Вот я в какой-то момент, когда в том числе мы затевали программу «Ещенепознер», я для себя твердо решил: мне абсолютно наплевать, кто что думает про того или иного там человека, режиссера и так далее. Мне абсолютно все равно, что пишут кинокритики и про нашу любовь к этому человеку, к его картинам, и про бесконечное возвращение в разговорах к нему и так далее. Мне все равно, абсолютно. Мне это важно, и поэтому мы это будем делать. Во-вторых, я хочу сказать про книгу Тарковского, про его «Мартиролог», про его «Дневники» — это еще одни дневники, которые всегда будут со мной, также как дневники Шмемана. Который также, и книга Шмемана, она же отредактирована, там есть большой корпус каких-то фрагментов...

Протоиерей Алексей

— Там она отредактирована, но тем не менее вот по отношению с английским вариантом она гораздо более полная.

Н. Солодников

— Есть куски, которые убраны, потому что люди еще живы.

Протоиерей Алексей

— Ну соответственно, это была просьба его супруги.

Н. Солодников

— Да, также и как дневники Тарковского сильно отредактированы его покойной супругой Ларисой. Но при этом, при том что люди они там разные, разными делами занимались, но это вот ровно та же пульсирующая живая мысль, которая у Шмемана, она же в дневниках Тарковского — это тоже драматичное, трагическое, острейшее вообще переживание человека во времени и в его вопросах Богу, к вечности, к смерти и так далее — то что эти книги объединяет. Это вот еще одна книга, которая точно, которую я перечитываю, ну наверное, раз в год я к ней возвращаюсь. Также как с «Дневниками» Шмемана. По поводу картин Тарковского — ну что я могу...

К. Мацан

— Ну для вас какая, не знаю, самая значимая? Если так можно ставить вопрос.

Н. Солодников

— В разные недели по-разному. Даже так скажу.

К. Мацан

— Даже недели.

Н. Солодников

— Даже не то что в разное время, да. На этой неделе я чаще вспоминаю там или переслушиваю музыку из там «Иванова детства» — потрясающая музыка Вячеслава Овчинникова. Вот это вот первая музыка, которая начинает в картине звучать, буквально тебя вот поднимающая сразу в какой-то совершенно другой регистр, просто выносящая абсолютно. Когда-то «Зеркало», безусловно. Недавно я пересматривал «Ностальгию». И это всегда сшибает с ног. Я не знаю, для меня он просто, еще раз говорю, для кого-то, вот для кинокритиков, как они говорят «духовка», там еще чего-то и так далее...

К. Мацан

— А есть такое? Я вот плохо знаю кинокритиков и не встречал...

Н. Солодников

— Есть, конечно. Это было очень модно в 90-е говорить по поводу его картин и по поводу картин не только Тарковского, но и его соратников. Но и сейчас среди молодых кинокритиков это тоже довольно, ну они же все довольно люди такие, они думают, что, взобравшись на плечи какого-то, значит, мертвого героя и начиная поплевывать ему на макушку, они тем самым возносятся над этим героем. Но это точно такая, на мой взгляд, лукавая и ошибочная тактика.

К. Мацан

— Ну еще в античности была формула: чтобы стать великим, ругай более великих.

Н. Солодников

— Ну да, примерно так.

К. Мацан

— Николай Солодников, автор проекта «Ещенепознер», и отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Ну вот еще про Тарковского. И я бы вот о чем хотел чтобы мы поразмышляли, может быть, не очень пространно, но все-таки. Как вам кажется, считывается Тарковский, если не иметь в виду евангельских аллюзий? Я вот почему об этом спрашиваю: меня поразило, ну так достаточно известный факт, когда я читал, что Александр Кайдановский, когда спрашивал режиссера, что вот мне играть в этой сцене, в «Сталкере», ему Тарковский отвечал: да просто делай, что я скажу, а перед съемками читай Евангелие — вот это вся будет твоя подготовка. И этот дух в картине есть, как мне кажется. Ну или вот у вас недавно, Николай, вышел выпуск про Рембрандта. А финальный кадр «Соляриса» — аллюзия к «Блудному сыну». Вот если этих вещей не считывать, поймем ли мы Тарковского до конца, что вы об этом думаете?

Протоиерей Алексей

— Ну как вам сказать, ну я думаю, что, в общем, поймем, может быть. Что значит: до конца?

К. Мацан

— Ну до конца — согласен, это глупые слова, как до конца понять искусство. Да, невозможно, согласен.

Протоиерей Алексей

— Мы поймем, потому что я просто помню свои ощущения и впечатления от фильмов Тарковского, еще будучи совсем молодым человеком, для которого Евангелие еще пока не было открытой книгой. Я помню «Сталкер», когда я смотрел «Сталкера», у меня еще Евангелие не было книгой, которая рождала аллюзии, скажем, в искусстве, понимаете. Но тем не менее тогда «Солярис» произвел на меня впечатление такого очень будоражащего, глубокого фильма, ну мистического, конечно. Мистического, вот этот мистический опыт...

К. Мацан

— «Солярис».

Протоиерей Алексей

— И «Солярис», и «Сталкер», и вообще фильмы Тарковского, они полны каким-то его личным, наверное, мистическим опытом. Я поэтому и говорю о метафизике. Поэтому, конечно, многие вещи, которые мы встречаем в картинах Тарковского, они во многом, в общем, опираются не столько на наше общекультурное знание евангельских событий, сколько, скажем, на общекультурное, просто на мировую культуру — на картины, на музыку, на вот эти вот переживания, связанные с теми образами, конечно, евангельскими. Но с опорой на мировую культуру, которую использует Тарковский. Поэтому здесь его упор не на то, как Евангелие прочитывается в его фильмах, но как Евангелие оживает в этом мире через иные образы.

К. Мацан

— Николай, а вы что думаете?

Н. Солодников

— А я вот думаю о том, о чем я сейчас, в последнее время, довольно часто думаю. Это не имеет прямого отношения... в смысле это имеет самое прямое отношение ко всему. Есть знаменитый кантианский вопрос: что есть человек? Кант на него отвечает, что человек — это тот, кто постоянно задает себе вопросы и в конечном итоге не получает на них никакого ответа.

Протоиерей Алексей

— Да, Мамардашвили говорит: человек — это усилие во времени.

Н. Солодников

— Усилие во времени. Хайдеггер, отвечая на кантианский этот вопрос, говорит, что человек — это то состояние, когда ты осознаешь неизбежность смерти и пребываешь вот в этом состоянии неизбежности смерти каждую секунду. Ну то есть это то состояние дазайна знаменитое, которое с ним и так далее.

К. Мацан

— Бытие к смерти, да.

Н. Солодников

— И я думаю, что вот в тот момент, когда ты задаешь себе вопрос о смерти... То есть Мамардашвили тоже все время цитировал эту фразу о том, что такое философия, философия — это думание о смерти. Думание о смерти.

К. Мацан

— Подготовка.

Н. Солодников

— Подготовка к смерти. Вся человеческая жизнь — подготовка к смерти. Помни о смерти. Бесконечное количество вариантов.

Протоиерей Алексей

— «И вовеки не согрешишь».

Н. Солодников

— Как только ты ставишь в центр своей жизни мысль о смерти, в центр своего бытия — в этот момент Тарковский становится твоим режиссером. Я думаю, что с этого вообще и начинается режиссер Тарковский и на этом заканчивается. Это переживание опыта думания о неизбежности смерти — от «Иванова детства» до «Жертвоприношения». Просто это думание, оно, ну вот это те самые вопросы — один, второй, третий, четвертый, пятый — которые все так или иначе крутятся только вокруг одного вопроса. И в конечном счете ты пытаешься средствами искусства, музыки — ну то есть в этом смысле Тарковский это же режиссер, который точно также наплевал на мнения всех: мне нужны котурны — и он берет музыку Баха. Потому что музыка Баха или Перголези еще приподнимает вот эти визуальные образы, которые он создает, ну то есть в другой регистр переносит и так далее. И это все вокруг думания о смерти. И в тот момент, когда для меня мысль о том, что нужно помнить о смерти (я даже помню совершенно конкретно этот момент, когда это случилось — это там восемь-девять лет назад), которая очень мне помогла в моей просто вот ежедневной жизни, напоминание себе буквально на телефоне, вот клянусь, вот на этом экране, который главный, я себе просто написал: «Коля, помни о смерти».

К. Мацан

— А что это был за момент?

Н. Солодников

— Ну я не буду про это рассказывать, это просто общее стечение каких-то жизненных там обстоятельств и так далее, когда я понял, что, если я не озадачусь какими-то вопросами, более важными, чем которые меня занимают, я просто сойду с ума. Мне нужна была просто опора. И для меня опорой стало думание о смерти. И в этот момент для меня стал существовать режиссер Тарковский, философ Мамардашвили и так далее, и все эти художники, и Бах и так далее. Это сильно помогает, правда.

К. Мацан

— Я хотел спросить как раз, вы отчасти уже сами об этом начали говорить и отвечать, о том последнем вопросе, который вашим гостям задаете в конце каждой программы. Ну вот теперь мне понятно, откуда растет этот интерес. Отец Алексий, но ведь вопрос о смерти — это же религиозный вопрос?

Протоиерей Алексей

— Ну конечно, а как же по-другому? Самый что ни на есть.

К. Мацан

— Я как-то вот для себя неожиданно сформулировал, когда, Николай, ваши программы смотрел, что ваш проект — это акмеизм. В том смысле, что Мандельштам говорил, что акмеизм — это тоска по мировой культуре. Вот мне кажется, что это такая тоска по мировой культуре, а в нашем случае по западной христианской культуре — мы об этом говорим сегодня всю программу. И очень здорово, что эта тоска удовлетворяется. А вы что об этом думаете?

Протоиерей Алексей

— О тоске по западноевропейской культуре?

К. Мацан

— По нашей культуре.

Протоиерей Алексей

— Мне нравится в этом смысле само слово «тоска». И мне кажется, что вот само слово «тоска» — такой вот как поиск сердечный, как сердечная неудовлетворенность, как постоянно вопрос жгучий и болезненный, который осуществляется внутри человека, и есть то усилие к жизни, собственно говоря. Потому что мы воспринимаем слово «тоска» часто как синоним унынию — то есть бездействие, без какого-то, безжизненности или в каком-то смысле как возможность деятельности определенной — заполнить какую-то пустоту, которая образовалась. А для меня слово «тоска» — это прежде всего это скучание по полноте, я бы так сказал. Скучание по полноте. Когда человек вот соскучился без настоящего, когда у человека сердце вот все рвется и рвется, потому что понимает, что есть нечто такое, настоящее и большое, к чему ты, может быть, сегодня еще не до конца дозрел, не до конца способен, или где-то мимо этого прошел, или что-то из этого утерял. И вот эта тоска по полноте как о свойстве жизни выражается в том числе в тоске по прекрасному — в тоске по культуре, в тоске по молитве, в конечном итоге, и в тоске по Богу.

К. Мацан

— Вот не могу не спросить, Николай. Как-то это вытекает из всего того, о чем мы сегодня говорили. Если просто посмотреть на список ваших собеседников, там очень много людей, помимо священнослужителей — с чего мы начали, и именно сейчас выношу за скобки, людей, для которых религиозное мировоззрение это какая-то существеннейшая часть их бытия: Владимир Мартынов, Пелецис, Ольга Александровна Седакова, Татьяна Гринденко — можно дальше перечислять, Николай Петрович Бурляев и так далее. Вы с ними беседуете, вы с ими встречаетесь. Я, как журналист, понимаю, что встреча с людьми тебя самого подвигает к каким-то размышлениям. А вот вас к каким-то мировоззренческим поискам встреча с ними подвигает, какие-то вопросы ставит, как отзывается?

Н. Солодников

— Вот опять же возвращаясь к Мамардашвили, да, человек может и не приходить, как говорится, в сознание, он может прожить эту жизнь, не придя в сознание. Вот все люди, которых вы перечислили, они пришли в сознание, они это живые люди, это люди, которые свою жизнь проживают. И я думаю, это то, что, собственно, меня заставляет к ним ехать, приходить там и так далее, искать с ними общения. Вот главная причина, наверное, главная причина. Потому что нас часто спрашивают о том, почему так мало молодых ребят. И мы недавно об этом говорили, что на самом деле сейчас вот принято — культ такой молодежи. Вообще быть молодым человеком, с одной стороны, тяжело, а с другой стороны, для всех остальных, нас, это тоже тяжелое как бы испытание. Потому что слишком, с одной стороны, много внимания этому, с другой стороны, слишком мало внимания этому. Но это же незрелые еще люди, это еще вот этот вот процесс, самоутверждение бесконечное, еще что-то и так далее. Поэтому так много героев уже, которые этот возраст перешагнули. И к этому, конечно, тоже тянешься, потому что в поисках какого-то зрелого взгляда на то, что происходит в мире. Ну вот так, наверное.

К. Мацан

— Что будет после смерти? Я хочу, чтобы Николай первым ответил. Потому что ответ отца Алексея, он ни в коем случае не предсказуемый, но все-таки священник, он об этом чаще задумывается.

Н. Солодников

— Я вчера был на спектакле Олега Нестерова, группы «Мегаполис», который называется «Ноябрь», и там между музыкальными номерами звучали такие музыкальные коллажи-вставки, сделанные композитором Курляндским из обрывков каких-то музыкальных фрагментов, голосов детских, взрослых, стариков, пущенных в правильном порядке, в неправильном порядке, меняющих свою тональность. Иногда мне кажется, что музыкально и с точки зрения звука будет так. А если по сути, не знаю. Я надеюсь, что в моем случае это будет примерно как, не помню, в какой из картин Тарковского, но я увижу летнюю веранду в доме своей бабушки, кровать, в которой я спал летом. Вот я умру, открою глаза — и увижу свет, который бьет, утренний, с улицы, услышу копошение собственной бабушки за дверью, которая печет блины и которая мне крикнет, значит: «Коля, вставай». Ну я встану и пойду куда-то там... не знаю.

К. Мацан

— Потрясающе. Отец Алексей.

Протоиерей Алексей

— Ну у меня нет такого конкретного ответа на этот вопрос, как у Коли. Хотя вот это вот переживание чистоты, света, радости, любви и детства, без всякого сомнения, имеет отношение к тому, что ждет нас за порогом нашего перехода от этой жизни к жизни вечной. Как там будет — я не знаю, что это будет — я не знаю. Я знаю только то, что, во-первых, это будет. Во-вторых, скорее всего я стану тем, кем меня задумал Господь. Без всяких этих самых, без всего того, что мне мешает сегодня быть тем, кем я должен стать в Его глазах. А так вообще для меня это все равно тайна, несмотря на то что я, как священник, должен знать, наверное, конкретно ответ на этот вопрос и могу ответить вам фразой Священного Писания...

К. Мацан

— Я вовсе этого не предполагал.

Протоиерей Алексей

— Ну да, ну понятно, что ответ священника должен опираться на какие-то наши вот общие знания. Эти общие знания, без всякого сомнения, есть. И вера моя в вечную жизнь, ну как вера в воскрешение из мертвых и жизнь будущего века, без сомнения, такова. Но как я себе это представляю — я себе это не могу представить никак, потому что я просто уверен, абсолютно уверен в том, что это слово «спасение», о котором говорит Господь, является для меня уже сегодня чем-то мне понятным. Потому что когда я ну переживаю какую-то вот сегодняшнюю встречу со Христом во время литургии, или в своей молитве, или в красоте этого мира, в красоте природы — я понимаю, что я уже, собственно говоря, в Его руках и, собственно говоря, вот это то, что мы ожидаем когда-то после смерти, со мной уже происходит, понимаете. То есть вот то, что мы как будто бы ждем, что вот это кончится, а начнется что-то новое — я по-другому это воспринимаю. Я воспринимаю это как продолжение уже того, что я сегодня уже имею. Вот как некое, свой некий маленький, крошечный опыт вот этого, вот этой встречи, разговора, вот этого внутреннего понимания того: я есть. Если я есть, то вопрос моей посмертной участи, он уже решен, вы понимаете, он уже сейчас существует. Если я сейчас есть, и если есть вот то, что называем бытием, настоящим бытием, которое от Бога исходит, потому что Он Сущий, Он есть —значит, я тоже сущий, я тоже существо. А коли я существо, ну куда же я денусь?

К. Мацан

— Ах, после таких разговоров, как наш сегодняшний хочется, просто помолчать и подумать. Спасибо огромное.

Протоиерей Алексей

— А мы бы с Колей выпили, например.

К. Мацан

— Тогда меня позовите с собой, ладно?

Протоиерей Алексей

— Сто процентов, конечно.

К. Мацан

— Отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах в Москве, и Николай Солодников, автор проекта «Ещенепознер», были сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Спасибо, до свидания.

Друзья! Поддержите выпуски новых программ Радио ВЕРА!
Вы можете стать попечителем радио, установив ежемесячный платеж. Будем вместе свидетельствовать миру о Христе, Его любви и милосердии!
Слушать на мобильном

Скачайте приложение для мобильного устройства и Радио ВЕРА будет всегда у вас под рукой, где бы вы ни были, дома или в дороге.

Слушайте подкасты в iTunes и Яндекс.Музыка, а также смотрите наши программы на Youtube канале Радио ВЕРА.

Мы в соцсетях
****
Другие программы
Псалтирь
Псалтирь
Андрей Борисович – увлеченный своим делом человек. А дело всей жизни нашего героя – это изучение Псалтыри, библейской книги царя Давида. Вместе с Андреем Борисовичем мы попадаем в различные житейские ситуации, которые для нашего героя становятся очередным поводом поговорить о любимой книге.
Радио ВЕРА из России на Кипре
Радио ВЕРА из России на Кипре
По благословению митрополита Лимассольского Афанасия (Кипрская Православная Церковь) в эфире радио Лимассольской митрополии начали выходить программы Радио ВЕРА. Популярные у российского слушателя программы переводятся на греческий язык и озвучиваются в студии Радио ВЕРА: «Православный календарь», «Евангелие день за днем», «Мудрость святой Руси», «ПроСтранствия», «Частное мнение» и другие.
Добрые истории
Добрые истории
В программе звучат живые истории о добрых делах и героических поступках, свидетелями которых стали наши собеседники.
Ступени веры
Ступени веры
В программе кратко и доступным языком рассказывается о духовной жизни, о православном богослужении, о Новом и Ветхом Завете. Программа подготовлена по материалам проекта «Ступени веры» издательства «Никея».

Также рекомендуем