"Торжество Православия". Светлый вечер с прот. Алексеем Уминским (20.03.2016)

Светлый вечер - Уминский Алексей, прот. (эф. 20.03.2016) - Торжество Православия - Часть 1
Поделиться
Светлый вечер - Уминский Алексей, прот. (эф. 20.03.2016) - Торжество Православия - Часть 2
Поделиться

о. Алексей УминскийГость программы – настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Хохлах протоиерей Алексей Уминский.

Первое воскресенье Великого поста называется неделей Торжества Православия. В этот день мы говорили о том, в чем смысл этого праздника, почему возникали ереси, и как Церкви приходилось их преодолевать, и почему истиным Торжеством Православия можно считать торжество Любви.

 

______________________________________

Т. Ларсен

— Добрый вечер, друзья! Это программа «Светлый вечер». В студии Тутта Ларсен…

В. Аверин

— …Владимир Аверин, здравствуйте.

Т. Ларсен

— И наш гость, настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Хохлах протоиерей Алексей Уминский.

Протоиерей А. Уминский

— Здравствуйте, добрый вечер!

Наше досье:

Протоиерей Алексей Уминский родился в Москве в 1960 году. Окончил Московский областной педагогический институт имени Крупской и восемь лет преподавал в общеобразовательной школе французский язык. В 1990 году стал священником. Первые несколько лет служил в Подмосковье. С 1993 года — настоятель столичного храма Живоначальной Троицы в Хохлах. На телеканале «Культура» вел программу «Дела житейские», а затем — сериал «Тесные врата», который был посвящен житиям святых. С 2003 года — ведущий программы «Православная энциклопедия».

Т. Ларсен

— Сегодня такой знаковый день. Вообще, наверное, в православном календаре очень много особых дней, но когда идет Великий Пост, то практически каждый день, особенно воскресенье, имеет не только какое-то отдельное название, какой-то отдельный чин, но и такую достаточно большую историю и большое духовное значение для православного христианина. Вот сегодня День торжества православия. Что это значит? Почему именно в этот отдельный, конкретный день мы возглашаем это торжеством? При том, что идет Пост — по идее, надо как-то окуклиться, свернуться…

В. Аверин

— Ужаться…

Т. Ларсен

— …ужаться, да, а тут вдруг первая неделя Поста — и заканчивается торжеством.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, Пост — это не обязательно скукожиться, ужаться и как-то так погрузиться в какое-то такое немотствование и невидение ничего. Наоборот, это… Ну, так называется в наших песнопениях — «Весна покаяния». То есть весна, как вот сейчас. То есть все расцветает, все становится каким-то удивительно свободным, легким и наконец просыпается к жизни. Вот Пост — это тоже пробуждение к жизни. И как знак такого пробуждения к жизни — это вот значение того, что, вообще-то, собственно говоря, для нас Православие собой являет, что для нас значит быть православным.

Очень часто мы говорим — «я православный». Последнее время очень часто употребляем это слово в качестве существительного, даже уже не в качестве прилагательного. А как раз Пост и первая неделя Поста, мне кажется, этому посвящена — чтобы как можно глубже понять, что это значит для меня — быть православным христианином. Поэтому вот этот день — Торжество Православия — это особенный торжественный молебен, возглашающий ту истину, которую хранит Церковь, ту истину, которая известна нам о Боге. И, как это ни странно, это еще и торжество иконопочитания. То есть это не просто какой-то сборник догматического учения, но, прежде всего, этот праздник посвящен тому, что была повержена, можно сказать, такая очень опасная ересь, как иконоборчество. Окончательно православие утвердилось после этого.

В. Аверин

— Отец Алексей, прошу прощения… А это значит, что можно как бы в узком смысле и в широком смысле рассматривать этот праздник — торжество Православия? То есть, условно, в узком смысле — это как раз то, что касается иконоборчества и победны над ним, в широком — вообще торжество Православия, или эти вещи невозможно даже так разделить?

Протоиерей А. Уминский

— Они все взаимосвязаны. Дело в том, что ведь это не просто утверждение того, что мы, православные, почитаем иконы, поклоняемся им, молимся перед ними, зажигаем перед ними лампады, а в этом есть нечто гораздо большее. Ведь иконопочитание связано именно с тем, что мы почитаем, прежде всего, Боговоплощение. Бог стал человеком. Бог во всей полноте принял на себя всю человеческую природу. И поэтому он стал…

Т. Ларсен

— …образом.

Протоиерей А. Уминский

— Он стал изображаемым. Он Бог невидимый, непостижимый, неизвестный, бесконечный, вечный. Все, что о нем можно сказать такого, знаете, непредставимого... Ведь о Боге… «Бога не видел никто никогда», — говорит Иоанн Богослов. Понять Бога невозможно, увидеть Бога невозможно, представить Бога невозможно. Всякое представление, ложное представление о Боге — это искажение… Почему, собственно, Ветхий Завет запрещает изображать Бога? Потому что Бог неведом и неизвестен. И всякое изображение, представление о Боге…

В. Аверин

— …будет меньше, чем он. Искажение…

Протоиерей А. Уминский

— Нет, не просто меньше — будет ложью о Боге. Будет вот то, что мы называем идолопоклонством. Конечно, ложь о Боге. Ложное изображение Бога — это есть идол.

А здесь Бог явил себя Сам, во всей полноте, в человеческой природе и стал не просто изображаем — Он стал познаваем нами через Причастие Ему. Мы с ним соединяемся. Он воспринял человеческую природу для того, чтобы мы смогли войти в Его Божественную природу. Как говорит апостол Петр, всем нам предстоит стать причастниками Божественного естества.

В. Аверин

— А в таком случае вот смотрите. Если Он познаваем, если Он изображаем, то почему тогда только иконы? Почему тогда не трехмерные изображения, которые Западная Церковь вполне приветствует, допускает? Для Восточной церкви этого почти нет. За редчайшими исключениями — какие-то северные, пермские боги…

Протоиерей А. Уминский

— Ну, Вы знаете, икона в своем развитии претерпела длинный-длинный путь. И икона не равнозначна портрету.

В. Аверин

— Совсем?

Протоиерей А. Уминский

— Совсем. Икона — это символ, это, в том числе, богословие. Икона — это, как об этом говорил отец Павел Флоренский, «окошко в Царствие Небесное», через которое мы познаем мир невидимый, соприкасаясь с миром видимым. Поэтому икона может быть разной. Но она не равнозначна портрету, потому что она изображает Царствие Небесное. Она изображает преображенного человека, если мы изображаем святых, она изображает Христа Спасителя в Его славе или в Его страдании, но Христа-богочеловека, а не просто Христа-человека. Потому что мы исповедуем, что Христос имеет две природы — божественную и человеческую, но единую личность — богочеловеческую личность. И поэтому это не портрет человека по имени Иисус — это образ.

В. Аверин

— То есть в скульптуре, получается, плоть все равно довлеет? Изображение плоти, поскольку это осязаемо и трехмерно. И поэтому это тоже есть ложь некая, нет?

Протоиерей А. Уминский

— Ну, Вы знаете, существуют… Неправда, нет. У нас есть изображения Распятий — вполне скульптурные и вполне древние, которые не противоречат самому представлению об образе и об иконе. Вопрос не в трехмерности — вопрос в том, о чем говорит икона. Икона, с одной стороны… Почему, собственно говоря, мы так празднуем этот день? В чем беда иконоборчества? В том, что, опять-таки, приходят учения о том, что человек и Бог не могут быть вместе, что Бог с человеком не имеет ничего общего до конца. Как вот была ересь монофизитства, которая говорила о том, что если Бог и воспринял в себя человеческую природу, но все-таки божественная в нем превалировала и подавляла человеческую природу, потому что он был больше, чем человек. Как вот могут быть Бог и человек вместе, наравне? Не может такого быть. Но может, оказалось. И именно так и есть. Потому что если Бог не воспринял полноту человеческой природы, значит, человек не вполне спасен. То, что Бог не воспринял, то он и не преобразил, и не ввел в Царство Небесное. Поэтому было так важно понимать, что такое наша догматика, что значит учение о Боге. А в учении говорится в таком прекрасном своем остатке о том, что человек и Бог живут единой жизнью, могут жить единой жизнью, что эта единая жизнь человека и Бога заключается в том, что Бог так возлюбил человека, что передал ему все, что можно только человеку передать, — Самого Себя, отдал ему Самого Себя для того, чтобы человек не испугался отдать самого себя Богу тоже до конца. И в этом есть вся красота нашей веры, вся красота нашего Православия. поэтому сам человек — это тоже икона, образ Божий. И поэтому мы, почитая сегодня икону, вместе с этим превозносим человека, образ Божий.

В. Аверин

— Каждый раз, когда Вы говорите, Вы нагружаете такой ответственностью меня, Вас слушающего, и, думаю, всех остальных… (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Это очень важно. Потому что когда мы говорим об иконе Бога, мы не можем забывать о том, что самая настоящая икона Бога — это человек. И это, собственно говоря, заключено даже в нашем богослужении. Священник, который совершает хождение, скажем, на Великой Вечерне, при включенном паникадиле, при зажженных свечах, торжественно, он кадит иконы и также оборачивается к человеку, кланяясь ему, кадит присутствующих в храме как образ Божий, наравне с иконами.

И поэтому вот этот праздник Торжества православия учит нас не только, скажем, тому, перед какой иконой как правильно молиться — это самое простое и самое, может быть, не важное из того, что мы знаем об иконах, а учит нас тому, как нам относиться друг к другу, в том числе.

Т. Ларсен

— Ну, тогда в этом смысле это очень постный праздник.

Протоиерей А. Уминский

— (Смеется.) Конечно.

Т. Ларсен

— То есть, ну, опять все упирается в то, что…

В. Аверин

— «Не ешьте друг друга!» (Смеется.)

Т. Ларсен

— Да. Самое трудное. Самое трудное.

Протоиерей А. Уминский

— Я думаю, гораздо более трудное: «Любите друг друга».

В. Аверин

— Ну, знаете, к этому хотя бы первый шаг надо сделать.

Протоиерей А. Уминский

— «Любите друг друга». Вы знаете, вот очень часто наше сознание рисует нам… Вот мы — православные. Что для нас это значит? Что мы правильно почитаем наши догматы, что наши догматы — самые-самые-пресамые, а все, кто не с нами, те еретики. И, вроде как, торжество православия — это как раз утверждение того, что мы-то православные…

Т. Ларсен

— Что мы главнее.

Протоиерей А. Уминский

— Что мы главнее, да? А все остальные — ну, кто они там такие? Понятное дело — хуже, даже о них и говорить не хочется.

В. Аверин

— «Тут я выезжаю, весь в белом, а вокруг все это…» (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Ну, конечно. И получается так, что торжество православия воспринимается как торжество православных над кем-то, как торжество православия над тем, что не является православием.

И здесь для меня всегда был такой серьезный вопрос: вот мы знаем эти догматы, мы приняли учение семи Вселенских соборов, мы почитаем наших отцов, которые на этих Вселенских соборах отстояли истину православия, причем, многие из них кровь за эту истину проливали — такие, как, скажем, Максим Исповедник и многие другие. Они действительно веру эту для нас принесли, сформулировали ее в нашем Символе Веры, который мы читаем каждое утро. Зачем, для чего? Почему так это важно — вот эта догматика? Она для того существует, ну, как математика, или как точная наука, как что-то такое, что дает нам уверенность в том, что если мы эти догматы хорошо знаем и в них не ошибаемся…

Т. Ларсен

— …значит, мы хорошие!

Протоиерей А. Уминский

— …значит, мы хорошие?

Но вот тут вопрос. Прежде, чем мы поем, скажем, на Литургии Символ Веры, звучит такой возглас: «Возлюбим друг друга, да единомыслие исповеда», то есть будем исповедовать Отца, и Сына, и Святаго Духа, Троицу Единосущную и нераздельную. И только после этого звучит Символ Веры.

Оказывается, что если ты можешь хранить все догматы, но у тебя нет никакой любви ни к кому — ты, например, этими догматами утверждаешь свою ненависть к тем, что этих догматов, скажем, не имеют или просто о них пока еще не знают, он еще не стал православным, он еще вообще не обратился ко Христу. А ты уже все догматы знаешь, но при этом у тебя нет любви.

И вот для меня был тогда вопрос: а что является большей ересью?

В. Аверин

— Фарисеи и книжники — вот просто так получается.

Протоиерей А. Уминский

— Вот незнание догматов или знание догматов и абсолютное чувство собственного превосходства, и гордыня, и нелюбовь? Так вот, я думаю, что если человек, зная прекрасно все догматы, могущий их объяснить, но при этом в своем сердце любви не имеет, он и есть главный еретик. Он не может быть православным, если он не любит никого или, по крайней мере, не хочет никого любить. Потому что догматы существуют только потому, чтобы явить нам, что Бог есть Любовь. Научить нас любви догматы должны — не ненависти, не разделению, не торжеству православных над неправославными, а тому, как Бог открыл себя Церкви и научил через это любить. Если мы не научились любить, если мы этому учиться вообще не желаем, если для нас возможность надмеваться над другими основывается на нашем знании догматов, то это вообще тоже ересь.

Т. Ларсен

— Вы слушаете программу «Светлый вечер». В студии Тутта Ларсен, Владимир Аверин и наш гость, настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Хохлах протоиерей Алексей Уминский.

А вот, кстати, действительно, очень важно то, что Вы сказали о торжестве православия — что это торжество любви, а не торжество православных над всеми остальными. Но ведь в некоторых храмах до сих пор поют вот этот чин анафематствования всем остальным, кто не православный. И как он вообще тогда мог появиться, что это такое?

Протоиерей А. Уминский

— Ну, это исторический, конечно, момент нашего богослужения, который возглашался всегда, в древности, только в кафедральном соборе при стечении епископов и патриарха, с тем чтобы напомнить исторический путь православия — путь вот этого стояния за веру, прежде всего. Путь того, как святые отцы, как наши святые, которые создали такой фундамент нашей веры, который мы называем Священным Преданием, сохранили для нас это богатство. Эта анафема, прежде всего, говорит о том, как люди, надмеваясь своим умом, отпадают от Церкви. Что, собственно, стоит за каждой ересью? За каждой ересью стоит человеческая гордыня, желание самоутвердить себя на какой-то основе, которая бы дала возможность считать себя лучше и выше других, причем, в религии это наиболее опасно. И вот когда речь идет об этом, тогда в большей степени понимаешь, что вот эта анафема не означает проклятий, потому что анафема не переводится как «проклятие», а переводится как «отлучение»…

Т. Ларсен

— «Отторжение»?

Протоиерей А. Уминский

— …как свидетельство того, что человек отторгает себя от истины своей собственной гордыней. Вот и все.

Но я думаю, что сегодня многие как раз воспринимают это как такую возможность еще раз как-то сказать: «Вот мы — и вот они».

Т. Ларсен

— Конечно, вот то, о чем Вы говорили, да.

Протоиерей А. Уминский

— Но, мне кажется, это было бы неверно.

В. Аверин

— «Они ненавистны. Они ненавистны, потому что они предали. Потому что они не поняли…»

Т. Ларсен

— Не такие, как мы!

В. Аверин

— «…потому что они отошли, потому что они упорствуют в своих заблуждениях, поэтому они достойны наказания. А если они достойны презрения и наказания, как можно их любить?» Здесь же, ну, понимаете, логика же — она очевидная: как можно тогда любить? Или тогда я прихожу к выводу, что в принципе православие парадоксально?

Протоиерей А. Уминский

— Православие парадоксально. И, надо сказать, если мы внимательно посмотрим на то кипение страстей, которое было в те времена, когда Церковь была в страшном состоянии разделения последователей одного и последователей другого учения — скажем, во время арианства, — это было ужасное состояние Церкви. Во время монофизитства это было ужасное состояние Церкви, когда люди запутавшиеся, не понимающие, очень искренне приходящие к своему учителю, следовали за ним, а он оказывался в заблуждении. И когда читаешь историю Церкви, когда сталкиваешься с этим, ну, честно говоря, сердце кровью обливается. Потому что понимаешь, что это были страшные страницы внутренней войны, внутренней нелюбви, внутреннего какого-то разделения, которое все-таки Церковь преодолевала. Церковь преодолевала — по-разному, в разные времена по-разному, но, тем не менее, преодолевала.

И здесь очень важно понять, что мы не радуемся о погибели грешников. Церковь не может радоваться тем, что она побеждает кого-то в борьбе. Она может радоваться тому, что победа — это Истина, но не то, что одни победили других в каком-то жутком состязании и теперь могут показывать пальцами: «Вот смотрите: они еретики, они злобствующие, они такие-сякие!»

У нас есть тексты, конечно, богослужебные, в которых мы говорим о том, как гнусны эти ереси. В том числе, например, вспоминая об Оригене. В богослужебных текстах сам Ориген становится как бы персонификацией вот этого самого его лжеучения, которое появилось… много-много столетий после его смерти. Но при этом мы того же Оригена почитаем как учителя Церкви и знаем, что Ориген воспитал, как учитель, прекрасных учеников, которые потом были канонизированы и стали нашими святыми отцами.

Например, Георгий Чудотворец Неокесарийский был одним из ближайших учеников Оригена и его лично очень любил, потому что сам Ориген был, как человек, очень высокой жизни. Он был очень увлекающийся, конечно, очень экспансивный, очень эмоциональный, он был потрясающим философом, был совершенно удивительным интеллектуалом. Представьте себе, что в тот период он написал более тысячи книг — в III веке. Более тысячи книг человек написал! Он был очень образованным. Благодаря его учению сформировались многие догматические понятия. Но он мог заблуждаться, как может заблуждаться каждый человек.

И у каждого человека есть право на заблуждение, в том числе на свою собственную богословскую ошибку. Не все святые отцы были всегда и во всем друг с другом согласны.

Т. Ларсен

— Да что же говорить, если даже соборы целые заблуждались, а потом последующие соборы отменяли их решения!

В. Аверин

— Конечно! А тогда — как жить?

Т. Ларсен

— Да! А почему…

В. Аверин

— А как тогда жить современнику? Понимаете, ну, вот хорошо, вот он такой, он заблуждался. Я — простой человек, не такой интеллектуал. Более того, я не так верующ. Я иду за ним. Он заблуждается. Я этой дорогой попадаю. Собор принимает какое-то решение. Я — современник, я подчиняюсь решениям этого собора. Я жизнь так проживаю. Потом наступает следующий собор, который отменяет решения этого. Я еще, может быть, не умер, я…

Протоиерей А. Уминский

— Это жизнь.

В. Аверин

— Это примерно как, вот знаете, «Сталин, Сталин, Сталин» — ХХ съезд. Наверное, еще страшнее, если мы говорим не об устройстве общества, а об устройстве мира и о Боге.

Протоиерей А. Уминский

— Конечно же, мы оглядываемся уже назад и смотрим на это, как на совершившуюся историю. Но представить себя, как Вы сейчас представили себя, в котле этой истории…

В. Аверин

— Да.

Протоиерей А. Уминский

— …очень страшно. Очень страшно! Потому что на самом деле все эти вещи действительно очень живые и во многом очень-очень искренние. Многие люди искренне заблуждались. Очень многие люди искренне ошибались. Очень многие люди искренне верили своим учителям, потому что эти учителя были, ну, скажем, как Арий, высокой духовной личной жизни.

Т. Ларсен

— Получается, горе от ума у них случилось?

Протоиерей А. Уминский

— Ох, случилось, может быть, и горе от ума.

В. Аверин

— У Ария-то — да.

Протоиерей А. Уминский

— Или, в конечном итоге, как я уже сказал, личная гордыня утвердила человека настолько, что он, вместо того, чтобы приводить людей ко Христу, стал приводить их лично к себе.

В. Аверин

— Да, но вот, опять же, смотрите… Для меня вот это важный момент — когда один собор отменяет решения другого. А вот я — современник того решения, которое потом признано неправильным.

Т. Ларсен

— То есть и я полжизни прожил в ереси, получается.

Протоиерей А. Уминский

— Так бывало! Так бывало.

В. Аверин

— Или, например… Я прошу прощения, потому что для меня и другая сторона медали: а собор принимает решение, а я — вот я не согласен с ним. Я с ним не согласен, и проходит несколько лет или десятков, например, лет, когда я не согласен и когда еще, может быть, имею смелость об этом говорить. А мне все говорят: «Ты что! Ты идешь против Церкви! Потому что Церковь так решила, а ты идешь против Церкви!» И я проживаю сколько-то лет или десятков лет в ощущении, что я, в силу своего, там, не знаю, заблуждения, недоумствования, неправильного чувствования, не могу с этим ничего сделать, и я иду против Церкви!

Т. Ларсен

— И я Лев Толстой.

В. Аверин

— Ну, не знаю… Про Льва Толстого я тут за скобками поставил… Но вот какой-то обычный человек. Вот как тогда с этим жить? Он проживает жизнь, ощущая, что он против Церкви.

Протоиерей А. Уминский

— У нас в нашем Символе Веры, после того, как мы исповедуем догматы Церкви, мы говорим: «Верую в Единую святую соборную апостольскую церковь». Это не значит, что мы все прекрасно понимаем в учении Церкви, это не значит, что мы все принимаем до конца в том историческом контексте, в котором Церковь сегодня живет. Но мы верим в то, что Дух Святой в этой Церкви живет и Дух Святой эту Церковь ведет. И поэтому в данном случае нет ничего страшного в том — вот такого трагически страшного, окончательно страшного, — что если этот человек, находясь в лоне Церкви, не все понимает и не все до конца принимает.

Ну, например, мы живем сейчас в такой исторической ситуации, когда не так давно совершилась канонизация царской семьи. Не все эту канонизацию приняли, абсолютно. Многие люди до сих пор не могут внутренне обращаться с молитвой к святым царственным мученикам-страстотерпцам.

В. Аверин

— Да, потому-то для кого-то это «Николай Кровавый» все равно.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, сложилась… Вот, например, что — считать этих людей еретиками, или считать этих людей не членами Церкви? Или сомневаться в их искренней вере во Христа? Да нет, конечно. Просто человек может чего-то не понимать. Но это не значит, что он отказывает всей Церкви в ее спасительном подвиге, в ее спасительном шествии. Вот и все.

Т. Ларсен

— Но мне хотелось бы вернуться к ересям. Я не зря Льва Толстого упомянула. И вот мы говорили об Оригене, об Арии. Получается, что ересью, как правило, болеют лучшие люди общества — самые интеллигентные, самые интеллектуальные? Простой человек «от сохи» — он, в общем, может быть в язычестве в каком-то уличен, но уж точно не в ереси. Ну, или если он уже последует за неким учителем. Но у него самого вопросов не возникнет. Ему вот как написано в Евангелии, так он и живет. А тут вдруг появляется какой-то очень умный человек.

Протоиерей А. Уминский

— Это верно. Ересиархами все время становились люди наиболее интеллектуально развитые, наиболее известные, конечно. Конечно, так. Ищущие. Ищущие!

Т. Ларсен

— А зачем… Ведь даже, я не знаю… «Где просто — там ангелов до ста», как в народе говорят. Но ведь все же, вроде, написано в Евангелии. Чего еще искать-то, по большому счету?

В. Аверин

— О-о-о! (Смеется.) Смысла!

Протоиерей А. Уминский

— Видимо, в Евангелии не написано многих вещей, которые человеку необходимо знать о Боге. Вот многие вещи, которые, например, в Евангелии написаны, не раскрыты. То есть все написано, но должно быть принято до конца и принято до конца. И первые ереси, например, отрицали божественность Христа. Отрицали божественность Христа, как Арий, например, о котором мы сегодня говорили. Потому что так проще понять, что Иисус Христос был просто каким-то высочайшим творением Бога, неким таким…

Т. Ларсен

— …пророком.

Протоиерей А. Уминский

— Даже не пророком, а вот посредником между Богом и человеком. Потому что, по такому классическому античному пониманию Бога — платоновскому, — Бог совершенно к миру никакого отношения иметь не может. И поэтому это полное несоответствие умного… вот человеческого ума тому, что происходит в Евангелии. Ум это не принимает. И ум ищет на это ответа. Но если этот ум ищет ответа чисто рационально, абсолютно все объяснимо, тогда этот ум становится умом, живущим самим по себе. И поэтому, конечно, это ум, но это не разум — тот разум, который хранит в себе Церковь, как доверие Богу и понимание сущности спасения. Поэтому, конечно же, еретики — люди умные. Конечно же, еретики — люди образованные. Конечно, они очень интересно и увлеченно излагали свое собственное понимание, личное понимание, богословские построения. Но, тем не менее, они все время шли в разрыв с тем, что сам Христос несет людям, — спасение. Вот если Бог не воспринял до конца человека, то, значит, человек не спасен. Тогда Бог — это только учитель нравственности. Вот и все, не более того.

Т. Ларсен

— Мы продолжим разговор через минуту. Вы слушаете программу «Светлый вечер». Сегодня Торжество Православия.

Это «Светлый вечер». В студии Тутта Ларсен, Владимир Аверин и наш гость — настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Хохлах, протоиерей Алексей Уминский. Сегодня говорим о Торжестве Православия и о ересях, потому что этот день, этот праздник — Торжество Православия — возник как раз на фоне борьбы с ересью иконоборчества и, в общем, утвердил раз и навсегда почитание икон в Церкви.

В. Аверин

— Знаете, вот из разговора, который у нас состоялся в первой части программы, невольно все равно вытекает вопрос: а тогда ереси, в общем, полезны? Потому что они все равно формулируют какие-то вопросы, они позволяют Церкви находить точные, развенчивающие ответы на эти вопросы. Они позволяют людям утвердиться в истинной вере. Если бы не возникали периодически какие-нибудь подобные ереси и подобные отклонения, то тогда, может быть, спрашиваю я Вас, ядро, вот эта вот основа православия не выстояло бы таким, не утвердилось бы? Потому что если бы не было борьбы, то тогда не было бы и закалки.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, сложно, мне кажется, однозначно на это ответить. Я думаю, что в Церкви должно быть разномыслие, это правда. Разномыслие предполагает разные взгляды, и взгляды, в том числе, разного опыта на что-то очень важное — на нашу веру, на основы нашей веры. Но разномыслие предполагает размышление, разномыслие предполагает поиск, разномыслие предполагает собеседование. Разномыслие предлагает, в том числе, дискуссию, может быть, даже спорную.

Ересь же все-таки — это не разномыслие. Ересь — это все-таки утверждение, категорическое утверждение только личной, собственной правоты, которая основывается не на сомнении о том, что я могу ошибаться, а на совершенно четком представлении…

В. Аверин

— (Смеется.) …что все остальные ошибаются!

Протоиерей А. Уминский

— …что если я сказал, то это истина в последней инстанции. Вот так ереси возникают, понимаете?

Т. Ларсен

— А как тогда технически, простите мне этот термин, утверждается все-таки истина, если даже не один человек может ошибиться, а целый собор? Кто, как, по каким критериям вот это обличается? Ереси…

Протоиерей А. Уминский

— Да даже не целый собор. В истории Церкви был случай, вот, скажем, с Максимом Исповедником, когда вся Церковь Восточная, Константинопольская, не хотела принять истину о Боге, которую исповедовал Максим Исповедник. Максиму Исповеднику пришлось бежать в Рим, и там вместе римским папой Мартином Исповедником провозглашать вот этот догмат — церковный догмат о воле человеческой и божественной, о том, что Христос воспринял на себя не только всю природу, но и волю нашу уврачевал, восприняв человеческую свободу на себя. И свободу, потому что у человека всегда свобода связана с выбором. И здесь был вот такой сложный момент: «Ну как же — неужели Бог выбирал между добром излом?» — спрашивали они. Поэтому считалось, что нет, у Бога была своя свобода, а человек — со своей свободой. Но Максим сказал: как же так, если Бог нашу свободу не уврачевал, значит, мы никогда не будем свободными людьми! И он был единственным в Церкви, в заточении, когда к нему происходили императоры, патриархи, говорили: «Отрекись. Ты знаешь, причастись с нами», — говорили ему. «Причастись с нами». Весь мир с нами причащается, весь мир уже это принял. Ты один упорствуешь.

Протоиерей А. Уминский

— Он говорит: «Даже если весь мир причащается патриархом, я не буду причащаться. Потому что причаститься — это значит признать Вашу ложь о Боге. Я не могу признать ложь о Боге. Я Вас люблю, уважаю, буду Вам служить, но назвать правду ложью и наоборот я не могу». И это был единственный человек тогда, который хранил (нрзб.).

Т. Ларсен

— Ну, а что, а что — он был осенен Святым Духом, как апостолы в день Пятидесятницы? Или как? Вот почему он один знал истину, а больше никто не знал?

Протоиерей А. Уминский

— Потому что… Нет, все хорошо очень знали, о чем говорит Максим Исповедник. Но просто политически тогда государству было невыгодно принимать это. Потому что государство тогда, Византийская империя искала помощи у тех людей, которые остались вне Церкви как монофизиты. И они нашли вот этот вот маленький такой, почти незаметный богословский компромисс, который бы давал возможность присоединить огромное количество этих людей в империю и тем самым укрепить политическую мощь. Все понимали, что Максим-то говорит правду, многие понимали. Но ему сказали: «Ну, сделай вид, что… Ну, пойми ты нас, сделай вид, что не так».

В. Аверин

— «Такой политический момент».

Протоиерей А. Уминский

— «Встань на нашу сторону! Ну вот пойми, как это сейчас нам политически было бы важно — сейчас вот присоединить к империи такие-то народы, такие-то народы, сделать…»

В. Аверин

— «Ты работаешь против геополитических интересов нашей страны!»

Протоиерей А. Уминский

— Совершенно верно, да! А он говорит: «Да нет же! Речь идет об истине, Вы поймите. Об истине, а не о политике». Вот и все. Ему отрезали правую руку, чтобы он не писал, ему отрезали язык, чтобы он не говорил. Но он остался с Истиной.

(Пауза.)

Т. Ларсен

— Ну, ничего себе, вообще…

В. Аверин

— Вообще… И вот все равно…

Т. Ларсен

— Торжество православия… Как-то нерадостно! (Смеется.)

В. Аверин

— Знаете, попытка поставить себя на место современника меня — вот сейчас, во время этого разговора — раздавила совершенно. Потому что, правда, я не понимаю. Ну, теперь можно оглянуться туда и сказать: «Ну, ребята, у Вас был выбор, Вы все понимали». Но я живу сейчас. Я живу сейчас. А тогда, зная эту историю Церкви, как я сейчас… Я сейчас страшное, наверное, спрошу… Как я сейчас могу быть уверен, что все, что подается как…

Т. Ларсен

— …Истина…

В. Аверин

— …как Истина, истинно?

Протоиерей А. Уминский

— Вот как раз сейчас, слава Тебе, Господи, я могу быть в этом уверен. Потому что Церковь прошла вот этим тяжелейшим, Крестным, я бы сказал, путем. Крестным путем отстаивания истины. Вот такие люди, как Максим Исповедник, папа римский Мартин, многие другие, которые не шли на компромисс с ложью. Эта ложь могла быть очень выгодна политически, потому что, скажем так, императоры-иконоборцы были самыми лучшими византийскими императорами, самыми победоносными. Они всегда побеждали, при них империя расцветала, при них было благоденствие и все. То есть они в глазах народа были исключительно правильными людьми, потому что они, как государственная власть, были в идеальном состоянии.

Т. Ларсен

— Ну, и, очевидно, раз они были настолько успешны, с ними был Бог, Он их вел и помогал им…

Протоиерей А. Уминский

— Могло так показаться. Могло так показаться, и, казалось бы, ну что ж ты прешь-то против рожна? Какой-нибудь там Федор Студит или другие монахи… Потому что это ведь монахи отстояли. Почему тебе так не дорога, скажем, империя, имперские интересы или что-то другое? Почему не дорога? Потому что истина дороже. Оказалось, что истина дороже, потому что это истина не потому, что надо перед иконами ставить свечи, а истина о том, что Бог и человек — мы вернемся к началу разговора — имеют единую богочеловеческую жизнь. И что человек, как образ Божий, не может быть ни унижаем, ни попираем, ни уничтожаем. Что человек, как образ Божий, прекрасен и велик. Поэтому если ты отрицаешь икону как образ Божий, в конечном итоге ты будешь уничтожать и отрицать человека, как образ Божий. Вот о чем шла речь, понимаете? Не о том, чтобы свечки ставить, не о том, чтобы акафисты перед иконами служить, хотя само по себе это правильно и хорошо, это естественно. Но это на втором плане. Вот об этом шла речь.

И они страдали, их ссылали, им на лице писали каленым железом, что они идолопоклонники, а они говорили вот об этом.

Т. Ларсен

— Почему тогда Господь наш Иисус Христос не предусмотрел эти разногласия и не оставил — ну, простите меня за слово, может быть, — ну, не инструкций, но каких-то хотя бы предупреждений такого… «Вот может быть это, а это неправдой будет, может быть вот это…»

В. Аверин

— Как — не оставил? Евангелие! В Евангелии есть.

Т. Ларсен

— Ну, «Я Вам сказал: будут Вам говорить: Я вот, Я здесь, и вот Я там, но это буду не Я», но он все-таки говорил уже о последних временах. А вот эти кровавые войны, которые внутри Церкви разражались, — почему он их не предотвратил?

В. Аверин

— А нет времени.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, Господь, вообще-то, не обязан кроить человеческую историю под какие-то лекала. И об этом не шла речь никогда. А Господь нам оставил главное: знание о том, что он воплотился и стал истинным человеком, воскрес из мертвых, вошел на небеса и будет нас судить в Конце Времен. Это все мы знаем. Все остальное — дело нашего доверия и нашего пути богопознания. Потому что путь богопознания — это путь нашего человеческого приближения к Богу. Мы не можем о Боге прочитать все… То есть мы можем о Боге прочитать, но, прочтя о Боге много книг, мы можем совершенно Бога не знать. И богопознание осуществляется не через прочтение разных книг о Боге, а о своем движении к Нему и о своем желании исполнить Евангелие. И кто-то из древних сказал, что богослов — это не тот, кто пишет богословские книги, а тот, кто умеет молиться Богу. Вот кто молится, тот и есть богослов. А если ты богослов, то ты обязательно молишься Богу по-настоящему. Что значит «молиться Богу»? Это значит разговаривать с ним и Его хорошо знать. Потому что если я вот с кем-то разговариваю, то, значит, через этот разговор уже понимаю, о чем идет речь, с кем я говорю, что я хочу услышать от него. Поэтому процесс богопознания не заключается в каких-то кабинетных штудиях, понимаете? Святые отцы — они не теоретики, они — люди, любящие Бога, познающие его через настоящую жизнь богообщения. Вот в этом все дело. Поэтому то, что Церковь хранит Истину — она ее не вычленяет как… То есть это не какие-то математические формулы, это не химические эксперименты, это не что-то такое, что можно подтвердить какими-то материальными вещами. Нет, это образ знания о Боге самой Церкви — в лице ее святых.

В. Аверин

— Да. И, более того, одна и таких сквозных евангельских нитей — это как раз все, что Он обращал к фарисеям и книжникам. Вот когда схоластика…

Протоиерей А. Уминский

— Конечно. Те, которые о Боге знали, казалось бы, все. А Христос говорит: «Познайте Истину, и Истина сделает Вас свободными». Вот познание Истины, познание догматов Церкви, понимание о том, что в ней кроется, это познание того, как человек может приблизиться к Богу и чему он может у Бога научиться. Научиться быть подобным Богу, подобным Христу. Вот, собственно говоря, ради чего все это существует, ради чего вот эти страшные споры, ради чего вот эти битвы, ради чего вот эти Вселенские соборы, которые напоминают, действительно, такую борьбу — жесткую и жестокую борьбу…

В. Аверин

— Ну очень эмоциональную.

Протоиерей А. Уминский

— …в конце концов, потому как это все происходило в империи. Те, которые побеждали на соборах, они побеждали, в каком-то смысле, действительно почти как в войне. Потому что те, кто проигрывал, ссылались императорскими указами, заточались императорскими указами, к ним были применяемы репрессии.

В. Аверин

— Знаете, Вы когда говорите о тех временах, у меня все время встает история Отечества перед глазами, потому что, условно, советская власть чем не иконоборец в этом смысле?

Протоиерей А. Уминский

— Совершенно иконоборец.

В. Аверин

— И вот буквально вчера или позавчера что-то такое на работе у нас заговорили — про именины, когда именины. Я говорю: «Да, собственно, у Владимиров-то, практически, один день». И тут мне открывают…

Т. Ларсен

— …целый вагон Владимиров!

В. Аверин

— Да, Владимиров. И я читаю: новомученик, новомученик, новомученик…

Протоиерей А. Уминский

— Новомученики.

В. Аверин

— И в очередной раз меня, знаете, пронзает просто мысль, особенно на фоне недавнего поклонения идолу у Кремлевской стены, вот как одни и те же люди, которые принимают этих новомучеников как святых Русской Православной церкви, которые говорят о том, что они православные, могут требовать опять: «Дайте нам Сталина», могут идти к этой стене, падать там на колени и заваливать его могилу цветами. У меня, правда… Я не понимаю искренне, как это в одном человеке может уживаться.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, «широк человек» — знаем мы эту прекрасную цитату из Достоевского.

В. Аверин

— Но это же взаимоисключающие…

Протоиерей А. Уминский

— Есть вещи, конечно, взаимоисключающие. Это и есть ересь. Это и есть ересь — лжемыслие, совмещение несовместимого, непонимание собственной веры. Потому что легко себя назвать православным. Мы с Вами уже как-то об этом говорили, что сейчас — «православный», а за ним может идти совсем другое существительное вместо «христианин» — «православный футболист», «православный атеист», «православный сталинист»…

В. Аверин

— (Смеется.)

Т. Ларсен

— Актер…

Протоиерей А. Уминский

— «Православный актер», «православный сантехник» — что угодно, понимаете? Вопрос именно о том, насколько ты христианин. Насколько для тебя дороги слова Христа. Насколько ты вообще свою жизнь в Церкви воспринимаешь не как самоутверждение в какой-то правильной идеологии, а как твой путь от земли на Небо. Потому что, в общем, Церковь существует только ради того, чтобы человека вот здесь земного сделать небесным. Поменять ему все земные интересы на ценности Царства Небесного. Вот и все. И этому, собственно говоря, учит как раз, в том числе, и икона, которая открывает вот это окошко в Царствие Небесное, показывает, что вот был князь Владимир, имя которого, Володя, Вы носите, в жизни жестоким, развратным…

В. Аверин

— Ужасно…

Протоиерей А. Уминский

— …ужасным человеком, язычником, бессовестным, понимаете? А обратился он ко Христу, знал Христа — не из книг, не из учебников он знал о Христе, а вот познал Христа сердцем своим. И вдруг он стал другим, он воссиял, как Красно Солнышко. И он вот эту икону явил своей собственной жизнью. Вот что такое икона — жизнь князя Владимира, до и после. Вот и все.

И это касается каждого из нас, в том числе, каждого из нас. Это касается того, какими мы приходим ко Христу и какими мы становимся после этой встречи. И если в нас нет этой иконы Христа, если она вдруг в нас не раскрывается, не сияет, значит, чего-то не произошло. Значит, самой встречи со Христом еще не случилось. Произошла какая-то другая встреча — с правильной идеологией, с имперским сознанием, с учебниками по догматике могла быть встреча, понимаете? Но вот со Христом ее не было. А раз не было встречи со Христом, как бы ты себя ни называл и что бы ты ни делал, ты будешь еретиком.

Т. Ларсен

— Продолжаем программу «Светлый вечер». У нас в гостях протоиерей Алексей Уминский. Сегодня Торжество православия, говорим об этом дне, о празднике — ну, и о том, что предшествовало установлению этого дня в разнообразных ересях и о том, как нам в сегодняшнем мире все-таки продолжать придерживаться истины и думать больше о спасении своей души, нежели обо всем другом. Как сегодня человеку не поддаться новым заблуждениям? Или все-таки уже, действительно, как говорится, Церковь прошла настолько мощную закалку исторически и духовно, что уже невозможно ее с пути свернуть?

Протоиерей А. Уминский

— Церковь-то прошла. Но при этом каждый человек проходит в Церкви свой собственный путь. И каждый человек так или иначе должен в этом пути разбираться. Потому что легко себе представить: «Ну, раз я в Православной церкви родился, раз я в Православной церкви крестился, раз я в Православную церковь хожу, то уже все, собственно говоря — я гарантированно..

В. Аверин

— Еще от себя добавлю: «Раз я в Православной церкви служу…», такое тоже бывает.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, можно и так! Спасибо, да! (Смеется.) Да, раз я православный, что, в общем, у меня практически все гарантировано. Ну, не то, что у этих еретиков-то, понимаете, у католиков или протестантов. Они там, явное дело, заблуждающиеся еретики, там даже о них разговора нет. Но у нас-то все уже по полочкам разложено! По полочкам разложено!

Оказывается, нет. Потому что тебе дается, конечно, удивительный, уникальный путь приобщения к церковному опыту. Но именно как опыту. Ты не можешь просто этим пользоваться, не живя этим опытом лично. А опыт жизни Церкви — это опыт аскетический, конечно. Это опыт познания себя, прежде всего. Это опыт вычленения в себе самом того, что тебе мешает быть с Богом. И вот всякое препятствие — твое личное препятствие жизни с Богом — оно есть твоя личная ересь, можно так сказать, личное заблуждение. Например, когда ты легко делишь людей на тех, кого ты можешь любить и кого ты любить не обязан. Это же страшная ересь, которой многие из нас поражены. «Любить я буду только тех, кого мне нравится любить. А вот всех тех, кого я любить не хочу, ну, я найду причину — догматическую или евангельскую, или что-то прочитаю у какого-нибудь святого отца, как мне найти причину кого-то не любить». Вот это одна из очень живущих ересей, которые, к сожалению, будут сопровождать человечество, по-моему, до Страшного Суда.

Очень много людей, которые ищут внешне в Боге. Отношения с Богом все-таки языческие — «я — Тебе, а Ты — мне». «Я для Тебя буду поститься — а Ты мне устрой вот это. Я буду для Тебя делать добрые дела, но в ответ-то я хочу получить что-то такое еще». И тогда, когда человек свою мысль в Церкви представляет таким образом, что «я живу как христианин, и тем самым Церковь существует для того, чтобы еще больше улучшать мое земное существование, помогать мне решать мои земные проблемы».

В. Аверин

— Карьерному росту! (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Совершенно верно! Это же тоже ересь. Такая подспудная ересь, такая вот незаметная ересь. Ересь существует в том, что мы любим себя называть самыми убогими, самыми грешными, самыми ни на что не способными и ни за что не брать ответственности в своей жизни, а все время: «Батюшка, благословите!», «Вот как меня батюшка благословит!», «Батюшка, благословите мне шнурочек завязать! Батюшка, благословите мне на стульчик сесть!»

В. Аверин

— (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Человек, который не хочет брать ответственность ни за одно свое собственное движение. Потому что он хочет, чтобы за него отвечал кто-то другой. Разве это не ересь? И вот таких ересей у нас полным-полно.

В. Аверин

— Да, в течение дня у каждого человека — десятками.

И, знаете, еще я бы хотел вернуться к началу разговора, потому что тоже зацепило и не дает покоя. «Весна покаяния», — процитировали Вы. И опять это парадокс. Потому что, вроде бы, покаяние — это не самая радостная вещь, скажем так. Если человек искренне кается, то это…

Т. Ларсен

— …больно.

В. Аверин

— …больно, да, это тяжелый путь. И совмещение в одном словосочетании весны как расцвета, пробуждения, и будущности, и покаяния, которое, вроде, должно подвести черту, итог и погрузить меня куда-то — это, видимо, тоже для меня требует пояснения.

Протоиерей А. Уминский

— Как это, Володя? Ну смотрите…

В. Аверин

— Подождите… Учитывая еще и то, например, как мы все бежим от… «За что нам каяться? Почему мы должны каяться за что-то? Да нам не за что каяться!» — имея в виду историческую, опять же, ретроспективу нашей страны и судеб наших народов. А если это весна покаяния — значит, надо каяться?

Протоиерей А. Уминский

— Конечно!

В. Аверин

— Причем, не только персонально?

Протоиерей А. Уминский

— Вот самый, по-моему, живой и открытый образ, который у нас за окошком, да? Весна сегодня?

В. Аверин

— Весна!

Протоиерей А. Уминский

— Что Вы видите?

В. Аверин

— Весна света! Просто Грабарь! (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Прекрасный Грабарь, да. Но, при этом при всем при этом… в этой свежести весны мы видим грязный снег, ужасный, кучу вылезших помоек из-под снега, понимаете? Кучу всего, что вдруг оказывается снаружи. При этом удивительном, радостном свете весны. Вот то же самое с человеком, понимаете?

И у человека есть желание все это как можно скорее убрать, как можно скорее вычесть, как можно скорее «дать весне дорогу», как поется в песне, понимаете? Вот наконец-то вычистить, потому что когда весна, хочется, чтобы все было чистым-пречистым, чтобы все было вымыто и проветрено.

В. Аверин

— Или замаскировать!

Протоиерей А. Уминский

— Невозможно весной замаскировать, понимаете? Весной можно только очистить. Весна — это время… В природе вот это время, когда грязь выходит наружу, когда все, что было спрятано под этими слоями снега — мертвого, холодного снега, — вдруг вылезает наружу при свете и тепле, при пении птиц, при набухании почек. Вот то же самое происходит с человеческой душой.

В. Аверин

— Или убедить себя в том, что «как-нибудь само». Ну, раз уже такая весна пошла, так оно как-нибудь само, знаете, растает, высохнет, ветерком куда-нибудь снесет — и все, и все равно будет рассвет. Когда вы говорите «возникает желание вычистить», так вот я Вам говорю — далеко не у всех. Возникает желание либо замаскировать, либо переждать.

Протоиерей А. Уминский

— Ну, у тех, у кого возникает, у тех и есть покаяние.

В. Аверин

— (Смеется.)

Т. Ларсен

— А Вы знаете, тут ведь еще есть такой нюанс, что ты можешь не уметь чистить-то вообще. Я вот каждый раз, когда с Вами общаюсь, отец Алексей, понимаю, что я вообще… Ну, то есть когда мы особенно говорим о покаянии и о любви, я понимаю, что мой десятилетний опыт в Церкви, воцерковления — то есть я вообще ничего, я нигде, я даже не в начале пути. Нету во мне этой любви, и, по большому счету, как бы все, в чем человек должен каяться каждый раз на исповеди, это единственный грех — «я никого не люблю», и все. Все остальное уже только из этого истекает и следует.

В. Аверин

— Ну, это вытекает, вытекает, да.

Т. Ларсен

— И это грех, который невозможно вообще никак вычистить. Потому что он сам по себе — это все. Вот это моя сущность такая — никого не люблю. И получается, что я и каяться-то не умею. Потому что я могу рассказывать про «шнурочки» — про то, как я на ребенка наорала или с мужем поссорилась, или сожрала чего-то лишнее, но это все абсолютная шелуха и вот этот мусор, который из-под снега вылез. А главная суть — в том, что я никого не люблю. И я могу в этом всю свою жизнь каяться, и все равно не полюблю.

Протоиерей А. Уминский

— Ну вот это неправда.

В. Аверин

— Неправда. Понимаешь, если ты видишь мусор, который вылез, значит, свет есть, который тебе этот мусор осветил.

Протоиерей А. Уминский

— Невозможно с этим мусором жить вместе рядом. Вот хочешь — не хочешь, захочется его убрать. Хоть как-нибудь, но куда-нибудь все-таки убрать. И все-таки во время весны, когда весна-то — это ведь не благодаря нам приходит весна. (Смеется.)

В. Аверин

— Да, помимо воли и сознания. (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Весна приходит не из-за нас, понимаете! (Смеется.) Но для нас. И так покаяние приходит не из-за нас, а для нас. Вот как светит солнце, так Христос своим теплом оживляет человеческую душу, человеческое сердце. И когда только вот это солнце засветило в нас, уже само желание что-то с собой сделать и быть другим принимается Богом очень и очень как-то радостно. Господь очень радуется нам, кающимся. Господь очень радуется нам, оживающим весной. Господь очень радуется, когда мы начинаем таять, когда с нас, как с сосулек, начинает что-то капать, понимаете? Мы таем под солнцем любви — все, больше ничего. Нам надо только встать под это солнце любви и растаять перед Богом. Вот оно, покаяние.

А как долго мы будем таять — ну, это, конечно, процесс может быть длиной во всю жизнь. Но надо выйти на солнце, а не прятаться в подземелье и в тени. Кому-то болезнен вот этот процесс таяния, кому-то хочется оставаться льдом.

Т. Ларсен

— Да он всем болезненный.

Протоиерей А. Уминский

— А вот захочешь вдруг растаять — и растаешь.

Т. Ларсен

— Но получается, что Торжество православия — это очень радостный праздник.

Протоиерей А. Уминский

— Очень.

В. Аверин

— Как всякий праздник. Как всякий.

Протоиерей А. Уминский

— Если его глубоко и правильно понять. Если вдруг в этом празднике ощутить радость в том, что вдруг в тебе победило православие. Что вдруг в тебе самом восторжествовало православие как любовь, как свет, как образ Божий. И что ты вдруг увидел в другом человеке, в котором ты раньше этого не видел, этот образ Божий. Вот, мне кажется, это и есть настоящее торжество православия — когда в тебе вдруг Бог восторжествовал, победил тебя Бог, растопил тебя своим светом любви. И ты вдруг увидел вот этот мир другими глазами — глазами Христа.

В. Аверин

— Я не знаю, что после этого еще можно говорить, на самом деле! (Смеется.) Потому что только думать, что называется, остается. Хотя — вот тоже — думать ли? Думать ли, после, опять же, того, что мы сегодня наговорили?

Т. Ларсен

— Что горе от ума творит, да?

В. Аверин

— Да! Когда самые интеллектуальные, самые начитанные, самые от ума идущие не той дорогой пошли, надо ли думать? Надо ли думать? Или вообще выключить этот мозг? (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— Вообще-то, человеку просто надо уметь соединять ум и сердце, что самое, может быть, непростое.

В. Аверин

— Самое сложное, да.

Протоиерей А. Уминский

— Потому что человек настолько как-то вот так разболтан, развинчен, что у него ум живет своей жизнью, а сердце живет своей жизнью. И они друг с другом часто просто не встречаются. В течение жизни могут не встретиться ум и сердце.

В. Аверин

— Ну да. Тем более, что, в общем, жизнь предполагает, что этот холодный и расчетливый ум гарантирует тебе успешную жизнь.

Протоиерей А. Уминский

— А вот существует такое учение церковное — о умно-сердечной молитве. Оно, конечно, дано таким замечательным подвижникам-монахам, которые действительно умеют так как-то вот опустить свой ум в глубину своего сердца. И вот жить единой жизнью ума и сердца. Вот, мне кажется, к этому каждый из нас может… Ну, может быть, не научиться этому так виртуозно, как на Афоне могут это делать какие-нибудь такие, действительно, отшельники-монахи, но все-таки этим путем пойти: сердце и ум как-то друг к другу двигать, соединять в таком евангельском свете. Это важно. И тогда и ум, и сердце начинают действовать согласно. Ум оживает, сердце мягчеет.

Т. Ларсен

— Ну, я опять к своим техническим моментам.

В. Аверин

— (Смеется.) Инструкции опять!

Т. Ларсен

— То есть это значит, что ты должен понимать, о чем ты молишься? Или как? Или ты должен…

Протоиерей А. Уминский

— Ну, конечно, должен понимать, о чем ты молишься. Потому что мы читаем разные молитвы, и там все молитвы очень прекрасные. Но очень часто не очень понимаем вообще, как наша молитва соответствует нашей жизни.

Т. Ларсен

— И что за этим стоит.

Протоиерей А. Уминский

— Но вот, например, преподобный Авва Дорофей говорит в одном из своих поучений: «Когда ты молишься Богу и говоришь: «Господи, пошли мне смирение!»…

В. Аверин

— (Смеется.)

Протоиерей А. Уминский

— …это значит, что ты просишь… Не то, как мы это себе представляем, что лег я спать гордым, помолился Богу перед сном — бах, проснулся смиренным! Как же хорошо! Нет. Он говорит: «Значит, ты просишь у Бога послать тебе человека, который бы тебя обидел, который бы тебя оскорбил, который бы тебя толкнул, испытал бы твое смирение, а ты бы взял на это и не обиделся». Вот что стоит за словами нашей молитвы, когда мы просим у Бога настоящего. А ведь мы же каждый день читаем молитву Ефрема Сирина и просим у Бога не только смирения, но таких удивительных и страшно загадочных вещей, что представить себе, каким образом Господь будет нашу же молитву эту исполнять, можно поежиться, что нас ожидает после нашего серьезного прошения. Но тем не менее!

В. Аверин

— Но зная, что нас ожидает после того, как это прошение исполнится и мы это испытание выдержим, имеет смысл идти этой дорогой!

Протоиерей А. Уминский

— Да! Вдруг окажется, что ты можешь идти этой дорогой. Поэтому вот понимание молитвы — вещь очень важная.

Т. Ларсен

— Об этом мы, я думаю, поговорим в одной из следующих программ «Светлый вечер», потому что это тоже долгий разговор, на час, как минимум.

В. Аверин

— Приходите к нам еще! (Смеется.)

Т. Ларсен

— Спасибо огромное! У нас в гостях был настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Хохлах протоиерей Алексей Уминский.

В. Аверин

— Спасибо большое.

Протоиерей А. Уминский

— До свидания!

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (29 оценок, в среднем: 4,79 из 5)
Загрузка...