Светлый вечер с мон. Евфимией (Пащенко) (14.12.2015)

Светлый вечер - мон. Евфимия Пащенко (эф. 14.12.2015) - Часть 1
Поделиться
Светлый вечер - мон. Евфимия Пащенко (эф. 14.12.2015) - Часть 2
Поделиться

мон. Евфимия Пащенко1У нас в гостях была врач, писатель, монахиня Евфимия (Пащенко).
Мы говорили о литературном творчестве нашей гостьи, о православном наполнении художественных произведений и может ли быть христианская книга не просто проповедью, а действительно интересным произведением.

_______________________________________________________________

В. Емельянов

— Здравствуйте, это «Светлый вечер»! В студии Владимир Емельянов и Алла Митрофанова.

А. Митрофанова

— Добрый светлый вечер!

В. Емельянов

— Наш сегодняшний гость — монахиня Евфимия Пащенко, писательница и врач. Здравствуйте, матушка!

Мон. Евфимия Пащенко

— Здравствуйте! Добрый вечер всем!

Наше досье:

Монахиня Евфимия Пащенко. Родилась в Архангельске в 1964 году. Окончила Архангельский государственный медицинский институт. Работала терапевтом в доме престарелых. В 1981 году закончила курсы корреспондентов при редакции областной газеты «Правда Севера». С того же времени публиковалась в областной газете. Автор ряда научных работ по геронтологии европейского севера России и краеведению. Приняла монашество в 1993 году. Заочно окончила Свято-Тихоновский Богословский институт. В 2012 году переехала в Москву. Работает неврологом. Автор более 150 рассказов и статей на краеведческую и литературоведческую тематику, а также ряда книг в жанре детектива и фантастики.

В. Емельянов

— Вы не поверите — я вчера засыпал, и хотел с редактором, продюсером нашей программы, хотелось спросить его, это я очень хорошо помню: «А чего у нас не бывает матушек? То есть бывают, но очень редко». Вы, например, моя первая гостья, монахиня, лично у меня. Вот, стоило подумать вчера вечером — пожалуйста! (Смеются.) Матушка, вы ведь изначально по образованию, вы врач.

Мон. Евфимия Пащенко

— Изначально, да. По первому образованию я врач.

В. Емельянов

— Вы врач какой специальности?

Мон. Евфимия Пащенко

— Невролог.

В. Емельянов

— И сейчас работаете неврологом?

Мон. Евфимия Пащенко

— И сейчас работаю неврологом в одной из московских поликлиник.

В. Емельянов

— Родились вы далеко на севере, в Архангельске.

Мон. Евфимия Пащенко

— Да, это моя родина.

В. Емельянов

— И ваши произведения — я к стыду своему, ни одного не прочел, но я зато прочел о произведениях. Большинство их них, можно так сказать — посвящены архангельскому краю, северному. И мы знаем, что это удивительная природа. Расскажите, пожалуйста, немного о вашей жизни в Архангельске.

Мон. Евфимия Пащенко

— Это была самая обыкновенная жизнь. То есть — родилась, потом училась в школе сперва, потом в институте, потом крестилась, потом воцерковилась, потом в храме пела, воскресную школу вела, на богословских курсах преподавала. Жизнь была самая обыкновенная — то есть моя жизнь вообще достаточно небогата на события, поскольку, наверное, это больше такая внутренняя, творческая жизнь. По моим текстам это видно. То есть, да, описан город Архангельск, правда, это не совсем Архангельск. Это некий город Михайловск, в нем угадывается Архангельск, потому что мой родной город назван в честь Архистратига Божия Михаила. И 21 ноября по новому стилю праздновались именины моего родного города. Он угадывается, но город у нас самый обыкновенный — тихий, спокойный, провинциальный город с размеренной жизнью. К сожалению, вот эта наша старина изначально архангельская, она сейчас постепенно исчезает, разрушается, деревянные дома заменяются каменными. Легендарные деревянные мостовые уже практически отошли в прошлое. Ну да, Архангельск известен тем, что там деревянные мостовые, дороги мостили досками.

В. Емельянов

— И дворы, кстати, тоже.

Мон. Евфимия Пащенко

— И дворы.

В. Емельянов

— Мы можем нашим слушателям напомнить, что вы прекрасно это можете видеть в фильме «Любовь и голуби», потому что это всё снималось на вашей земле, на архангельской. И там как раз этот деревянный настил во дворе у них. Уж не знаю, почему? Может быть, ноги мерзнут. Почему?

Мон. Евфимия Пащенко

— Нет, потому что у нас болота, грязь. И по весне, и по осени, и во время половодья, во время таяния снегов, во время дождей, естественно, дороги раскисали и разбухали. И пройти по ним, это достаточно тяжело. Недавно, кстати, одна из эстрадных групп в Архангельске это озвучила очень интересно, они выпустили клип «Город на севере страны». И вот там показана дорога, грунтовая, разбитая, с лужами, в эти лужи артисты с самозабвением окунают друг друга. Так эта дорога находится в самом центре города Архангельска. Да, сохранилась. Там сейчас идет стройка, поэтому, в общем, неудивительно, что пока ее не замостили. Но такой эта дорога была и прежде, когда там стояли деревянные дома.

А. Митрофанова

— Вы, будучи краеведом, пишете о таких дорогах? Нет же. Вы пишете о чем-то другом.

Мон. Евфимия Пащенко

— Естественно.

А. Митрофанова

— А что для вас самое главное? Да, расскажите.

Мон. Евфимия Пащенко

— Самое главное? Мне сложно сказать. Скорее всего, самое главное, как, в общем-то, в творчестве любого православного автора, да и не только православного, но верующего автора, который может даже не позиционирует себя православным. Ведь, не позиционировал же себя, допустим, православным писателем Пушкин, но у него же это есть. Это отношения человека с Богом. Отношения человека с Богом, и отношения человека с людьми. То есть вот как раз то самое, о чем говорит Спаситель: «Возлюби Бога всем сердцем своим, и ближнего как самого себя». Вот это главное в моих текстах. Но дело в том, что эти отношения людей с Богом, и с ближними, выстраиваются в моих текстах по-разному. И в зависимости от того, что для человека главное — Бог, ближний, или он сам себя любимого любит. Тем и кончается история — то есть либо это крах, это жизненная драма, либо это победа.

А. Митрофанова

— Когда речь идет о победе, что вы вкладываете в это слово? Здесь же тоже… Понимаете как — в нашей литературе, особенно в том ее сегменте современной литературы, который называется православной литературой, очень часто бывает так, что читаешь произведение и есть ощущение, что автор заранее знает все ответы. Читателя, так сказать, неприкрыто подводит к этим уже заранее готовым ответам. Вот элементов художественного поиска там нет, а потому произведения больше похожи на проповедь, чем собственно на художественное какое-то творение. Как вы для себя решаете задачу, особенно в том, что касается победы? Ведь не секрет, что трудно бывает, наверное, художнику показать — как сказать? — хороший финал, чтобы он не был таким слишком уж благостным, в том случае, если речь идет о таких тонких материях, как вера. Там, где есть конфликт, там всё понятно, там, где всё благостно и хорошо, там возникают вопросы.

Мон. Евфимия Пащенко

— Знаете, для меня та тема, которую вы сейчас подняли, она стояла очень давно, с детства. Я люблю вспоминать этот пример. Это не мое творчество, это творчество Ганса Христиана Андерсена, христианнейшего писателя-сказочника. Есть у него такая сказка «Русалочка», и все мы ее в детстве читали. В цензурированном варианте. История известная — Русалочка полюбила принца, пошла на ряд жертвенных поступков для того, чтобы принц ее полюбил. Но принц ее не полюбил. И Русалочка отвергла последний шанс оставить, сохранить себе жизнь ценой убийства принца, и погибла сама — растворилась, превратилась в морскую пену. Трагический конец, совершенно трагический. Но дело в том, что на самом деле «Русалочка» это «сказка с хорошим концом». Если читать ее в подлинном варианте, без цензурных купюр, без правок, там речь идет о другом — это история о превращении русалки в человека, скажем так, о становлении человека. О том, как стать человеком. И главной целью Русалочки была отнюдь не любовь принца, она хотела стать человеком. Если точнее — обрести бессмертную душу. Да, принц ее не полюбил. Да, она погибла. Но Господь вознаградил ее жертвы, и Русалочка получила шанс обрести через сколько-то столетий бессмертную душу. Это счастливый конец. Потому что, потеряв нечто второстепенное — да, любовь принца это второстепенное, она обрела самое главное — она обрела бессмертную душу, она обретет рай. Дело в том, что я человек еще советского поколения, советского воспитания. В те времена часто в литературе звучала такая тема — тема моральной победы героя. Героя могли убить, но, тем не менее, он погибал не покоренным, он погибал, не изменив себе. Если этому придать религиозный контекст.… Ну, собственно, взять жития святых мучеников. Ведь они же погибают! Ведь их же убивают страшно, жестоко, мучительно. И, тем не менее, конец у житий подобных, у житий мучеников, у житий преподобных, он счастливый, этот конец. Потому что на земле жизнь временная, а там — вечная. И вот как раз эта тема в моих текстах часто звучит. То есть, человек вроде бы кажется несчастным, а на самом деле он счастлив, потому что он одержал самую главную победу, которую может одержать человек — остаться собой, остаться с Богом, обрести рай.

А. Митрофанова

— Спасибо за такой ответ. Мне приятно слышать, что речь идет о победе совершенно другого такого свойства. А про «Русалочку»… Если бы, понимаете, если бы мы в детстве читали не редуцированный вариант, а вот этот настоящий, то в сознании многих современных женщин не было бы этого крена, очень серьезного, связанного с тем, что любовь это обязательно жертва, и я буду счастлива только в том случае, если мне будут делать больно. Знаете, такое мазохистское восприятие жизни, оно же закладывается сказками. И по поводу «Русалочки» современные психологи очень возмущаются. Если бы они знали ее в подлинном варианте, я думаю, что разговор был бы совсем другой.

Мон. Евфимия Пащенко

— Вы знаете, на самом деле была еще другая книга, которую многие из нас читали, особенно люди более старшего поколения, чем мы с вами. Это «Хижина дяди Тома».

В. Емельянов

— Прекрасная книжка.

Мон. Евфимия Пащенко

— Там же та же самая тема. Нам говорили, что дядя Том — это безответный забитый холуй, холоп. Который позволяет себя обижать, унижать, который позволяет себя убить. Но на самом деле это истинный христианин. И вот, кстати, глава, в которой плантатор Легри, последний хозяин дяди Тома, предлагает дяде Тому выбор — либо мучительная смерть от рук его слуг Сэмбо и Квимбо, либо предательство. Дядя Том должен выдать местонахождение двух бежавших рабынь, он знает, где спрятались женщины. Они спрятались на чердаке дома Легри. Но он отказывается их выдать. И вот эта глава о гибели дяди Тома, она носит заглавие «Победа», и эпиграфом к этой главе, он правда выпускался в советское время, слова: «Благодарение Богу, давшему нам победу». Вот ведь как! «Хижину дяди Тома» мы все читали. Понятно, что нам не говорили об этом — что эта книга религиозная, что речь идет о моральной победе. Но ведь на подсознательном уровне это так. Да, нас воспитывали на других книгах, но, тем не менее, та же тема — моральной победы героя. Купить себе жизнь ценой предательства, или «сам погибай, а товарища выручай». Скажем так, хотя бы. Ну, а что касается этого садомазохистского отношения к жизни — понимаете, это такой род самолюбования, самопозерства.

А. Митрофанова

— Кстати, точно, да.

Мон. Евфимия Пащенко

— Корчить из себя мученицу, корчить из себя страдалицу, возбуждать к себе интерес сострадания — это актерство, это игра. Не более того. То есть Русалочка здесь, поверьте, не причем. Абсолютно не причем. Это просто игра. В свое время святитель Игнатий Брянчанинов очень нелицеприятно высказался о женщинах. Но понимаете, отчасти он был прав, потому что в женщинах с особенной силой проявляются три страсти — тщеславие, сладострастие и лукавство. Последней прикрываются две первые. Действительно, лукавство.

А. Митрофанова

— Монахиня Евфимия Пащенко — писательница, врач, сегодня в программе «Светлый вечер» на радио «Вера». Мы продолжаем разговор о книгах. О сказках мы уже поговорили, теперь пора переходить, я думаю, к иным жанрам, которыми вы пользуетесь, владеете. Вы пишете детективы и фантастику, верно?

Мон. Евфимия Пащенко

— Да, детективы и фэнтези.

А. Митрофанова

— И фэнтези, все-таки фэнтези. Монахиня, которая пишет детективы — это такой отец Браун у вас, да?

Мон. Евфимия Пащенко

— Нет, это не отец Браун. И собственно, я пишу детективы, но героями этих детективных историй являются отнюдь не монашествующие люди, а православные, и не только православные. Ну это, скажем так, детективные истории из жизни богоспасаемого града Михайловска. Вообще, я не думала, когда начинала их писать, что это разовьется в целый краеведческий детективный сериал, который сейчас насчитывает около десятка текстов. Собственно, первый рассказ, он назывался «Свидетели», был о том, как некая православная женщина Нина Сергеевна, врач, между прочим, которая пописывает статейки и рассказики для михайловского епархиального вестника. Некоторые ошибочно отождествляют эту Нину Сергеевну со мной, на самом деле, это скорее шарж на меня. Решает расследовать историю о гибели священника, во время гонений на веру. Священник на допросе признался, что он организовал в селе антисоветскую группировку, усилиями которой в этом же самом селе была устроена антисоветская сходка. И вот священник был арестован после этой сходки, и погиб в лагерях. Дальше она опрашивает нескольких людей, которые либо знали этого священника, либо слышали о нем от своих родителей. И выясняется совершенно другая история. Хотя, казалось бы, — да, мученик, организовал сопротивление безбожной власти. А история-то в другом. История о том, как священник, которого не любили в селе, над которым издевались — он пил, — защитил арестованных крестьян. Сходку устроили крестьяне, священник в ней не участвовал, он не имел никакого отношения к этой сходке. Но он объявил себя организатором этой сходки, надеясь, что тогда крестьян отпустят, он решил взять вину на себя. Взять на себя вину людей, которые его обижали, которые его притесняли, которые его не любили. Это подвиг. Но это подвиг другого рода. Может быть, даже больше, чем тот, который изначально представлялся Нине Сергеевне. Потому что человек не просто пошел на смерть за друзей, он пошел на смерть за тех, кто был его врагами, и кто относился к нему враждебно. Дальше была целая серия еще рассказов и повестей, даже была такая трагикомическая повесть «Отравленный источник», о том, как Нина Сергеевна вместе со своим бывшим коллегой, а ныне священником отцом Александром, пыталась устроить на острове Лихострове, который находился рядышком, через реку от города Михайловска, на самом деле это Кегостров, это реальный остров, — она пыталась организовать там приход. Дело в том, что у священника и у Нины Сергеевны были не столько планы просветить светом Христовой веры тамошних жителей, не столько спасти их от поголовного пьянства и отчаяния. Потому что на Лихострове у жителей не было работы, там лесозавод закрылся, народ спивался. Это реальная история, из жизни.

В. Емельянов

— Это наша реальная жизнь в принципе.

Мон. Евфимия Пащенко

— Да. Но почему «Отравленный источник»? Дело в том, что это произведение является таким своеобразным полемическим ответом на повесть одной моей современницы, знакомой православной писательницы, которая называлась «Святой источник». Где две женщины решали все свои личные духовные проблемы, найдя святой источник, заброшенный в селе. А здесь источник отравленный. Да, там фигурирует легенда о чудотворном источнике, но речь совсем о другом. Что это за отравленный источник? А это сердца. Сердце Нины Сергеевны, и сердце отца Александра. Ведь они радели не о том, чтобы на Кегострове люди вернулись к Богу, люди обратились к Богу, люди наконец обрели смысл, надежду жизни. Они радели о собственной выгоде. А из отравленного источника течет отравленная вода. И из сердца, в котором кишат страсти, ничего доброго не выйдет. Это опять-таки известные слова Спасителя, что из сердца человеческого извнутрь исходит скверна. Греховные страсти — вот отравленный источник.

В. Емельянов

— Матушка, скажите, пожалуйста, а вам не предлагали написать сценарий, экранизировать ваши книги? Потому что вы рассказываете эти истории и пишете эти истории удивительные, а у нас же телевидение очень падкое на такие штуки. (Смеются.)

Мон. Евфимия Пащенко

— Ну, буду надеяться, с Божьей помощью, что когда-нибудь найдется человек, который сделает сериал по детективным историям этим, именно на реалиях города Архангельска. Я буду на это надеяться. Если Господу угодно, может быть найдется такой продюсер.

В. Емельянов

— У меня вот еще такой вопрос — скажите, пожалуйста, вот вы врач. И, тем не менее, вы занимаетесь таким серьезным писательским трудом, творчеством. А вот врач, на ваш взгляд, это творческая профессия?

Мон. Евфимия Пащенко

— Конечно. Я так считаю.

В. Емельянов

— Я тоже так считаю. А вы почему так считаете? (Смеются.)

Мон. Евфимия Пащенко

— Я так считаю, потому что работа врача, даже поликлинического, в идеале — это работа художника. Работа писателя, да. То есть когда к человеку применяешь индивидуальный подход. Это не значит, что я каждого больного лечу с учетом всех его особенностей. На приеме и времени нет. Но при сборе анамнеза, при осмотре, естественно учитываешь особенности личности этого человека, организма этого человека, возраст, аллергологический анамнез, сопутствующие заболевания, и тогда…

В. Емельянов

— Это у вас так прием — я прошу прощения, перебиваю, прием тогда должен полтора часа на одного человека длиться. А как вы справляетесь за эти 12-15 минут теперь положенных?

Мон. Евфимия Пащенко

— Навык, навык. У меня же большая практика, у меня большой стаж.

В. Емельянов

— Это правда, да.

Мон. Евфимия Пащенко

— Поэтому естественно, что я обращаю внимание на детали. То есть здесь приходит на помощь опыт старых врачей. Которые умели ставить диагноз больному при виде того, как он держится, как входит в кабинет, как он выглядит, как он говорит. Кстати, этот метод до сих пор во многих случаях работает. И бывает, что когда задаешь человеку вопросы, касаемые течения его заболевания, то оказывается, что причины их духовные. Нет, речь идет вовсе не о том, что за тот или иной грех человека постигает то или иное заболевание. Но, вы знаете, я люблю этот пример из жизни святителя Луки Войно-Ясенецкого, он хрестоматийный. Когда к нему на прием пришла молодая девушка, хирург, его коллега, и сказала, что ее мучает неврастения, они описала симптомы этого заболевания — да, всё сходилось. Жить не хочется, тоска, желания нет ничего делать. Но святитель Лука, он был мудрым человеком. Он спросил ее, очень странный вопрос он ей задал — это был вопрос о том, чем она живет? Какие у нее жизненные интересы? Выяснилось, что интересы сводятся к двум вещам — прежде всего хирургия, и немножко искусство. Это видимо она добавила из деликатности. И святитель Лука воскликнул: «Как? Вы живете только хирургией? Но так же нельзя!» Понимаете, трагедия людей зачастую в том, что они уходят в свою болезнь, уходят в свои житейские проблемы, утопают в них. Они не пытаются изменить ситуацию, они не пытаются отвлечься, развлечься, не пытаются выбраться вот из этого болотца, из-под этого одеяльца, куда они спрятались и дрожат. Я не говорю сейчас о самом главном — о том, что они не спешат пойти в храм, помолиться, исповедаться, причаститься. Это самое главное, и этого тоже нет.

А. Митрофанова

— Бывает, что человек приходит в храм, исповедуется, причащается, а лучше ему не становится. Вот то, что вы описали словом «болотце», наверное, есть и более сильные определения — ад внутри, например.

Мон. Евфимия Пащенко

— Да, это насколько я помню, у Ричарда Баха в «Чайке по имени Джонатан Ливингстон». Ад, который ты создал внутри себя.

А. Митрофанова

— Совершенно верно. И вы знаете, мы так или иначе — люди, живущие в ритме мегаполиса, большого города — периодически ощущаем в себе это состояние. И это вещи, которые, как мне кажется, они не всегда решаются приходом в храм. Они иногда требуют вмешательства профессиональных врачей. И мудрые священники как раз таки не отрицают то, что на помощь им могут приходить и психологи, и невропатологи, профессиональные специалисты в этом смысле. Но исповедь и причастие, безусловно, это основа жизни для всякого человека, который считает себя христианином или хотел бы таковым быть. Но все-таки нужно, мне кажется, какой-то баланс соблюдать. То, что вы при этом врач, мне это так интересно. Ваши пациенты знают о том, что у вас такая духовная жизнь? Что вы книги пишете?

Мон. Евфимия Пащенко

— Практически нет. Я не афиширую это.

А. Митрофанова

— То есть вы принимаете пациентов в медицинской форме?

Мон. Евфимия Пащенко

— Конечно, конечно!

А. Митрофанова

— В медицинском облачении, я чуть не сказала.

Мон. Евфимия Пащенко

— В белом халате, с молотком в руке. Конечно!

В. Емельянов

— Зачем молоток-то? Я никак не пойму.

Мон. Евфимия Пащенко

— А невролог же рефлексы проверяет.

В. Емельянов

— А надо, чтобы было что? или чтоб чего не было?

Мон. Евфимия Пащенко

— Ну, это уже нюансы осмотра. Но суть в том, что неврологу полагается молоток. Это единственный врач, который может пациента на приеме молотком побить. (Смеются.) Молоток у меня интересный, я его жалко не принесла. Там я еще гравировку на ручке сделала смешную, народ смотрит, улыбается. С одной стороны «Мы кузнецы, и дух наш молод», с другой «Куем мы счастия ключи». (Смеются.)

А. Митрофанова

— Мне бы хотелось вернуться к теме, которую мы с вами в предыдущем вопросе затрагивали. Вы пересказывали фабулу вашей истории про Нину Сергеевну. А я смотрела как раз заголовок «Ревнитель истины, или не зная броду» — ваш рассказ прозаический, где описывается ситуация с игуменом Геннадием, в миру Юрием Плотниковым, который по стилистике своей напомнил мне то, о чем вы говорите. Человек в сане, он монах, при этом, как вы черным по белому прописываете — искал он не монашеской жизни, а искал быстрого продвижения по карьерной лестнице. Вы сами монахиня, вы пишете о таких вещах. Вот только что вы рассказывали историю про священника, который искал тоже не… Как это сказать? — не пастырского служения, а чего-то совсем другого. Вам, простите, ничего не высказывают за такие вещи? Когда вы всё это начинаете писать?

Мон. Евфимия Пащенко

— Бывает, я слышала такие отзывы. Но дело в том, что это всё зависит от степени адекватности читателя. Потому что самая беспристрастная книга, в которой показаны немощи верующих — это Священное Писание, это Ветхий и Новый Завет. Где мы видим на протяжении всего Ветхого Завета, как народ, избранный Богом, постоянно от Бога отрекается, предает Его, предается разным грехам, большим и маленьким. А кончается всё это известно чем — убийством воплотившегося нас ради и нашего ради спасения Сына Божия. Это страшно, вот где страшно! Между прочим, на этот сюжет, на сюжет как раз казни людьми Спасителя, написано два замечательных произведения. Точнее, одно, а второе входит в состав другого произведения крупного, всем известного. Я говорю о романе Достоевского «Братья Карамазовы», где есть глава «Легенда о Великом инквизиторе». Когда Христос приходит снова в мир, и оказывается в застенках инквизиции. Инквизитор ему говорит: «Зачем ты пришел?»

А. Митрофанова

— «Мы тут без тебя всё очень хорошо устроили».

Мон. Евфимия Пащенко

— «Мы уже всё решили, мы уже без тебя правим бал, а ты нам не нужен». И есть второе произведение, более тенденциозное, это «Второе распятие Христа» протоиерея Валентина Свенцицкого. Где Христа Спасителя распинают вскоре после Светлого Христова Воскресения. Православные христиане, между прочим. То есть… Нет, понимаете, я не считаю, что в этих текстах есть критика или осуждение верующих — нет. Любой мало-мальски адекватный человек встречался с так называемыми и «плохими» верующими, которые подают соблазн своим единоверцам, и глядя на которых…

А. Митрофанова

— Тем более, иноверцам.

Мон. Евфимия Пащенко

— …люди неверующие говорят: «Мы в храм не пойдем, потому что там такие люди!». Впервые из современных православных писателей эту тему поднял Крупин в рассказе «Марусины платки». Там описана женщина, — есть такой термин «церковная ведьма» — он пошел еще из древней церкви. Это пресловутые злые старушки, которые встречают каждого человека, бредущего в храм, и встречают они его отнюдь не приветливо, а набрасываются на него, начинают его осуждать, начинают его тыкать — что так не так, то не то… И у Крупина как раз такая женщина в его рассказе — ей показано, сколько людей из-за того, что она их вот так встретила, не пришли к Богу. Но дело в том, что есть еще одна тема. Вот то, о чем я пишу, оно практически не поднимается в современной православной литературе, эта тема, и зря. То, что в церкви находятся отнюдь не ангелы, там находятся люди. И придя в храм, можно встретить самых разных людей. Ведь не зря церковь называют духовной врачебницей. А придя во врачебницу, ну в поликлинику, прежде всего, встретим больного. У меня действительно есть рассказ, где и верующие, и священнослужители выписаны с изрядной долей иронии. Но это не зря. Вот вы упомянули игумена Геннадия. А я вспомню еще более такого персонажа яркого и колоритного, он является героем нескольких моих рассказов. Это отец Анатолий Дубов, которого сослужители назвали «отец Дуболом». Вот это страшная фигура.

А. Митрофанова

— Про этого персонажа давайте поговорим во второй части нашей программы.

Мон. Евфимия Пащенко

— Хорошо.

В. Емельянов

— Мы напоминаем, что вы слушаете программу «Светлый вечер». В студии Владимир Емельянов и Алла Митрофанова. И «Светлый вечер» сегодня вместе с нами проводит литератор, врач, монахиня Евфимия. Вернемся через минуту.

А. Митрофанова

— Еще раз добрый вечер, дорогие слушатели! Владимир Емельянов, я, Алла Митрофанова. И в «Светлом вечере» на радио «Вера» монахиня Евфимия Пащенко, писательница, врач-невролог, человек, который, будучи в постриге, вы работаете в обычной поликлинике, и там принимаете людей. А еще пишете очень любопытную прозу.

В. Емельянов

— А вот у меня вопрос.

А. Митрофанова

— Подожди, давай мы про Дуболома. Про Дуболома очень хочется поговорить.

В. Емельянов

— Про Дуболома обязательно. Давай.

А. Митрофанова

—Вы начали рассказывать об одном из героев нескольких ваших рассказов по прозвищу Дуболом. Пожалуйста, давайте вернемся к этой теме. Очень уж интересно, что вы там придумали такое? Или из жизни взяли?

В. Емельянов

— Это, Аллочка, специально, чтобы книжку не читать. А так она просто послушала…

А. Митрофанова

— Тизер.

В. Емельянов

— Тизер, да.

Мон. Евфимия Пащенко

— На самом деле, это очень такой персонаж колоритный, но одновременно отталкивающий. Здесь не раз упоминалось, и я еще раз напомню, что я занималась много краеведением у себя на родине. Даже написала книгу о северных женских монастырях, то есть о дореволюционных монастырях архангельской и вологодской епархии. Так вот, мне достаточно тяжело видеть, как разрушается на моих глазах старина архангельская, в том числе церковная, как уничтожается память. К этой теме я шла давно. У меня есть еще один рассказ, «В Рождественскую ночь» — там собственно об этом же. В храме меняется настоятель, и новый настоятель начинает под предлогом того, чтобы навести в храме порядок, придать ему благолепный вид, начинает уничтожать старую церковную утварь, старые книги — то есть всё, что связано с памятью о людях, которые здесь в этом храме служили, в том числе и в годы гонений. Но отец Анатолий Дубов это более отталкивающая фигура, это человек, который уничтожает прошлое, уничтожает память о прошлом, просто ради того, чтобы сделать карьеру, чтобы выслужиться перед начальством, как он думает. Но, кстати, Михайловский и Наволоцкий владыка Михаил, который тоже фигурирует в рассказах про отца Анатолия, он против таких действий священника. И в общем-то, отец Анатолий, уничтожая очередную реликвию, связанную как раз со стоянием за веру его потомков, его предков, он вместо благодарности от владыки, он получает наказание. Потому что владыка Михаил понимает — нельзя рушить память, наоборот. Вот есть у меня такой рассказ, он называется «Крест», где отец Анатолий из карьерных соображений отправляет на свалку крест со старого Спасо-Преображенского собора. И в этом рассказе выясняется — журналист проводит расследование — что этот крест в 20-е годы, когда были закрыты все храмы Михайловска, был единственным в городе церковным крестом. Единственным крестом, который стоял на куполе храма, хотя храм был сам закрыт. Вот такой символ непобедимой веры. Вера выстояла. И многие жители Михайловска вспоминали, журналист собрал воспоминания, что они, глядя на этот крест, утешались — понимали, что торжество сил безбожия не будет вечным, оно пройдет. Ведь крест устоял, и вера устоит.

В. Емельянов

— Я хотел поинтересоваться — матушка, а как церковное начальство к вашему литературному творчеству относится, не журит?

Мон. Евфимия Пащенко

— Благосклонно. Покойный владыка Архангельский и Холмогорский Тихон Степанов дал письменное благословение на издание ряда моих книг, и краеведческих, и сборников в последующем прозы. Ну, и, кроме того, книги мои проходят церковную цензуру, то есть они имеют гриф издательского совета Московской Патриархии.

А. Митрофанова

— Даже те книги, которые написаны в жанре фэнтези?

Мон. Евфимия Пащенко

— Ну, дело в том, что книг в жанре фэнтези, скажем так, у меня нет, пока нет. Есть несколько текстов, которые да, действительно написаны в этом жанре. Но дело в том, что касаемо фэнтези, я скажу так. Когда мы говорим фэнтези, православные люди обычно вспоминают Клайва Льюиса. Другие вспоминают еще Джона Толкиена. А я, собственно, свои фэнтези опыты вывожу из творчества третьего писателя, который творил и в жанре фэнтези, и в жанре сказки, и в жанре романа реалистического. Я говорю о предшественнике Клайва Льюиса и Джона Толкиена, о человеке, который обратил к вере Клайва Льюиса. Точнее сказать, Клайв Льюис уверовал, прочитав одну из его книг. Я говорю об английском писателе Джордже Макдональде. Обычно знают его книгу «Принцесса и гоблин», есть мультфильм по ней. Но у него есть удивительный роман «Сэр Гибби», продолжение его менее известного «Доналд Гранд». Я не встречала в православной литературе, кроме Библии, конечно, вот такого тонкого, яркого, точного описания встречи человека с Богом. Вот то, что явилось пророку Илие — ему явился Господь не в буре, не в вихре, а в «гласе хлада тонка». Вот у Джорджа Макдональда есть такой эпизод в его книге, когда главный герой, мальчик немой, Гилберт, встречается с Богом, ощущает Божье присутствие на вершине горы. Ребенку открывается Бог. Я думаю, что Макдональд описал свой личный опыт, такого не придумать.

В. Емельянов

— Скажите, пожалуйста, а вы издаетесь под псевдонимом или…

Мон. Евфимия Пащенко

— Под настоящим именем — монахиня Евфимия Пащенко. Под монашеским.

В. Емельянов

— То есть, не прячетесь, так сказать.

Мон. Евфимия Пащенко

— А зачем?

В. Емельянов

— Вы знаете, матушка Евфимия, вот что еще мне хотелось спросить. Смотрите — Антон Павлович Чехов, Михаил Афанасьевич Булгаков, Григорий Израилевич Горин, Аркадий Арканов. Если мы возьмем поэзию, то Александр Розенбаум. Врач и писатель, врачи и поэты. Вот почему — или это только мое какое-то воспаленное воображение позволяет мне говорить, что…

А. Митрофанова

— Нет-нет, я вот сижу и об этом же думаю.

В. Емельянов

— … очень многие оставляют свою профессию, скажем так, даже не профессию, а работу, потому что врач… Вот я, кстати, с Александром Розенбаумом очень много лет тому назад на эту тему говорил в одной из радиопрограмм, в Петербурге это было дело. И он тогда сказал, что врач, даже если он не занимается врачебной практикой, эти навыки в нем есть, они в нем не умирают. «Поэтому я реально могу, — он говорит — провести реанимационные мероприятия, для меня это не проблема». Вот почему очень много творческих людей выходит из врачебной профессии?

Мон. Евфимия Пащенко

— Я бы назвала еще одно имя, имя Арчибальда Кронина. Дело в том, что как раз в его произведениях, недавно был опубликован еще один его роман, «Мальчик-менестрель» ЭКСМО издало. Это история о человеке, который стал священником, впоследствии этот священник пал, утратил веру в Бога, потом вернулся к Богу. И там есть тоже ярчайшее, удивительное описание, аналогичное такому же из жития преподобной Марии Египетской. Когда этот священник, уже расстрига, он пытается войти в храм, и не может, Господь не пускает его. Ему это удается, после покаяния. Почему врачи часто являются творческими личностями?

В. Емельянов

— Да.

Мон. Евфимия Пащенко

— Ну, существует на этот счет много мнений. Например, такое, что врачи много видят, встречаются с разными житейскими ситуациями, с разными людьми. И потом зачастую воплощают свой медицинский опыт в творчестве. Мы знаем пример такого творчества, это «Записки юного врача» Михаила Булгакова, и ряд рассказов Антона Павловича Чехова, где как раз явно врачебные случаи описаны. Но мне кажется, здесь речь еще о другом. Да, кстати — Конан Дойль! Конан Дойль, это же тоже знаковая фигура.

В. Емельянов

— Конечно!

Мон. Евфимия Пащенко

— Для понимания того, почему врачи зачастую становятся писателями. Может быть, так — у врачей развита способность замечать, подмечать. Обострено видение окружающего мира. Они смотрят на это со стороны, не погружаясь в этот мир, не погружаясь в быт. То есть, может быть да, действительно это проще понять на примере Конан Дойля, который выдумал своего Шерлока Холмса не на голом месте. Прообразом Шерлока Холмса был врач. Вот как раз врач старой школы, который по походке, по повадкам, по голосу, по виду больного ставил диагноз. В те времена еще не было ни томографа компьютерного, ни УЗИ, то есть диагноз врач ставил в основном вот так — осмотр больного, и разговор с ним, и наблюдение за больным. Вот возможно да, врачебная наблюдательность. Кроме того, в медицине, в медицинской среде, считалось, что врач должен быть высокообразованным человеком. Вот это сейчас утрачено, о чем я буду говорить, но когда-то это тоже считалось одним из качеств, необходимых для врача. Врач должен был уметь поддержать беседу с больным, он должен был иметь широкий кругозор для того, чтобы установить контакт с больным, более доверительные отношения. То есть, если перед ним был человек той или иной профессии, врач должен был сделать так, чтобы добиться максимального понимания между ним и больным. То есть, это образованность, это широкий кругозор, это умение держаться. А если мы возьмем Гиппократа, если мы возьмем его этику врачебную, то, в общем-то, да, это сейчас утрачивается потихонечку. Но врачи в идеале, и это и в древние времена было, и в 19-м веке — они составляли интеллектуальную элиту.

А. Митрофанова

— Монахиня Евфимия Пащенко, писательница, врач-невролог, сегодня в программе «Светлый вечер» на радио «Вера». Сижу, слушаю вас и вспоминаю роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, где понятно, почему главный герой врач. Это позволяет ему пройти через Гражданскую войну, через перипетии, там целый ряд перипетий, оставаясь наблюдателем и человеком, сопереживающим тем людям, которые встречаются ему на жизненном пути, не становясь им судьей, не вынося им вердиктов. То есть, это человек, который при этом, мы помним по роману, что он пишет стихи, очень хорошие, которые конечно, перу Пастернака принадлежат. Но вместе с тем, он человек, который тоже одарен словом, и он делает это очень хорошо. Так вот, это сочетание — писатель и врач — это, мне кажется, вообще, если так можно сказать, онтологическое родство в этом есть. Простите за высокий стиль. Вот вы киваете, судя по всему, со мной в чем-то согласны. (Смеется.)

Мон. Евфимия Пащенко

— Конечно, согласна. Но простоя я сейчас параллельно с вами вспоминаю другого врача, даже двух врачей. Один из них — это Ионыч из хрестоматийного рассказа Антона Павловича Чехова. Но, согласитесь, там же описан падший врач. Врач, который превратился из врача в рвача, врач, который стал мещанином, врач, который опустился, пал, с той духовной высоты, с нравственной высоты, на которой он должен был бы находиться, до уровня обывателя. А еще мне вспоминается другой врач (смеется), менее известный. Это герой повести Пола Гэллико «Томасина». Многие, я думаю, читали эту историю. Это история о ветеринаре, который утратил веру в Бога, и превратился из целителя животных в их убийцу. Гениальное произведение.

А. Митрофанова

— Врачи бывают разными, вы хотите сказать.

В. Емельянов

— Конечно.

Мон. Евфимия Пащенко

— Просто, понимаете, это всё опять же связано с тем, ради чего и во имя чего живет человек. Ради чего и во имя чего он творит. Что он воплощает в своей жизни и в своем творчестве.

В. Емельянов

— Как-то в коридоре одной из больниц, где мне выпала честь в прошлом году провести три недели с половиной, я услышал от одного из коллег, если можно так выразиться, как кто-то ему говорил: «Ой, вот этот доктор, вот этот доктор замечательный, это врач от Бога!». На что мой однопалатник сказал: «А других врачей и быть не должно». И вот эта фраза мне как-то очень запала, я над ней еще какое-то время в температуре, в бреду пытался размышлять. Действительно, наверное, может быть, это так и есть. Настоящий врач должен быть врачом от Бога. Потому что, я вот ту старую медицинскую школу, о которой вы, матушка, говорите, я ее просто на примере своей мамы наблюдаю. Потому что она у меня уже в довольно серьезном возрасте, но она врач… Она, во-первых, сама олицетворяет эту старую медицинскую школу московскую, а во-вторых, она еще училась у тех, кто учился до войны, Великой Отечественной, и т.д. Сейчас очень нечасто можно наблюдать врачей, действительно в таком идеальном понимании, когда врачу интересен сам пациент. И в связи с этим он может совершенно нестандартные ходы по лечению предложить своему пациенту. Ну просто, не относится к нему как к куску болящей плоти, а смотрит внутрь этого человека.

А. Митрофанова

— Володя, для этого время нужно. Время, которого сейчас, если к примеру, у молодого врача нет такого опыта, как у нашей сегодняшней гостьи. Как за 15 минут определить, вглядеться в душу человека?

В. Емельянов

— Я предлагаю этот вопрос задать высокопоставленным сотрудникам министерства здравоохранения.

А. Митрофанова

— Это такая проблема, мне кажется.

Мон. Евфимия Пащенко

— Знаете, мне тоже с такими врачами посчастливилось. Я видела подобное отношение к больным на примере своих родителей — Пащенко Владимира Петровича и Галины Серафимовны, моих отца и матери. И бабушки, Надежды Ивановны.

В. Емельянов

— Она тоже врач была?

Мон. Евфимия Пащенко

— Она была оперирующим хирургом. И собственно, она учила меня писать, не будучи писателем.

А. Митрофанова

— Ого! То есть у вас династия во всех смыслах — и в медицинском таком аспекте вы продолжаете дело…

Мон. Евфимия Пащенко

— Династия во всех смыслах. Я врач в третьем поколении, если не в четвертом. То есть медицинская наша династия восходит к крепостному праву, когда дед моего деда, Афанасием его звали, был крепостным фельдшером при рязанских помещиках Матеевых. Вольноотпущенник потом.

В. Емельянов

— Ой, как интересно!

А. Митрофанова

— Здорово!

Мон. Евфимия Пащенко

— Понимаете, кроме фотографии этого человека, и дедушкиных кое-каких рассказов, ничего собственно не сохранилось о нем. То есть я ничего так не могу особо рассказать. А вот что касается родителей — да, они меня учили, в общем-то, благодаря им я и стала-то врачом. Что касается бабушки, вот этой, Надежды Ивановны Батыгиной, у меня еще были другие дедушка и бабушка замечательные, по материнской линии, которые меня к чтению книг приохотили. Вот я всегда очень тепло вспоминаю своего дедушку Серафима Николаевича Герасимова, благодаря ему тоже я стала писать. И вот бабушку Надежду Ивановну Батыгину, хирурга, она работала в больнице Водников в нашем городе, была педагогом, оперирующим хирургом, и славилась умением выхаживать больных.

А. Митрофанова

— Выхаживать в каком смысле? Поднимать с одра?..

Мон. Евфимия Пащенко

— Тяжелых, послеоперационных… Да, да. То есть в ее работе большое значение имел уход за больным. И психологическая работа, как бы я сказала сейчас. То есть, когда даже для тяжелобольного, она находила такие слова, которые позволяли ему захотеть снова жить. Даже если какие-то функции его организма после операции были нарушены.

В. Емельянов

— Это же еще хорошим психологом надо быть.

Мон. Евфимия Пащенко

— Да, да. Это была удивительная женщина, она тоже писала рассказы из своей практики, которые были опубликованы небольшой книжечкой после ее смерти.

А. Митрофанова

— Когда заходит речь о таких династиях, о врачах и о традиции, которая куда-то очень глубоко корнями уходит, на ум приходит, как ни крути, апостол Евангелист Лука, который тоже, безусловно, писатель, и тоже врач, и который, наверное, небесный покровитель всех людей, которые идут этим путем, пытаются идти. И конечно, замечательно, что есть такие примеры и в нашей культуре. Люди, готовые тратить свое время и внутренние силы на то, чтобы вглядеться в другого человека. Это же не всегда просто. Особенно в 21-м веке.

В. Емельянов

— Сейчас это уже становится, мне кажется, невозможным. Матушка, а мне знаете, хотелось бы задать такой вопрос. Смотрите, вы получаете диплом, вы терапевт, насколько я понимаю, по врачебной специальности?

Мон. Евфимия Пащенко

— Да.

В. Емельянов

— И казалось бы, молодая девушка, перспектив, наверное, море. Только что закончен институт, и, по всей видимости, неплохо, можно остаться в городе, можно уехать в Москву, можно уехать не в Москву, в Ленинград можно поехать жить и работать. Вы приходите работать терапевтом в дом престарелых.

Мон. Евфимия Пащенко

— Да, в пригородный дом престарелых, точнее, в дом престарелых, который располагался между двумя городами — Архангельском и Новодвинском.

В. Емельянов

— Почему?

А. Митрофанова

— То есть вы туда еще и ездили каждый день?

Мон. Евфимия Пащенко

— Каждый день на автобусе, но это нормальное явление.

А. Митрофанова

— А почему, действительно? Володин вопрос, он ведь в чем — блестящие перспективы могли открыться вам, тем более, вы из династии медиков. Мотаете головой. — Не могли?

Мон. Евфимия Пащенко

— Нет, дело в том, что в те времена существовало распределение. Человек, который кончал мединститут, должен был ехать на три года в деревню, и там работать. Об этом сейчас практически не знают, поэтому вот такой странный вопрос.

В. Емельянов

— А я забыл совсем.

Мон. Евфимия Пащенко

— Было распределение, принудительное. А это был пригородный дом престарелых. Можно сказать, что это было промыслительно, что я оказалась там по распределению, потому что один из лучших своих рассказов, точнее два рассказа — один из лучших, и второй еще — я написала на сюжеты, которые там были почерпнуты, оттуда, из этой практики. Это, прежде всего, рассказ «Колыбельная Христу» — о сумасшедшей старушке, которая на Рождество Христово, еще в те времена, когда об этом празднике нельзя было говорить, спела колядку. Это, собственно, была ее предсмертная лебединая песнь. Она сумела каким-то чудом уйти из закрытого крыла третьего этажа, где находились больные, подобные ей, с нарушением психики. Спустилась вниз, где другие пациенты дома престарелых устроили такой импровизированный концерт, и спела эту колядку на украинском языке «Спи, Иисусе, спи». Трагическая колядка достаточно. И эта история описана глазами врача, который видел это. А через два дня после выходных, когда этот врач приехал снова на работу в дом престарелых, он узнал, что старушка та умерла. То есть это было такое предсмертное свидетельство, и одновременно, для врача, для рассказчика — это событие стало началом пути к Богу.

А. Митрофанова

— Это ваша история?

Мон. Евфимия Пащенко

— Нет. Не моя. Я к тому времени уже крестилась.

А. Митрофанова

— А как случилось, что вы решили постриг принять, и как ваши родители, к примеру, на это отреагировали? Не надо спрашивать? Не надо.

В. Емельянов

— Можно тогда я вопрос задам? Смотрите, вот прослеживается, матушка… Вот о чем я хотел спросить. Нет, не так. Матушка, вот еще какой вопрос есть у меня к вам. Прослеживается некая такая очень долгая-долгая-долгая-долгая такая… Я не знаю, как сказать?

Мон. Евфимия Пащенко

— Линия? (смеется).

В. Емельянов

— Линия, да, но она то ли по возрастающей…

Мон. Евфимия Пащенко

— Траектория?

В. Емельянов

— Траектория, да! Спасибо вам большое. Траектория. Сначала вы терапевт в пригородном доме престарелых, но сейчас в круг ваших профессиональных медицинских интересов входит такая наука, насколько я понимаю, не очень развитая еще здесь у нас в нашей стране, как геронтология.

Мон. Евфимия Пащенко

— Да, действительно, это было. То есть в студенческие годы я действительно занималась изучением долгожителей на европейском севере России. Эту тему подсказал мне мой отец, Владимир Петрович Пащенко, который занимался этой темой, опубликовал ряд научных работ по ней, и у меня они есть. Но дело в том, что у меня немножко другой склад ума. Из меня, возможно, вышел бы ученый, но все-таки наклонности писательские взяли верх.

А. Митрофанова

— Одно другому мешало, да? (Смеется.)

В. Емельянов

— Для ученого не хватило усидчивости? Или вы… фантазерка, скажем так, если конечно, так можно сказать про монашеский сан.

Мон. Евфимия Пащенко

— Ни то, ни другое. Просто дело в том, что, возможно, я человек, который не ищет проторенных путей. Я пошла своим путем. И у меня есть научные работы краеведческого плана. Ну вот, в частности, эта книга о женских монастырях — это беллетризованная монография, там я собирала по архивам данные, то есть там четыре архива задействовано, в том числе (нрзб), и это была научная работа. И был у меня ряд научных статей про монастыри, про медицину в женских монастырях, допустим. Различные работы по социальной структуре женского монашества на севере России. То есть, меня больше увлекала эта тема, она была мне родней. Ну, а потом я так плавно перешла с этого уже направления на писание беллетристики. То есть, достаточно много жанров, в которых я могу писать — от научной книги до детской сказки.

В. Емельянов

— Спасибо!

А. Митрофанова

— Монахиня Евфимия Пащенко — писательница, врач-невролог, из Архангельска, была сегодня в программе «Светлый вечер» на радио «Вера».

В. Емельянов

— Мы прощаемся с вами. В студии были Владимир Емельянов и Алла Митрофанова. До новых встреч!

Мон. Евфимия Пащенко

— До свидания!

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (6 оценок, в среднем: 4,17 из 5)
Загрузка...